Проданная троим

Пролог. Долг брата

Они пришли ночью.

Я услышала стук в дверь и сразу поняла — это не сосед и не доставка. Стук был слишком уверенным. Слишком громким для половины двенадцатого.

Я открыла. На пороге стояли двое. В чёрных куртках, с неподвижными лицами и глазами, которые смотрели сквозь меня, как сквозь стекло. Я была в старой футболке и домашних шортах — без лифчика, беззащитная, застигнутая врасплох. Они сразу заметили. Их взгляды скользнули по вырезу футболки, задержались там, где ткань облегала грудь. Один из них даже не скрывал интереса.

— Ева? — спросил тот, что слева.

— Да.

— Поедете с нами. Брат ждёт.

Я не спросила, что случилось. Знала. Всегда знала, что этот день настанет. Просто надеялась, что позже. Что у меня будет время. Что брат, наконец, образумится.

Не образовался.

Я накинула пальто поверх футболки, сунула ноги в первые попавшиеся туфли и вышла. Даже дверь не заперла. Зачем? Если они здесь — значит, всё уже решили без меня.

Машина была чёрной, с тонированными стёклами. Внутри пахло кожей и чем-то ещё — дорогим табаком, который курит тот, кто не считает деньги. Я села на заднее сиденье, и дверь закрылась с глухим, окончательным звуком.

Никто не сказал, куда мы едем. Я не спрашивала.

Брат ждал в пустом кафе на окраине. Стёкла были заклеены газетами, внутри горел только один светильник над барной стойкой. Он сидел за дальним столиком, сжавшись в комок, и выглядел так, будто его уже били. Лицо в синяках, губа разбита, руки трясутся.

— Ева, — выдохнул он, когда я вошла. — Прости. Прости, я не знал, что они...

— Заткнись, — сказала я.

Не потому, что злилась. Потому что если бы он продолжил, я бы разревелась. А плакать при них я не хотела.

За столиком напротив брата сидел мужчина. Лет сорока, с сединой на висках и спокойным, равнодушным лицом. Он не встал, когда я вошла. Даже не кивнул.

— Садитесь, — сказал он.

Я села.

Он смотрел на меня. Медленно, с ног до головы. Его взгляд задержался на вырезе пальто — я запахнулась плотнее, но он всё равно видел достаточно. Достаточно, чтобы оценить.

— Ваш брат должен нам крупную сумму, — продолжил он. — Он не может отдать. Он предложил сделку. Вы.

— Что значит — я? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Вы отработаете его долг. Всё просто. Несколько вечеров — и вы свободны.

— Несколько вечеров? — переспросила я. — Что я должна буду делать?

Мужчина посмотрел на меня. В его глазах не было ни зла, ни жалости. Только холодный расчёт.

— То, что скажут.

Я хотела встать и уйти. Хотела сказать, что это безумие, что я ни на что не согласна, что они не имеют права. Но потом посмотрела на брата. На его разбитую губу. На синяк под глазом. На трясущиеся руки.

Они убьют его, если я откажусь. Я знала это так же точно, как то, что завтра наступит утро.

— Хорошо, — сказала я.

Мужчина кивнул. Достал из портфеля бумаги, положил на стол.

— Подпишите.

Я взяла ручку. Не читала. Потому что если бы прочитала, возможно, не смогла бы. Пальцы дрожали, когда я выводила свою подпись. Брат всхлипнул за моей спиной. Я не обернулась.

— Завтра в семь вас заберут, — сказал мужчина, забирая бумаги. — Будьте готовы.

Он достал из кармана маленький пакет. Белая ткань. Я не сразу поняла, что это.

— Наденьте это, — сказал он. — И никакого другого белья. Только то, что будет внутри.

Я взяла пакет. Заглянула. Белое платье — тонкое, почти прозрачное. И чёрное кружево — трусы и лифчик, такие откровенные, что у меня перехватило дыхание.

— Это обязательно? — спросила я.

— Это условие.

Я сжала пакет в руках. Ткань была мягкой, почти ласковой. Я ненавидела её уже сейчас.

Мужчина встал и вышел. Двое в чёрных куртках — за ним.

Я осталась сидеть за столиком, глядя на пустой лист перед собой. Брат что-то бормотал — оправдывался, клялся, что всё вернёт, что это в последний раз. Я не слушала.

Встала, вышла на улицу. Ночь была холодной, звёзд не видно. Только чёрное небо и редкие фонари, которые мигали, как будто им было стыдно светить.

Я села на скамейку у входа. Достала из пакета платье. Ткань почти невесомая — сквозь неё просвечивали пальцы. Я представила, как буду выглядеть в этом на людях. Как их взгляды будут ползать по моему телу, раздевая меня, даже не прикасаясь. Как они увидят всё — или почти всё.

Я представила, как буду стоять перед ними в одном кружеве. Как они будут смотреть на мою грудь, на мои бёдра, на то, что между ними. Как будут прикасаться. Как будут командовать.

Я закурила. Начала курить в шестнадцать, когда брат впервые влез в долги. С тех пор не могла бросить.

«Несколько вечеров», — повторила я про себя. — «Просто пережить несколько вечеров».

Глава 1. Белое платье

Меня забрали ровно в семь.

