Профсоюз злодеев. Академия Хаоса

Глава 1. Пересдача

— Неудовлетворительно.

Вот же псина канцелярская.

Оценка бьет наотмашь, как пощечина; подрагивая от перенапряжения, пытаюсь подняться на ноги. Горько и густо пахнет гарью, копоть налипла на подол плаща. Хоть бы отстиралось.

Раз от позора отмыться не выходит.

— Я все сделала идеально, — цежу сквозь зубы, на профессора смотрю снизу вверх, исподлобья, как зверь. В тишине между репликами слышно только треск тлеющих манекенов и яростный шум крови в висках.

Пепел крупными хлопьями опадает мистеру Рейнеру прямо на голову и плечи. Морщится, стряхивая, но повторяет:

— Неудовлетворительно.

Надо будет потом порчу на блох подсмотреть в каком-нибудь учебнике у бытовушек. Чтобы еще неделю вспоминал экзамен у Марты Драговской.

— Я имею право на апелляцию, — надеяться уже особо не на что, но я сдаваться не люблю — особенно, когда знаю, что права.

И не понимаю, за что со мной так обращается родная Академия.

Когда начинаю думать о несправедливости всей этой дурацкой ситуации, слезы сами подступают к горлу, а сейчас такой роскоши позволять себе нельзя — не хватало еще перед преподами рыдать.

— Не сомневаюсь, мисс Драговская, что вы свои права знаете, но лучше было бы материал подучить сначала, — он разве что кислотой не капает с языка, смотрит не как на старосту курса — а как на нерадивого ребенка. — Все-таки не сводом правил размахивать на войне будете.

— Конечно, вам виднее. Ведь куратор факультета оборотней — главный эксперт в боевой магии, — не сдерживаюсь.

В моем положении лишний раз рот бы не открывать, но…

Он аж бледнеет — то ли от злости, то ли от неожиданности; хоть бы разжигание межвидового конфликта мне не приписал, злыдня бюрократическая. С него станется.

— Что именно я сделала не так? Все враги побеждены, — забавно звучит от той, что еще сидит на искусственной траве тренировочного стадиона, но зато в окружении оплавленных мишеней и сгоревших манекенов; ни одно мое заклятие не пропустило цели. На земле медленно бледнели и рассеивались мороки — карикатурно уродливые монстры, которых кафедра иллюзий заботливо наколдовала специально для моей пересдачи. Большинство не успевало в мою сторону даже рыкнуть. В реальном поединке я была бы незаменима.

Ложная скромность боевых магов никогда не красила, и сейчас кроткой скромняжкой я тоже притворяться не собиралась. Над контролем потока можно было бы и поработать, но для третьего курса мои способности были на высоте.

И уже второй раз мне не засчитывают экзамен по специальности.

— Знаете, что отличает живого офицера от мертвого выскочки, мисс Драговская? — не смотря на меня, он размашисто расписывается в зачетке — не нужно быть телепаткой, чтобы знать: гнев на милость не сменил. Снова «неуд». — Субординация.

Чтоб ты собачьим кормом подавился. Ой, простите. Вы.

— Умение знать свое место и принять собственную посредственность, — тихий хлопок зачетки — академическая гильотина. — Что есть люди, которым виднее. Которые знают наперед.

Это уже даже не намек — это плевок в лицо. Я смотрю на его профиль, на аккуратный пробор, на снежинки пепла в волосах, и чувствую, как злость внутри из острой становится тяжелой. Огонь в моих венах обращается в магму.

Они сговорились. Он что-то знает. Конечно, знает.

Все знают. Кроме меня.

Как тут не поверить в теории заговора? Повышенное чувство собственной исключительности вредно для воина — а что думать, если буквально все на свете против тебя?!

— Всего доброго, мисс Драговская.

Встаю. Стряхиваю пепел с плаща — без особой надежды, просто для приличия, ну и руки занять, чтобы никому случайно по морде не заехать. Зачетку забираю не глядя, сую во внутренний карман, потому что если открою и увижу эти буквы прямо сейчас, то либо заплачу, либо скажу что-нибудь, после чего третьей пересдачи уже не будет.

А она мне нужна.

Очень.

Потому что третья — последняя.

На улице март, но никто ему об этом не сообщил: промозглый ветер гонит по мощеному двору прошлогодние листья, небо затянуто тем особым серым, который бывает только в межсезонье и только когда настроение уже и без того никуда. Я иду через главный двор, и студенты расступаются, как от прокаженной — злостью от меня разит знатно. Полметра в любую сторону. Почти радиоактивная.

Три месяца назад за мной бегали с конспектами. В рот заглядывали. Прочили великое будущее и приглашали на все вечеринки, а те, кто послабее, пытался под моим мускулистым крылышком искать защиты.

Смешно, если подумать. Я, правда, юмора до сих пор не поняла, но никак, кроме как жестокой шуткой судьбы это не назовешь.

Если попытаться объяснить постороннему человеку, что произошло с моей академической жизнью за последние несколько месяцев, получится примерно следующее: представь, что ты хорошо играешь в шахматы. Очень хорошо — лет восемь подряд выигрываешь турниры, соперники уважительно хмыкают, услышав твое имя, тебя ставят в пример младшим. И вот однажды приходишь на партию, делаешь ход конем — правильный, единственно верный в этой позиции ход — и судья говорит: неудовлетворительно. Делаешь следующий ход. Неудовлетворительно. Спрашиваешь почему. Тебе улыбаются и говорят, что ты сама все прекрасно понимаешь.