Проданная. Лекарка бывшего дракона

Глава 1. Всё бы отдала…

Светлана

— Светлана Николаевна, выносить ребёнка у вас не получится. С учётом всех предыдущих попыток ЭКО, тонкого эндометрия и гормональных скачков, я бы рекомендовала вам рассмотреть другие способы.

— Какие? — догадываюсь, что она скажет, но цепляюсь за каждое слово: надежду иметь ребёнка так просто не убьёшь. Особенно, когда тебе уже сорок семь.

— У нас есть прекрасные суррогатные матери, проверенные, с отличным здоровьем, подберём вам лучшую и...

— Нет, — перебиваю, глядя в стол. — Я хочу сама, как и полагается женщине.

Марина Борисовна снимает очки, трёт переносицу — жест, который я уже выучила наизусть — так она делает, когда подбирает слова помягче.

— Сами вы уже не сможете, Светлана Николаевна… — и хоть голос её звучит мягко, профессионально, всё же разрывает мне сердце в клочья.

«Как ни подбирай слова, правда ранит», — задерживаю дыхание, чтобы не разрыдаться на выдохе.

— Вы же взрослая женщина, с медицинским образованием, сами всё прекрасно понимаете. Овариальный резерв истощён, гормональная стимуляция не даёт результата, а в вашем возрасте каждая последующая попытка несёт колоссальные риски для здоровья. Я не имею права молчать: ещё одно ЭКО может серьёзно...

— Спасибо, — говорю ровно, будто услышала прогноз погоды. — Я поняла.

Встаю, пожимаю ей руку, сухо, по-деловому, как на переговорах с поставщиками. Не дай бог кто-то увидит мою слабость, как несгибаемая и жёсткая хозяйка сети аптек плачет от ощущения безысходности в кабинете своего гинеколога.

Марина Борисовна смотрит с профессиональным сочувствием, кажется, даже хочет сказать что-то утешительное, но я уже разворачиваюсь к двери. Спина прямая, каблуки стучат уверенно, лицо холодное, ни дать ни взять расчётливая бизнес-леди, какой меня все и считают. Идеальная и бессердечная стерва, провинциальная выскочка, покорившая Москву, идёт к своей дорогой машине так, словно ничего не случилось, словно не было четырёх неудачных попыток и слёз в подушку.

Но я держусь, и выдержки хватает ровно до тех пор, пока за мной не закрывается дверь внедорожника.

«А вот в машине можно…» — сажусь в кресло и, наконец, выдыхаю, руки начинают трястись мелкой дрожью. Впиваюсь ногтями со свежим ярко-красным маникюром в ладони, упираюсь лбом в холодную кожу сиденья и... плачу. Нет, рыдаю, тихо, жалобно, сквозь стиснутые зубы.

«Ну вот, Света, тебе снова говорят, что у тебя не получится».

Так говорили, когда я в семнадцать лет поступала в медицинский. Мать-алкоголичка тогда лишь усмехнулась: «Куда тебе, Светка, ты ж из Бобровки, кто тебя в городе ждёт, бабью там она дорога — на панель». А я взяла и поступила с первого раза на бюджет.

«Не получится», говорили, когда после фармфака Воронежского государственного я переезжала в Москву с одним чемоданом и тремя тысячами рублей, накопленных ночными сменами в круглосуточной аптеке, где подрабатывала после пар. Бывший однокурсник-мажор хмыкнул тогда: «Хромова, куда тебе в Москву, сожрёт она тебя».

Столица не сожрала, напротив, дала взлететь. Я быстро устроилась в аптеку, потом в другую, потом повышение получила, потом ещё, а потом… открыла своё дело. Ирония, но когда начинала мне тоже говорили, что не получится: «Женщина в фармбизнесе?», «Без связей и без мужика?», «Без помощи родителей?» — и крутили пальцем у виска.

А вот когда я открыла вторую, пятую, десятую точку тех, кто говорил «не получится», рядом не осталось. Мать спилась окончательно и угорела в пожаре от непотушенной сигареты, отца я не знала, подруги все остались в Воронеже, где прошло студенчество.

Шли годы, и я открыла двенадцать аптек, создала сеть с именем и репутацией, в нелёгкие санкционные времена организовала поставки редких препаратов, спонсирую благотворительные программы, помогаю детским домам...

«Всё, за что бралась, — получилось, а ребёнка, такого желанного ребёнка родить не могу…» — вытираю слёзы тыльной стороной ладони, размазывая тушь, и смотрю на себя в зеркало.

Сорок семь лет, ухоженная, подтянутая, выгляжу на тридцать пять, не больше. Глаза красные, нос распух, но через полчаса это пройдёт, всё всегда проходит, а потом я выдыхаю и нахожу варианты. Я же сильная Света из Бобровки, которая всего добилась сама.

«Уже ведь смирилась, что рожу без мужика, — думаю, включая зажигание. — Приняла, что буду соло-мамой, всё прикинула, просчитала, что потяну. Да и морально… знаю, что ребёнка вырастить смогу, давно готова...»

Машина мягко гудит, я включаю любимую радиостанцию с классической музыкой и выезжаю с парковки частной клиники, в которой, несмотря на все мои деньги, не получила то, чего хотела, и думаю: «А что было бы в тридцать, если бы мне попался нормальный мужик?»

В тридцать я верила, что встречу того, с кем создам крепкую семью, но с личной жизнью не складывалось, я даже украдкой к бабке ходила, венец безбрачия снимала.

Видно, не вышло…

Были, конечно, попытки устроить личную жизнь, чтобы родить в полной семье, но в сорок пять решила: не буду ждать подходящего мужика, время идёт, рожу для себя.

