Проданная Истинная. Месть по-драконьи

1. Сорванный брак

Алтарные цветы уже пожухли и осыпались, свечи выгорели наполовину, а в храме стоял неуловимый гул. Отец метался по храму взбесившимся кайраном, время от времени кидая на меня яростные взгляды. Мама заламывала руки в окружении моих многочисленных тёток. Храмовник сохранял спокойствие, но, когда кто-то из гостей повышал голос, точил свадебное печеньице, прикрываясь алтарной чашей.

Гости давно утомились от ожидания и время от времени бродили по храму и прихрамовому саду, болтая и тихо посмеиваясь над семьей Фьорре, которая уж больно высоко взлететь думала. А её вон как больно по носу щёлкнули.

— Бедная девочка, — шипели по углам.

— Бросить у алтаря эту бедную малышку? Какой ужас! — прорывалось в мою измученную голову время от времени.

— Так она же страшная, и полновата, и говорят… Только это секрет. Не хочу сплетничать, но…

Шёпот, шёпот, дружное аханье.

— Отец-дракон, неужели?!

Толпа тихо, но радостно бурлила, сверкая дорогими камнями, артефактами, кружевом, благоухая духами и склоняя на все лады моё имя.

Только я, как заколдованный часовой, стояла перед алтарём навытяжку, не чувствуя ни холода, ни усталости, ни тяжести алого свадебного наряда и украшений. Я просто уставилась в одну точку, чтобы не чувствовать, не слышать. В горле у меня пересохло от ужаса и тоски, от одной только мысли, что меня ждёт, когда всё закончится.

Сегодня я должна была выйти замуж за молодого герцога Анвара Фалаш, второго после императора высокорожденного дракона империи. Часа четыре назад. Полная радости и розовых надежд.

Теперь я была готова выйти за кого угодно. Даже за слепоглухонемого ифрита, страшного, как грех, чёрного, как дёготь, и уехать на веки вечные в нижний мир. Потому что страшнее моего отца на этом свете мужчины нет. И что меня ждёт на рассвете, когда нас выставят из храма, я даже думать боялась. У меня ещё прошлые синяки не сошли.

— Летят!

Крик прорезал пространство, стрельчатые окна храма заволокло темнотой, и я невольно вздрогнула. Сердце трепыхнулось в груди от вновь проснувшейся надежды. Говорили, молодой герцог коварен и честолюбив, но зато горяч и весел, и… очень хорош собой.

Я никогда его не видела. Нашу помолвку заключили полгода назад по настоянию императрицы, взявшей молодого Фалаш приёмным сыном, но познакомить нас никто не потрудился.

Двери храма распахнулись, гулко ударившись в беленые стены, послышались быстрые шаги. Даже походка у него звучала «честолюбиво».

Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, пусть он окажется хорошим человеком, женится на мне и увезёт… куда-нибудь. Я не претендую на любовь, просто немного тепла, немного покоя, я даже согласна на ссылку в дальний угол империи. Лишь бы не домой.

Медленно обернулась, и сердце у меня упало на дно нашего бездонного садового колодца, разбившись вдребезги.

Еще до того, как он поднял алую фату, до того, как произнёс слова приветствия, я уже знала, что сегодня умру. Вернусь домой, и отец забьёт меня своей тростью до смерти.

Несколько секунд Анвар Фалаш, не доходя до помоста пары шагов, стоял не двигаясь, словно внезапно окаменев. И лишь когда среди гостей раздались возгласы недоумения, резко шагнул ко мне и без всякого уважения задрал фату. Настала моя очередь застыть кроликом перед удавом.

Широкоплечий, узкобёдрый, с идеальной выправкой. Золотые волосы по плечам, идеальной линии скулы, полуулыбка и мрачные глаза, словно вкусившие от той Бездны, которую покоряет молодой герцог в своем Сопределье. Слишком чужеродные его дерзкой вызывающей красоте.

Оглядев меня, он с недоумением выгнул тёмно-золотую бровь.

— Неужто я столь низкороден, что должен взять за себя… это?

Это.

Существо. Вещь. Товар плохого качества.

Я растерянно моргнула. За пару лет в чужом теле я притерпелась, прижилась, испила до дна унижений, в которых родилось моё тело. Оказывается, ещё есть куда падать. А, может, у унижения просто нет дна.

В храме раздались первые смешки, но герцог поднял взгляд, и голоса затихли, словно гости столкнулись с тем же холодом глаз, которые так противоречили ласковой герцогской усмешке.

— Наша дочь ещё юна, но, уверяю, ваша Светлость, прекрасно обучена, добра и послушна.

Нет дна, напоминала я себе и, сгорая от стыда, уставилась на мыски свадебных алых туфель.

— Но мне не нужна… послушная жена, нир Фьорре.

Зал, затаив дыхание, выслушивал мерзкий торг, в котором я выступала неодушевлённым предметом.

Герцог поигрывал коротким стеком, но не уходил, скучающе разглядывая витражи. Меня он увидел и понял за один короткий взгляд, и больше не смотрел — я его не интересовала.

— Но договор уже заключён, — вкрадчиво напомнил отец. — Юридически вы женаты, оттиски печатей наших домов стоят на документах.

Он лукаво постучал ногтем по прозрачной папке, набитой бумагами.

— Её Величество была к вам очень добра, и этот договор подписан её рукой.

Мама неслышно скользнула сквозь толпу и встала рядом с отцом. Люди, мало её знающие, обычно относились к ней с сочувствием и симпатией. Жить со столь вспыльчивым дракониром, воспитывать трёх детей, управлять огромным поместьем и при этом организовывать приёмы, достойные императорских по размаху. На самом же деле именно она заправляла железной рукой всем от финансов до политических настроений семьи.

Но, кажется, на этот раз, мама промахнулась.

Я-то видела полные холода глаза герцога, дружелюбную улыбку, которая не значила ровным счётом ничего. Странно, что мама, так ловко ведущая огромное хозяйство, знающая помыслы каждого домочадца, умевшая расположить к себе любого от конюха до министра, этого не видела. Я тайком огляделась и с ужасом поняла, что герцог ввёл в заблуждение не только родителей — всех! Они все купились на его жизнерадостную, полную огня и древней драконьей красоты маску.

— Как вы верно заметили, вейра, моей подписи на этой бумаге нет. А стало быть, и стоит она не дороже пепла.

2. Семья

Отец выволок меня из храма, даже не дав подобрать фату и поправить платье. Его трясло от бешенства.