Я ждала у подъезда, натянув пальто поверх того, во что меня попросили одеться. Белое платье — тонкое, почти прозрачное, без рукавов, с глубоким вырезом. Мне его привезли вчера вечером вместе с запиской: «Надень это». Без подписи, без объяснений.

Я надела.

Ткань была такой лёгкой, что почти ничего не скрывала. Сквозь неё угадывались соски — тёмные пятна на светлом фоне. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Девушка в этом платье выглядела так, будто сама пришла проситься в постель. Хотя на самом деле меня просто везли на заклание.

Я провела ладонями по бёдрам — ткань скользила, почти не создавая сопротивления. Приподняла подол, посмотрела на чёрное кружево трусов. Тонкая полоска ткани, которая не прикрывала почти ничего. Сквозь кружево угадывалось всё. Я опустила подол.

Туфли были в пакете — чёрные, на высоком каблуке, с блестящими ремешками, которые должны были обхватить лодыжки, как ошейники. Я надела их, затянула ремешки. Кожа на лодыжках оказалась затянутой туго — не больно, но чувствительно. Каждый шаг теперь напоминал о том, что я не свободна.

Под пальто я надела только то, что положили в пакет. Чёрное кружево — трусы, которые были тонкой полоской ткани, почти ничего не скрывающей, и лифчик, держащий грудь, но оставляющий соски открытыми для взглядов. Я чувствовала себя голой под слоями одежды. И знала, что скоро эти слои снимут.

Я проверила себя в зеркале в последний раз. Повернулась боком — кружево трусов врезалось в ягодицы, оставляя их почти полностью открытыми. Повернулась спиной — ткань лифчика не скрывала лопатки, позвоночник, поясницу. Я была выставлена напоказ, хотя на мне ещё было пальто.

Чёрная машина ждала у тротуара. Дверь открылась, и я села внутрь, даже не взглянув на водителя.

Зачем смотреть на тех, кто везёт тебя на заклание?

Мы ехали около часа. Город закончился, начались промзоны, склады, глухие заборы. Я смотрела в окно и считала столбы. Семнадцатый, восемнадцатый, девятнадцатый. Потом сбилась.

В машине было тепло, но меня била дрожь. Пальто грело, но под ним я была почти голая. Чёрное кружево касалось самых интимных мест. Каждая кочка, каждый поворот заставлял ткань двигаться, тереться, напоминать о себе. Я сжимала бёдра, чувствуя, как трусы врезаются в кожу между ног.

Машина остановилась у здания, которое раньше было, наверное, заводом. Кирпичные стены, облупившаяся краска, решётки на окнах. Внутри горел свет — тусклый, жёлтый, как в старых фильмах ужасов.

— Выходи, — сказал водитель.

Я вышла. Пальто пришлось снять и оставить в машине — «там будет тепло», бросили мне. Теперь на мне было только это белое облако, почти ничего не скрывающее.

Ветер подул сбоку, задирая подол до середины бедра. Я прижала край руками, но это выглядело глупо — как будто я стесняюсь того, что уже всё равно выставлено напоказ. Сквозь тонкую ткань было видно чёрное кружево трусов. Я опустила руки.

Меня провели внутрь. Коридоры пахли хлоркой и дешёвым освежителем воздуха. Лампы под потолком мигали, выхватывая из полумрака облупившуюся краску на стенах и грязный линолеум под ногами.

Я считала шаги. Семнадцать от поворота до двери. Семнадцать. Я запомнила это число, потому что больше запоминать было нечего.

Конвоир — мужчина лет тридцати, с равнодушным лицом — шёл впереди. Я видела его спину, широкие плечи, и чувствовала, что он не смотрит на меня. Но знала, что если бы он обернулся, то увидел бы всё. Сквозь белую ткань угадывалась каждая линия моего тела.

Он остановился перед деревянной дверью. Обычной, ничем не отличающейся от других в этом коридоре. Но я знала — за ней было то, чего я боялась больше всего на свете.

— Заходи, — бросил он.

Я шагнула внутрь.

Комната оказалась маленькой. Тесной. Почти камерой.

Свет здесь был тусклым — одна лампа под потолком, другая на стене. Пол липкий, стены серые. Посередине стоял старый диван, обтянутый кожей, которая треснула от времени. В углу — вешалка с несколькими халатами.

— Жди здесь, — сказал конвоир. — Скоро придут.

Он вышел. Дверь закрылась с глухим стуком.

Я осталась одна.

Я стояла посреди комнаты, не зная, куда сесть, к чему прикоснуться. Всё здесь было чужим, грязным, пропитанным чужими запахами — потом, табаком, чем-то ещё, от чего тошнило. Я провела пальцем по стене — палец стал серым.

Платье было таким тонким, что я чувствовала сквозняк на коже — он пробегал по ногам, поднимался выше, заставляя соски твердеть под тканью. Я понимала, что это видно. И понимала, что меня будут рассматривать.

Я подошла к единственному зеркалу — мутному, в трещинах. В нём отражалась девушка в белом, почти прозрачном платье. Чёрное кружево проступало сквозь ткань — лифчик, трусы, которые ничего не скрывали. Я провела рукой по животу, по бёдрам. Кожа была холодной. Мурашки покрывали плечи.

Я приподняла подол. Чёрные трусы были тонкой полоской ткани, которая едва прикрывала самое сокровенное. Сквозь кружево угадывались тёмные очертания. Я опустила подол и зажмурилась.