1.1

Поворачиваю, выезжаю на проспект, вливаюсь в шумный поток машин. Мартовское солнце бьёт в лобовое стекло, опускаю козырёк, приятный мужской голос по радио говорит о магнитных бурях и бедных москвичах, а у меня в голове всё ещё звучит голос Марины Борисовны: «Сами вы уже не сможете...»

«Сеть аптек открыть смогла, — думаю я, делая радио потише. — Работаю похлеще любого мужика, с нуля всё построила, а вот ребёнка… ребёнка родить не могу. Единственное, чего хотела по-настоящему, — и не вышло. Боже, какая ирония...»

Светофор загорается зелёным, поворачиваю направо, слегка расслабляюсь на тихой знакомой дороге, до дома ехать ещё минут двадцать.

«Может, всё-таки, суррогатная мать? — задумываюсь я. — Если по-другому никак…»

И тут на дорогу выбегает девочка лет пяти, в розовой курточке, со светлыми хвостиками. Она несётся за мячом, не глядя по сторонам, прямо под колёса, и её мать где-то позади кричит тонким, срывающимся голосом:

— Варя! Сто-о-ой!

Реагирую мгновенно, с силой бью по тормозам. Руль уходит вправо, шины визжат, и последнее, что я вижу, — бетонный столб, который летит мне навстречу с нечеловеческой скоростью.

Удар… Хруст… Дикая боль… Что-то тёплое бежит по лицу. Воздух уходит. «Девочка... я же тебя не задела?..» — и меня накрывают темнота и тишина.

И вдруг в ноздри бьёт какой-то горький травяной запах, похожий на полынь, эвкалипт и дым вместе взятые. А ещё мне больно, но не в голове, которой я очевидно ударилась, не в груди, в которой разлилась свинцовая тяжесть после разговора с врачом, а ниже, гораздо ниже, между ног.

«Странно», — открываю глаза и сквозь мутную пелену вижу не белый потолок с больничными лампами, как это должно бы быть, а бревенчатый неровный скат.

Морщусь от боли и пытаюсь пошевелиться.

— Милая, слава Пресветлой, ты выкарабкалась! А то я уж не знала, что с твоим ребёночком делать… — раздаётся хриплый старушечий голос.

«С моим ребёнком?!» — сердце подпрыгивает, больно ударяется о рёбра.

Моргаю быстро-быстро, в глаза словно песка насыпали, веки неподъёмные, свинцовые. Пытаюсь пошевелиться и кажется, что тело чужое, слишком слабое и измученное. Всё болит, но болит как-то иначе: не как у женщины в сорок семь после удара об столб, а как у молодого тела, которое прошло через что-то первобытное и страшное.

— С моим ребёнком?.. — едва ворочаю языком, но слышу, что этот тихий слабый голос не мой.

— Ой, совсем ты плоха была, девонька! — надо мной склоняется морщинистая старуха с добрым тёмным от загара лицом, на голове у неё платок, повязанный по-старинному.

Живые цепкие глаза смотрят на меня с тёплым сочувствием:

— Мальчик у тебя, милая! Крепкий, здоровый мальчик. Я его уж козьим молоком отпаивала, ты как родила, два дня в горячке пролежала. Ей-ей, еле выходила тебя. Думала уж всё, вслед за матушкой отправишься к Пресветлой...

«Два дня. Роды. Мальчик. Козье молоко...» — слова доходят с задержкой, соображаю туго, в голове никак не укладываются ни это место, ни старуха, всё кажется инородным, чужим.

«Господи, да что вообще происходит?»

— Лежи-лежи, не вставай! — старуха мягко, но крепко прижимает меня к подушке. — Кровь-то только к утру останавливаться начала, я тебе и пастушью сумку заваривала, и кровохлёбку, и молитву читала... Сильная ты, Лея, ох и сильная. Я у матери твоей тебя принимала, а теперь вона, и у тебя дитя… Мать твоя, покойница, такая же была, крепкая да упрямая, как горная козочка.

«Лея? Это что, меня так зовут?..»

Холодеющими пальцами нащупываю край одеяла, грубого, толстого осторожно опускаю взгляд и смотрю на руки: тонкие, молодые, с длинными пальцами и коротко обрезанными ногтями, под которыми зелёные пятна, похожие на травяные. Ни маникюра, ни красного гель-лака, ни родинки на запястье нет.

Обвожу взглядом комнату, чувствуя липкий холодный страх неизвестности и понимаю, что я в избе. Другого слова для этого помещения не подберёшь: низкий потолок с потемневшими от копоти балками, бревенчатые стены, увешанные пучками сухих трав, по виду похожих на полынь, ромашку. А вон те, тёмно-фиолетовые, я не знаю, таких в жизни не видела, уж я в фармакологии и гомеопатии разбираюсь. В печи горит самый настоящий огонь — вот откуда запах дыма, а на грубом столе нагромождены глиняные горшочки, ступка с пестиком, какие-то склянки с мутными жидкостями.

«Не реанимация, не больница и не похищение, тогда был бы какой-нибудь затхлый подвал», — пытаюсь собрать картину воедино и понять, что же со мной произошло.

— Ну что, готова с сынком познакомиться? — старуха кряхтя поднимается и скрывается за перегородкой.

Прислушиваюсь к шороху ткани, тихому «идём, малютка», причмокиванию и... тоненькому сердитому писку.

«Ребёнок. Живой, настоящий ребёнок…» — сердце, только что колотившееся от страха, вдруг замирает. И начинает биться совсем по-другому — больно, горячо, жадно. Чувствую, как внутри оживает что-то, что я едва не похоронила в кабинете Марины Борисовны, что-то, что рассыпалось на атомы после четвёртого неудачного ЭКО, когда я в последний раз позволила себе надеяться.