— Бесполезная негодница, горе семьи!

Он больно ткнул меня тростью и тут же заулыбался, кланяясь старой графине, посетившей нашу неудачную свадьбу. Та проплыла мимо под руку с дочерями и компаньонками, не удостоив нас ни единым взглядом. Одно дело кланяться барону, что породнится с герцогом, и совсем другое кланяться просто барону, даже если тот богат, как раджа.

— Пустая! — донеслось из-за кустов. — Подумать только, попытаться отдать императорскому сыну бездаря в женском обличье! Барон сошёл с ума…

Отец побагровел и тут же отвесил мне пощёчину, грубо заталкивая в карету. Я извернулась чуть ли не в гимнастическом прыжке, чтобы не покалечиться.

Домой мы ехали молча.

Брат жевал яблоко, лениво оглядывая моё разукрашенное ударом лицо, сестра шёпотом утешала маму, а отец методично набирался литоумом — местным алкоголем.

В тело Аланте я попала два года назад после очередного меткого удара её отца.

Во всяком случае, в себя я пришла в чужом искалеченном теле и, что хуже, возвращаться мне было некуда. В своём мире я погибла самым глупым способом из возможных — рухнула в шахту вместе с лифтом, у которого оборвался трос. И это белым днём в центре Питера. Дом старый уже был, лифт пятнадцать лет менять собирались, всё бумажки подписывали… В общем, вряд ли от меня многое осталось.

Расклад сил в новой семье я поняла довольно быстро, как все дети, выросшие в сложных условиях. Отец пьёт, буянит, срывается на детях, жена волочет быт и три работы. Семья Фьорре на свой драконий лад здорово напоминала мою собственную семью, разве что в своем мире я была единственной дочерью, а здесь нас было трое.

Аланте — старшая дочь семьи, некрасивая, слабая и бездарная, объект метких шуток и груша для битья. Лале — вторая дочь, умница и красавица, объект поклонения местных драдеров и дракониров, гордость родителей. И Итан — единственный сын семьи, обожествлённый ещё при жизни самим фактом своего наличия, а на деле обычный дурно воспитанный подросток четырнадцати лет.

Первый год я вела себя совсем тихо, прислушиваясь, приглядываясь, жадно постигая обычаи и мифы драконьего мира. Я была далеко не первой иномирянкой, которых здесь ценили на вес золота, но не типичной. Иномирянки попадали сюда сами, целиком, вместе с собственным телом, а меня занесло в чужое. Расскажи я правду, меня бы, чего доброго, сожгли бы, как ведьму. Поэтому первый год я терпела, тешила себя иллюзией, что наберусь знаний, может, скоплю немного денег и сбегу. Второй год я жила надеждой на свадьбу. Иллюзий уже не осталось.

Некуда здесь было бежать.

Найти в этом мире драконицу, делающую карьеру, было сродни чуду. Работали веи — низкорожденные, получившие лишь каплю драконьей силы, и драдеры — среднерожденные, наделённые способностями, но лишённые полноценного оборота и высшей драконьей магии. Дракониры же повелевали, владели, распоряжались, в крайнем случае занимались благотворительностью.

Я же…. попала в прослойку Пустых, которых нигде не жаловали. Мне нигде не было места, будь я хоть веей, хоть драконирой, меня выставят отовсюду.

— Из-за тебя мама теперь не говорит, — сестра уставилась на меня с ненавистью. — На мне нет ме-е-етки… — передразнила она. — Всё, что ты могла в своем положении, это броситься к нему в ноги и просить взять тебя хоть рабыней на кухню котлы мыть.

Брат хмыкнул. Он не уважал ни меня, ни маму, переняв привычки отца, разве что с Лале считался, да и то вынужденно. Лале была хороша в магии.

— Рабство запрещено трёхсоюзной конвенцией, а котлы чистят кухонным артефактом. Это изобретение вековой давности, Лале.

Сестра вытаращилась на меня в немом изумлении, а у брата кусок яблока выпал изо рта. До этого дня я возражать не смела, но теперь не было смысла быть послушной и тихой. Меня изобьют в любом случае. Кто-то должен ответить за сорванную свадьбу.

Отец предсказуемо отвесил мне новую пощёчину. А уж когда мы выбрались из кареты, и вовсе вошёл в раж. Наученная опытом своего мира, я просто свернулась улиткой, прикрыв голову руками и защищая живот.

Надо просто потерпеть. Отец уже изрядно набрался по дороге домой, поэтому быстро выдохнется. Просто… потерпеть, переплавить душевную боль в физическую. Забыть о чёрных омутах глаз, о ледяном «должен взять за себя это», выть от боли в раненной руке, а не от боли в сердце.

Всё закончилось так резко, что я не сразу поняла. Только что меня обожгло огненной магической плетью, а вот уже всё затихло — и ругань, и удары.

— Что здесь происходит?

А я думала, хуже уже быть не может. Оказывается, может.

С трудом расцепив руки, я кое-как поднялась, опираясь на здоровую ладонь, и с ужасом уставилась на вернувшегося герцога Анвара, сияющего в вечерней темноте золотом ещё не сошедшей после оборота чешуи. Он бросил на меня один короткий взгляд и, казалось, вобрал глазами за один миг мои синяки и раны.

— Извольте не вмешиваться, ваша Светлость, — отец хмуро испарил плеть. — Ваши дела здесь закончены, а со своими я сам разберусь.

Рядом с герцогом он смотрелся смешно. Круглый, раздувшийся от собственной важности провинциальный драконир, который последний раз оборачивался лет двадцать тому назад. Но деньги… деньги придавали ему вес.

— Согласно закону, Пустые содержатся в пансионате драдеры Глок. Им не место среди драконов.

— Но… — глазки у отца забегали. Возражать открыто он боялся, но и соглашаться не хотел. — Моя дочь ещё мала, её магия непременно проснётся, ваша Светлость.

В глазах у меня потемнело. Про пансионат я слышала много, но ничего хорошего в этих слухах не содержалось. Формально в пансионате Пустых содержали пять лет, по истечении которых возвращали в семью. За это время их обязались научить управлять теми крохами магии, что были им подвластны, а также постичь примитивные дисциплины, чтобы не быть обузой своей семье.

3. Побег

Лале смотрела на меня с вполне заслуженной победой в глазах.

— Поддержи меня, сестрёнка, — она нежно взяла меня за руки, одним глазом посматривая на горничных: все ли видели, как она добра к своей неудельной сестре. Такое же выражение было у вейры Глок, когда она проверяла реакцию дракониров на свою доброту к уродине. — А когда вернёшься из пансионата, подыщу тебе местечко в нашем доме. Будешь жить достойно вейры.

Вот в это я охотно верила. С Лале станется поселить меня в герцогском дворце, чтобы каждый день на мне самоутверждаться и показывать, почему герцог предпочел её, а не меня. А если взбрыкну, можно будет напомнить, чей хлеб я ем. Точно говорю, так и будет. Мои отцы, что этот, что предыдущий, успешно практиковали такой же метод и передали его по вертикали потомкам.

В груди заворочалось что-то тёмное, страшное, похожее на бурю, скованную цепью. И это было вовсе не чувство несправедливости, давно мне привычное. Но я смиренно опустила глаза:

— Хорошо, Лале.

Несколько секунд сестра молчала, словно ждала скандала, а после радостное ожидание в её глазах потухло, она брезгливо отвернулась.

— Что ж, езжай, сестра, не забывай писать изредка. Часто не пиши, не расстраивай родителей. Удачи, милая.

— И тебе… — земля стекловатой, Лале.

Она вышла, за ней потянулись горничные, а я усилием воли заставила себя вернуться к делу. Быстро и привычно переоделась в тёмное повседневное платье, содрав с себя остатки свадебного наряда, надела крепкие кожаные ботинки на шнуровке, купленные вопреки воле матери. Та-то была свято уверена, что нормальные вейры ходят только в бархатных туфельках, нежных, как лепесток розы, и только по балам. В остальное время их носят на руках. Уж не знаю, откуда она взяла эту глупую теорию, учитывая тот факт, что её собственная жизнь была далека от идеала.

К матери я вернулась во всеоружии, небрежно ссыпала в чемодан ракушки и засунула книги.

Маму уже осматривал семейный лекарь:

— Речь вернётся дней через пять, повреждений нет, можете не волноваться.

Когда врач ушёл, мама силой усадила меня в кресло и раскрыла чемодан, показывая, что и куда она убрала. В документы она ткнула меня чуть ли не носом. Я не обижалась, в связи с моим уродством меня воспринимали чуть ли не умственно отсталой, хотя соображала я ничуть не хуже остальных. Разве что в образовании здорово отставала от сестры и брата. Но этот недостаток я охотно прощала самой себе — я в этом мире всего два года, всему приходилось учиться в спешке и на практике. Неловких ситуаций хватало.

Мама замычала, и я кивнула, хотя не очень понимала, что она от меня хочет.

— Идите спать, вейра Аланте, — тронула меня за плечо одна из прислужниц. — Уже поздно, а вам рано вставать.

Сделав понятливое лицо, поднялась, перед выходом с сожалением посмотрела на чемодан. Взять его было бы слишком подозрительно. Я бы и так не взяла, но прихватила бы немного деньжат из мешочка и пару браслетов, деньги облегчают жизнь, мне ли не знать.

Вышла в коридор, а после осторожно спустилась этажом ниже, подбираясь к отцовскому кабинету. Если меня кто-то поймает, придётся сказать, что я хочу попрощаться с отцом перед отъездом, а это будет звучать неправдоподобно.

К счастью, коридор оказался пустым и тихим, и в кабинет я зашла беспрепятственно. И едва не выскочила обратно. Отец сидел за столом, уронив голову в бумаги, от утробного храпа трясся даже графин в золочёной подставке.

По стеночке я двинулась в сторону секретера, который мой иномирный батя запирал примитивным цифровым кодом. Причём, пользовался им на глазах и у мамы, и у нас с сестрой, справедливо полагая, что мы что-то вроде садовых гусениц. Да мы ими и были, просто он недооценил силу моего отчаяния.

В пансионат не поеду! Поехать и смиренно умереть, просто чтобы сделать удобно Анвару Фалаш, я не собиралась. Взять за себя это… В голове снова и снова прокручивался его взгляд, поворот головы, брезгливый изгиб идеальных губ. Каждое слово впечатывалось в память.

— Заткнись, — сказала вслух и испугалась собственного низкого голоса.

Отец перестал храпеть, но незнакомое страшное чувство в груди было сильнее страха. Не дрогнув, подошла к отцу и мягко повернула его голову на другой бок, и тот, сладко причмокнув во сне, захрапел снова.

Сейф он держал в картине, как и большинство драконов. Деньги, документы, особо ценные драгоценности, кое-что из оружия и… шкатулку с редкой драконьей травой.

Первое правило умного воришки: не бери все. Возьми немного. Чуток, чтобы не навести на подозрение и остаться при барышах. Поэтому я тихонько вытащила три веточки и прикрыла шкатулку, а после мягким щелчком вернула картину на место. Кто-то в доме ухаживал за магическим механизмом, кто-то вроде меня, время от времени лазающий по сейфу.

Наверняка, мама. Она все дела ведёт, а отец только орёт и командует, вот и приходится ей изыскивать способы посмотреть, сколько он долгов тихомолком от семьи натворил.

Фух. Всё. Даже если сейчас сюда завести отряд рыцарей во главе с ненавистным Анваром, я скажу, что прощалась с отцом. Нормальный человек в такое в жизни бы не поверил, но драконы — запросто. У них подчинение главе дома впаяно в мозг, хоть их бей, хоть их режь. Антов вон на границу, на войну с перевертышами отрядами высылают, и те, хоть и скрипят зубами, но едут. Ещё и руку главе целуют и благодарят, что им доверили защищать честь рода. То ли дураки, то ли… драконы.

В коридор я вышла уже не стесняясь, чинно кивнув пробегающей мимо прислужнице. Я своё чёрное дело сделала, а отец наутро после возлияний всё равно ничего не вспомнит. В таком состоянии он мог не только со мной прощаться, мог и с ифритами вальсировать.

Вернувшись в комнату, в темпе разворошила постель, натянула прямо на платье балахонистую сорочку, усеянную кружевами и лентами, которые по мнению матери компенсировали мои объёмы, а после постучала по бытовой тумбе. Очень удобная штука. Достаточно запрограммировать свой завтрак или обед, и через полчаса тебе подают требуемое.

4. Аукцион

Я автоматически бросилась к столу, заваленному склянками, бутылочками с зельями, даже сумела перепрыгнуть стул, проявив чудеса акробатики.

— А ну стой! Куда!

Один из стражей схватил меня за руку, с силой рванув на себя, но я умудрилась извернуться змеёй и метнуть ему в лицо попавшиеся под руку склянки. К сожалению, пробки в пузырьках сидели намертво, стекло было заговорённое, и они не разбились, разве что оцарапали нос грубияну. Дралась я как кошка, швыряя свободной рукой всё, что попадалось, но, как бывало от любой физической активности, меня резко накрыло жаром, от слабости задрожали ноги, и я тяжёлым кулём съехала на пол.

Один из дракониров занёс руку для удара, и я покорно зажмурилась, ненавидя себя за слабость, за неповоротливое тело, за привычку покорно принимать удары. Но пощёчины не последовало.

— Не превышай свои полномочия, рыцарь, — вейра Глок легонько постучала старомодным веером по груди драконира и с ласковой улыбкой наклонилась ко мне:

— Ну и зачем же ты бегала от меня, маленькая мышка? Как ты собиралась жить в случае удачного побега? В каком месте ты бы нашла пристанище? Чем бы зарабатывала на жизнь?

Я бы жила очень просто и тихо, в тайном месте, где никто меня не бьёт, не мучает и не попрекает куском хлеба. Я бы выращивала редкие травы и составляла зелья, как Калахне. За пару месяцев рядом с ней я научилась понимать и отличать основные составы и прочитала оба справочника по магическим растениям Вальтарты — империи драконов.

Все эти мысли пронеслись у меня в голове, пока одна из них не заполнила всё моё существо целиком. Какая страшная улыбка у вейры Глок. Почему никто из стражей, заглядывающихся на её невозможно прекрасное лицо, не видит этого?

Я сжала кулаки, словно ещё собиралась бороться, но один из стражей поднял меня, как если бы я была мешком картошки. Точнее мешком корниша, как называли здесь картофель.

— А ну не суетитесь вейра, не ровен час оброню вас, — буркнул рыцарь.

Рыцарь! Мне потребовался год, чтобы смириться с печальным фактом, что рыцари у драконов очень далеки от кодекса чести в его исконном иномирном понимании. Никаких прекрасных дам, дуэлей и подвигов во славу родины. Расчет, деньги, снова деньги, а потом ещё раз деньги. Дама становилась прекрасной только после подробного подсчёта приданого. Родись я не Пустой, а просто не особенно симпатичной, меня бы с руками оторвали на брачном торжище. Семья Фьорре была по-настоящему богата и не поскупилась бы, чтобы меня пристроить.

Под печальным взглядом Калахне меня выволокли на крыльцо и перекинули через кайрана, намертво зафиксировав в унизительном положении. Лицом в жёсткую шерсть и задом вверх, который устремился к небу всей своей выдающейся статью. Хорошо, хоть дракониры не настолько плохи, никто и не думал посягать на мое достоинство.

Кайраны любят небо, а по земле перемещаются скачками, так что к концу поездки меня пару раз вывернуло на сапог своему конвоиру и изрядно растрясло. Меня пришлось даже не снимать с кайрана, а сгружать и транспортировать, так велика была слабость.

Не было сил даже веки поднять. Хотелось лечь в постель и забыться, но я заставила себя приоткрыть ресницы, разглядывая простой белый двор, усаженный дубами, клёнами, тонконогими осинками. Здесь было очень хорошо.

— Сюда, — донёсся до меня голос вейры Глок, и меня снова закинули на плечо и потащили запутанными дорожками в дом, который очертаниями очень напоминал монастырь из моего мира.

Меня аж дрожью пробрало. Я не страдала особой религиозностью, и схорониться от мира в местной богадельне казалось мне в эту секунду страшным сном. Задрав голову, я смотрела на тёмные коридоры, испуганные женские лица, изредка попадавшиеся на пути, бедную обстановку. Всё камень да железо. Сырость да плесень.

Меня скинули на узкую койку в затхлой комнате, попахивающей гнилью, с дверью, обитой железом, и единственным узким стрельчатым окном. Слишком узким, чтобы я могла туда протиснуться.

Стражник без стеснения посмотрелся в оконное отражение, подкрутил ус и, браво щёлкнув каблуками, вышел, чеканя шаг. Дверь тяжело захлопнулась, а миг спустя щёлкнул замок. Как будто отсюда можно сбежать. Да я двинуться не могу!

С трудом перевернувшись на спину, я уставилась в потолок, изрядно напоминающий своды заброшенных монастырей и музеев, по которым меня успело помотать в прошлой жизни. Мой отец, хоть и был военным при хорошей должности, но пропивал всё, что попадало к нему в руки, а мать, хоть и работала химиком на правительственном объекте, денег мне не давала. Была уверена, что потрачу их на тусовки и бары. Так что в какой-то момент я обнаружила удивительный мир скидок и открытых дверей для жаждущих знаний подростков. По читательскому билету проходила в закрытые секции библиотек, по паспорту в музеи и выставки. Совершенно легально брала пробники хороших кремов и духов, а одежда у меня была и так неплохая. Мама меня любила по-своему, покупала всё необходимое и не скупилась. Жаль, дома редко бывала. А если видела синяки — отворачивалась. У нее был пунктик на полную семью.

Мне наконец удалось сесть, преодолевая слабость, и разжать руки. К моему удивлению, на кровать выкатился маленький пузырёк с газом. Видимо, я случайно схватила его, пока метала склянки в стража. Всё ещё скрюченными от стресса пальцами я подцепила пузырёк и поднесла к носу. Тот самый шалфар, отбивающий драконий нюх и заклинания поиска, да только чем он мог мне пригодиться? Тут одни Пустые. Откуда у них дорогие поисковики и драконий нюх?

Я пролежала на кровати почти весь день, уставившись в сырой обшарпанный потолок. Всё-таки меня здорово прихватило, сил даже на то, чтобы подойти к окну осмотреться, мне не доставало.

К вечеру в замочной скважине двери громко повернулся ключ. Сжав зубы, я заползла на койке повыше, опираясь на подушку, чтобы встретить неприятности лицом к лицу, а не распластавшись по одеялу.

В комнату прошла вейра Глок с тарелкой дымящейся каши в руках. К моему удивлению, каша была свежей, с маслом, со специями, с молоком. С началом диеты в любимой семье у меня обострился нюх, как у собаки, могла учуять даже пресную лепёшку за сто метров в закрытой лавке.

5. Свобода стоит дорого

В конце концов несчастную Глок выволокли из помещения, пока та всё бормотала и бормотала над браслетом. То ли он сломался, то ли его нельзя было снимать, но я крепко задумалась. Выходит, нельзя обмануть судьбу.

Мне-то казалось, Глок из Пустой чудом превратилась в красавицу, это значило, есть путь победить болезнь или, как её здесь называли, проклятие. Уже не сопротивляясь, позволила вывести себя в коридор — такой же стильный и безликий, как все помещения в этом доме. Всё искрящееся, дорогое, мягко и бескомпромиссно демонстрирующее драконью роскошь, но при этом лишённое идентичности.

Коридором, который уходил всё ниже под землю, бесконечно петляя и разветвляясь на дополнительные проходы, меня вели к герцогу. Уж в этом я не сомневалась. За триста золотых слитков можно было город купить, а он купил меня. Ярость поутихла, и я напряжённо размышляла, удастся ли вывернуться из этой ситуации.

— Досточтимый вейр, — обратилась я к старику, который сопровождал меня. — А куда ведут эти коридоры? Здесь всё такое странное, такое… необычное!

Я чуть было по старой памяти ресницами не захлопала. В моём мире с моей настоящей внешностью на этот старинный трюк покупались многие мужчины, кроме брата и мальчиков младше семи. Старый вейр тоже не купился.

— Даже не думайте, вейра, — отрезал он вежливо, но твёрдо. — В конце этих коридоров такие же комнаты, куда попали ваши подруги.

— Рабство в Вальтарте запрещено, — уже безо всякого кокетства я остановилась напротив вейра.

Тот поднял на меня взгляд и словно впервые увидел.

— Это не рабство, вейра. Это ваш счастливый шанс, как бы страшно он ни выглядел. Даже полная магии драконира с хорошим происхождением, с покровительством клана и образованием может лишь надеяться на счастье. Вы же его обрели и так, будучи лишённой всех этих преимуществ. Вы родите сильного сына — золотого сына Вальтарты и войдёте с его помощью в герцогскую семью на правах наяры. Сильный сын открывает любые двери, любые замки. А что ждёт вас за этими стенами без покровительства сильного дракона?

Старый вейр махнул рукой вдоль кирпичной кладки.

— Нищета. Горе. Борьба за жизнь изо дня в день. Вы будете засыпать на голодный желудок, не зная, будет ли еда завтра. Вы будете просить любую, даже самую тяжёлую работу, но и её вам не дадут. Империя рождает красивых, сильных, одарённых, империя отфильтровывает Пустых. Герцог добрый человек, он даст вам защиту и кров. И магию. Возможно, он даже изготовит для вас браслет, который когда-то дал вейре Глок, и ни одна живая душа не узнает вашего настоящего лица.

Он мягко взял меня под руку, и мы снова двинулись вперёд.

Радужная картина, нарисованная вейром, прошлась по спине крупной дрожью, выступила испариной на лбу. В Вальтарте драдер или даже вея могут стать юристом, экономкой, лавочницей, горничной, прислугой, рабочей, учётчицей, актрисой, певицей, лекарем и магиней. Но драконесса, рождённая на вершине пищевой цепи, может стать только женщиной. Матерью сына. Женой мужа. Самый максимум, который ей позволяет империя — это владеть и распоряжаться ресурсом, который ей передал в семью отец или доверил муж.

Так было у моей матери. Так будет у моей сестры. Кто знает, быть может, так будет и у меня. Если герцог купил меня, чтобы получить сильного сына, то разве этот сын не станет тем самым ресурсом, которым я буду владеть?

От мысли, что я способна до такого додуматься, остановилась как вкопанная. Ну что за грязь только что была в моей голове?! Сдаться, позволить себя использовать, позволить ещё даже не существующему ребенку пробивать мне жизненный путь?

— Ваша карета в центре, видите? — вейр подтолкнул меня вперед. — С золотым гербом.

Вызывающая золотая резьба в форме императорских азалий опутывала одну из карет, и я со вздохом прошла к ней.

Лакей помог мне забраться внутрь, расправил подол платья около туфель с неожиданным уважением, словно я была не купленной Пустой, а обычной вейрой. После чего я оторвала наконец взгляд от лакейской макушки и испытала желание выпрыгнуть вслед за ней обратно во двор. Да что там, я бы даже в окошко протиснулась. Напротив меня сидел герцог все ещё в чёрной полумаске и легонько постукивал стеком по глянцевому сапогу.

Но карета тронулась, и деться мне было некуда.

«Это, — подумала с вновь проснувшимся гневом. — Он назвал меня «это»!»

— И зачем вы меня купили?

Подняла тяжёлый взгляд, который передался мне от отца-военного. Я больше не хотела быть той, что прячется и притворяется, по моим искалеченным потокам вместо магии текла грозовая туча с громом и молнией. Мимолётная мысль о смирении, настигшая меня в том полутёмном коридоре, буквально истлела от ярости.

— А как вы считаете?

Герцог откинулся на спинку сиденья, и его лицо приобрело неуловимо довольное выражение. Коротким рывком он снял маску и кинул её рядом.

— У меня нет магии, я полезна только как сосуд для сильного сына… — рассуждала я вслух, едва сдерживаясь от распиравшей меня тёмной злобы. — Интересно, а если родится дочь? Вы её утопите, как лишнего котенка, и попробуете снова?

Анвар неуловимо нахмурился, хотя внешне его лицо походило на совершенную, отлитую из белого фарфора маску. Но я каким-то странным образом чувствовала, что он недоволен, и сердце моё возликовало. Значит, и я могу причинить боль.

— Дети — счастье для дракона, — сказал он наконец хрипло.

Даже не отрицает своих планов, мерзкое драконье семя.

— Дети! — тут же вцепилась я за сказанное. — Интересно, как вы их сделаете? Замотаете мне лицо простынёй и изнасилуете?

Анвар без улыбки уставился на меня темнотой и холодом глаз.

— А мне говорили, что у семьи Фьорре послушная и умная дочь…

— И красивая, — вставила я поспешно.

Теперь, когда меня лишили семьи, титула и будущего, хорошие манеры приказали долго жить. Однако герцог не отреагировал на подначку.

— Послушная, умная и красивая дочь, — повторил он без улыбки. — Драконы, моя прекрасная вейра Аланте, никого не насилуют, к ним приходят в постель добровольно. И вы тоже придёте.

6. Три правила для веи

Я автоматически заступила герцогу дорогу, не давая ему выйти:

— И сколько ждать? Чего ждать? У меня целая сотня вопросов! И я хочу выйти! Ни один человек не может жить на клочке земли и ни разу не выйти за его границу!

Анвар резко развернулся ко мне и взял за плечи. На меня дохнуло холодом, льдом из потемневших до зимней ночи глаз. В голосе проснулась сталь.

— Помни про три правила. Нарушишь хоть одно, и я уже не буду так добр. Сначала я уничтожу ромашковое поле, потом одно окно за другим, после дверь в сад, а потом, когда у тебя не останется ничего кроме собственного тела, платить за наказания станет нечем. Но это не значит, что наказаний не будет. Ты поняла?

Переход от прекрасного мгновения, где Анвар делал для меня чудо, к реальности был так жесток и быстр, что накатили слезы. А я, стальная девчонка, не плачу лет с десяти. Губы у меня невольно дрогнули, поэтому я кивнула, не доверяя собственному голосу.

Потом отступила. Стало противно, что несколько минут назад герцог казался мне отличным парнем, потому что поле, кресло, паркет ореховый… Забыла, что это не для меня, это для дела.

На секунду Анвар словно заколебался, уже сделал шаг ко мне, протянул руку, но на его запястье снова взвыл браслет на одинарной низкой ноте, пылая красным.

— Потом, — бросил он и буквально выскочил во двор.

Я выбежала за ним, чудом успев протиснуться в дверь, но всё равно опоздала, Анвар уже стоял в центре разбитой садовой дорожки, где когда-то был фонтан. Он поднял вверх руку, сжатую в кулак, и спустя миг рука буквально полыхнула золотом. Золотой огонь промчался от пальцев до стоп, сверкая так жарко, что я не выдержала и зажмурилась. А когда открыла глаза, Анвара уже не было, а вокруг царил сумрак, потому что огромный золотой дракон закрыл собой тот клочок неба, что был доступен этому дворику.

От мощного маха крыльев две молодые одинокие яблоньки согнулись до земли, а мне самой пришлось уцепиться за каменную кладку бывшего фонтана. Не прошло и минуты, как я осталась снова одна. В летней беззвучной тишине, накрывшей двор, было что-то по-настоящему жуткое. Ни шороха, ни крика птиц, даже собственного дыхания я не слышала.

Медленно я дошла до неприметной двери, что вела в главный дом, но даже коснуться не сумела. Стоило протянуть руку, как та натолкнулась на невидимую преграду, полыхнувшую рунами в месте касания.

Это было даже хуже, чем давящая тишина.

Меня заперли. В месте, где нет ни замков, ни решёток, ни даже дверей, устроив внутри ромашковое поле и игрушечной красоты домик. Страх был так силён, что я промчалась обратно во флигель, открыла окно и едва не вывалилась в пресловутое ромашковое поле.

Ах, да… Не вывалилась я, потому что всем телом уперлась в искрящуюся золотыми письменами стену. Возможно, что и ромашки не настоящие. И кресло, и кровать.

И Анвар, живой, тёплый, с воодушевлением меняющий мир вокруг, тоже был обманом.

Ударив напоследок невидимую стенку, я сползла с оконного проёма и в изнеможении упала на софу. Накатили привычные слабость, жар, лёгкая дрожь в теле, под веками поплыли разноцветные круги. Очнулась только когда за окном завечерело.

На столике рядом с софой стоял поднос с чем-то невероятно вкусным даже на запах. Мясо, овощи, отдельный вазон с мармеладом, маслёнка и небольшой чайничек. Неподалёку суетилась прислужница, застилая кровать.

— Добрый вечер, — обозначила я свое присутствие, и прислужница испуганно подпрыгнула.

Ко мне развернулась… буквально машина для убийств, обряженная в кокетливый передник и белый чепец. Плечи во, кулачищи во, грудь тоже ничего, широкая. Вылитый красноармеец, хоть сейчас на плакат, если бы не восковая бледность.

— Как вы меня напугали, вейра, — призналась горничная грудным басом, прижав ручищи к плоской груди.

— Простите, — извинилась машинально и тут же подскочила на кровати.

Я не одна! Со мной будет хоть одна живая душа! А то, говорят, люди с ума сходят от одиночества. Я бы, конечно, не сошла, поскольку одиночество — лучшее изобретение человечества, но вот ограничения в пространстве меня откровенно пугали.

— Как выйти в сад? — я махнула рукой на окно, за которым стелились кружевом ромашки.

— Это невозможно, вейра, здесь установлен пространственный ограничитель, — искренне опечалилась горничная. — Там и поля нет.

Она поймала мой недоумённый взгляд и тут же пояснила:

— Там обрыв, поэтому мы видим только иллюзию. Этот флигель стоит на самом краю, поэтому ограничитель устанавливал ещё дедушка нашего герцога, а вейр Анвар усовершенствовал. Раньше-то ограничитель был непрозрачным, тут стоял вечный туман, а наш герцог сумел его превратить в ромашковое поле. Он необыкновенно талантлив.

Последнее она произнесла с придыханием, в восторге закатив глаза.

Фыркнув и задвинув гордость подальше, я придвинула тарелку и принялась за поздний обед. Ничьи таланты мне аппетит испортить не способны, я последний раз ела ранним утром и совсем немного. Горничная продолжала щебетать басом про то, как здесь красиво, тихо, природные красоты, а что до ограничителя, так зачем вам обрыв? Сигать вниз с такой высоты — грех великий, можно и чешую содрать и когти обломать, а вы, вейра, чего доброго голову сломите.

Следующий час я потратила на выяснение условий существования.

Мне было можно гулять по тюремному садику хоть до утра, брать любые ракушки с лекциями и книги. Были разрешены хобби вроде вязания крючком или вышивки и рисования, выбор одежды по каталогу, кулинарные изыски и даже драгоценности. Я даже могла запросить учителя по некоторым дисциплинам, но только в формате общения по артефакту, без личного контакта.

Запрещено было всё остальное.

Попытки выйти за периметр ограничителя, попытки взломать ограничитель, попытки заговорить с другими прислужницами или обитателями дома, попытки обозначить своё присутствие, всячески подпрыгивая и танцуя перед прозрачной завесой.

7. Проклятие

Что герцог вернулся, я скорее почувствовала, чем узнала.

Иве приходила замученная и реже, чем обычно, а на расспросы отмалчивалась, однажды перепутала книги. Я просила принести историю Ильвы — королевства магов, а она принесла мифы и происхождения божественных плетений. Ну какие божественные плетения, если я Пустая? Завтраки и обеды стали проще, меньше и оформлены уже не так привлекательно. Интуитивно я понимала, что перестала быть для Иве большим событием. Ну разве что вечерами она для меня по-прежнему заваривала чай, в котором добавилось горьковатых апельсиновых ноток.

— Что-то случилось? — спросила однажды осторожно.

Также интуитивно я чувствовала, что именно этот вопрос относится к правилу запрета на общение. Это о цветочках можно болтать, а задавать такие вопросы уже нарушение.

Иве заморгала мохнатыми ресницами, словно раздумывая, отвечать ли.

— Гости приехали, весь дом забит. Бегаем сутками, даже меня подключили, вчера весь второй этаж перемывали наскоро.

Вряд ли гости приехали бы в отсутствие хозяина.

— Герцог вернулся? — спросила и ужаснулась, как беззащитно и просительно прозвучал мой голос.

— Мне не велено говорить, — завздыхала Иве. — Накажут меня, если болтать буду. Как разъедутся гости, я вам лучше новых книг принесу, сейчас-то в библиотеку не походишь. Спрашивают постоянно, куда я иду, что и кому несу, особенно герцогские книги-то, уж не серчайте, вейра, беспокойные времена настали…

Она говорила и говорила, но я уже не слушала. Даже не отвечая на вопрос, она дала исчерпывающий ответ: конечно герцог вернулся. Но ко мне не пришёл.

В груди глухо и тошнотворно скреблось чувство брошенности. Забавный некрасивый щеночек надоел герцогу, стоило появиться более важным вещам, но что я могу сделать? Я заперта на четверти акра под прозрачным куполом, как кузнечик в банке, на потеху хозяину.

Подавив желание разреветься, я попрощалась с Иве, убежавшей по домашним делам, и уселась в саду с двумя книгами из герцогских закромов. Горничная утянула их из закрытой секции, раз уж герцог дозволили ей туда проходить, но даже не посмотрела толком, что это за книги. Уж больно спешила.

Первая оказалась сборником малоприятных сказок с кровавыми подробностями, а вторая исследованием природы чёрной магии. Чёрная магия была запрещена в Вальтарте. Особо нахальным могли и руки по локоть отсечь за применение чёрных заклятий, да и за чтение подобных книжек полагалось то ли сечь, то ли бить нещадно, но я предрассудками не страдала. Это Вальтарта поголовно боялась чёрной магии и ритуалистов, которые на этой чёрной магии настолько помешались, что открыли тёмные источники на границе и превратили жителей окраин в перевёртышей, а в той же Ильве чёрной магией пользовались налево и направо, и прекрасно жили.

Чёрная магия, говорила книга, имеет женскую суть, а женская суть изменчива, коварна. Белый поток драконьей магии прямолинеен и силён, как мужчина, чёрная же магия действует исподволь, как женщина. Белая магия имеет физически ощутимые свойства, тогда как чёрная имеет ментальную природу воздействия.

Я была настолько поглощена книгой, что не сразу заметила, как меня накрыло тенью. Подняв глаза, замерла. Анвар стоял так близко, что вместе с древесным ароматом одеколона я ловила едва слышный его собственный телесный запах.

Катящийся к закату день сделал его облик рельефным и хищным, превращая полное живой красоты лицо в гротескную маску. От неожиданности выронив книгу, вскочила, оказавшись ещё ближе к Анвару.

— Я… То есть вы пришли, а я… Ах, книга!

Наклониться и поднять упавшую книгу я не успела. Анвар мягко накрыл пальцами мои губы, заставляя замолчать, задумчиво уставившись мне в лицо. Я застыла, как ручной сурок, пытающийся понять настроение хозяина, но Анвар, казалось, полностью погрузился в себя, словно прислушиваясь к чему-то неуловимому человеческим глазом.

— Ничего, — сказал он тихо. — Абсолютно ничего. Говорят, так бывает… Можно я тебя поцелую?

И тут же поцеловал. Меня окатило дрожью и теплом, тело отяжелело, качнувшись навстречу сильным рукам. Было неправдоподобно хорошо, всё происходящее ощущалось абсолютно правильным, поэтому я послушно подчинялась каждому движению, пока Анвар мягко исследовал мой рот.

Наконец он оторвался и прислонился своим лбом к моему.

— Прости, — сказал он. — Так было нужно. Это лучше, чем ошибиться по-крупному, как считаешь?

Я согласно кивнула, и поняла, что он на меня даже не смотрит. Всё еще погруженный в свои мысли он взъерошил мои волосы, словно я была послушным псом, но я-то видела, что его мысли были не здесь. Его сердце не участвовало в этом поцелуе.

В груди противно сжалось в предчувствии беды. У меня была целая тысяча вопросов, но губы словно склеило терпкой вишнёвой смолой.

— Почему ты не пришёл раньше? — спросила наконец.

— Что читаешь?

Он медленно поднял книгу, раскрытую на середине монолога одного из исследователей насчёт смешения магий. Анвар прочёл его с явным недоумением, потом захлопнул книгу, посмотрел на обложку и сунул куда-то в плащ, а после спокойно развернулся и ушёл.

Он просто повернулся ко мне спиной и ушёл, как будто я была пустым местом.

— Почему ты не пришёл вчера? — спросила вдогонку.

Шёпотом, потому что меня не слушался голос, но Анвар услышал, обернулся.

— Я приехал всего день назад, после зачистки Ленхарда. Буянят перевёртыши на западной стороне.

Он золотой тенью скользнул в дверь, и я снова осталась одна в иллюзорной тишине сада.

Бессильно осела в траву и уткнулась носом в ладони, мысли одна чернее другой наполнили голову.

В этом странном онемении я просидела в саду до вечера. Анвар не вернулся, Иве тоже не пришла и оставила меня без ужина, только на прикроватном столике стоял знакомый чай, совсем остывший и потерявший вкус. Но я хотела пить, поэтому выпила его до капли и усилием воли заставила себя лечь в кровать.

8. Смерть

Насмешек я не боялась. В среде, где я выросла, было не принято смеяться над такими мелочами, как внешность, шмотки и сложности с родителями. Мой названный братец однажды так достал свою мачеху, что та выставила его буквально на мороз, и мне пришлось благородно отдать ему самую оверсайзную из своих толстовок. Розовую, как первая любовь, и с надписью «хорошая девочка» на спине. Никому и в голову не пришло посмеяться, это бы раскололо нашу компанию, а мы старались держаться вместе, как все дети, у которых была гниль в семье.

Но драконы… Драконы были другими. Живо заинтересованные в окружающем мире, дотошно отслеживающие свой особенный драконий дресс-код, любопытные, внимательные, вооруженным быстрым умом и изрядно метким словом, они любили причинять боль. Это значило найти слабость противника. А противником у любого дракона был каждый, кто не он. Я с этим давно смирилась. С моей-то внешностью.

— Прислуга ходит через чёрный ход!

Одна из драдер, видимо экономка, загородила мне путь, но Иве ловко её отодвинула, что-то мимоходом шепнув в настороженное ушко.

Я шла волнорезом сквозь человеческое море, пересчитывая залы и покои. Да, месяц назад Анвар провёл меня именно этим путём. У главной залы я замешкалась и совершила ошибку. Разрешила себе вздохнуть, набраться сил, а вместо этого на меня буквально накатило оцепенение.

— Идите, вейра, — Иве распахнула двери и мягко подтолкнула меня вперёд.

Непроизвольно шагнула вперед. Но у меня больше не было щита из гнева и злости, остался только страх. Сжав в кулак собственное трясущееся от ужаса сердце, прошла в залу, игнорируя изумлённые взгляды гостей.

Я увидела их сразу. Он — высокий и гибкий, со сдержанной молодой мощью дракона, пылающий золотой аурой, она — маленькая и нежная. Они подходили друг другу, как кружево подходит тяжёлому атласу, или как маленький цветок к чёрному боевому доспеху. Возлюбленные дарили такие цветы воинам, идущим на погибель.

Они склонились друг к другу, словно были не в силах разлучится даже на миг, и в груди полыхнуло болью. Нет, сестра не солгала.

— Это Пустая? — донеслось сквозь марево боли, окрасившей мой мир в удушающе-алый. — Что здесь делает Пустая? Позовите стражу!

Стража запаздывала, а вот голубки встрепенулись. Сестра резко обернулась, и я увидела сияющую на обнажённом плече метку в виде синего ириса — символа дома Фалаш. Метка полыхнула голубым светом, разбрызгивая блики, и гости замерли в восхищении. Её торжествующий взгляд на меня был подобен кинжалу в сердце.

Я перевела взгляд на Анвара и сжалась от шока. Ледяные глаза, чёрные от колючего снежного гнева, сощурились, брезгливо дрогнул угол губ. В один миг герцог превратился из полного живого огня молодого дракона в карающего идола, горящего тёмной яростью.

— Кто пустил сюда это?! Вон!

Я бы подпрыгнула от ужаса, если бы не окаменела от его слов. Внутри словно морозом схватило.

— Постой, Анвар! — Лале живо бросилась к нему, попридержав за локоть. — Я поговорю с ней, всё же она моя сестрёнка!

Глаза её сияли сдерживаемой радостью, когда она, путаясь в платье, накинулась на меня с объятиями и поцелуями.

— Милая, как ты здесь оказалась?

— Герцог привёз, — ответила послушно.

Изнутри накатила усталость напополам со смирением. Чего они все хотят? Веселья? Вот такой вот радости, где живого человека выставляют на посмешище? Драконы непостижимы в своей детской жестокости.

— Где же ты была, Аланте? Я не видела тебя в покоях.

Как же она меня не видела, если сама попросила сюда прийти? Пытаясь понять неповторимую логику сестры, непонимающе хлопнула глазами.

— Отвечай!

Вздрогнула, стараясь отстраниться от ставших железными объятий сестры. Но оказалось, она кричала на Иве, и та, беспрестанно кланяясь, залепетала оправдания.

— Во флигеле, высокородная вейра, герцог самолично привёз её месяц назад, всякому ж известно для чего. Пустые дают сильных сыновей…

Лале картинно закрыла лицо руками, якобы скрывая слёзы, но я-то видела напряжённый прищур глаз сквозь тонкие пальчики.

Так вот, что они хотят сделать, дуры инициативные. Спровоцировать проклятье богини. Лале показательно обидится на своего Истинного, а после простит. Жаль, она не читала книженцию с исследованиями, иначе бы не стала заигрывать с богиней Смеха.

Вон она сидит на золочёном троне на пиру в собственную честь, выложенная тончайшей мозайкой во всю стену, взирая бесстрастными глазами на творящийся фарс. На окаменевшего от ярости Анвара, вокруг которого клубилась золотая сила, на маленькую нежную Лале.

Подумала так и вздрогнула. Потому что богиня смотрела вовсе не на Анвара с сестрой, она смотрела на меня. Взгляд, как живой, скользнул по мне и снова закаменел, становясь просто мастерски выложенной мозаичной картиной.

Я растерянно оглянулась в поисках свидетелей ожившей настенной сцены, но все взгляды были устремлены на меня. В дальнем конце залы я увидела родителей. Мама, поколебавшись несколько секунд, отвернулась, а отец буквально трясся от злобы, аж лицо побагровело.

Невольно отшатнулась, но Лале цепко ухватила меня за плечо, рванула к себе и зашипела в ухо:

— В поле за флигелем у одинокой сосны сумка с деньгами и документами. Убирайся из нашей жизни, убирайся из моего Гнезда.

Горящий взгляд богини прожигал мою спину, когда я развернулась и бросилась из залы прочь. Не чувствуя ни боли, ни вновь накатывающего жара, ни собственного заходящегося в бешеном стуке сердца, я проскочила обратный путь до флигеля ракетным ходом.

Одинокая сосна стояла у самого края ограничителя. Я частенько стояла там, уткнувшись носом в невидимое стекло, вбирая глазами недостижимое ромашковое поле. Солнце палило, как безумное, мягко стелились травы от теплого ветра, я даже видела край сумки у сосновых корней.

На секунду остановилась. Может забежать во флигель, взять пару книг в качестве компенсации морального вреда, но позади раздались мощные взмахи крыльев и грохот. Меня накрыло ветром такой силы, что юбка встала перевернутым колоколом, перекрыв обзор. С трудом обернувшись и отодрав подол от лица, увидела только разбитую замковую стену и… золото. Огромную драконью тушу размером с весь мой флигель, пылающую на солнце расплавленным янтарём.