Проклятая Королева. История злодейки.

Пролог

В каждом дурном романе злодею полагается умереть.

И Корнелия Проклятая умирала красиво.

Простое платье из грубого полотна, пропитанное помоями, липло к телу. Ветер хлестал длинными светлыми прядями по лицу, залепляя глаза и рот. Руки, стянутые грубой верёвкой до крови, уже не чувствовали холода.

Толпа ревела. Сотни глоток выплёвывали радость и ярость, словно это был их последний праздник. Кулаки взлетали вверх. Кто-то швырнул гнилой овощ, и он смачно разлетелся о доски помоста у самых её босых ног.

Первая тяжёлая капля дождя упала на связанные запястья. Скользнула по грязной коже почти нежно и замерла на кончике пальца.

Корнелия медленно вскинула голову и посмотрела в низкое, бездушное небо.

Вспышка.

Бархат и золото. Жар мужских ладоней на талии. Музыка, смех, запах дорогих духов и ещё более дорогого предательства. Оспины под толстым слоем пудры. Гнилые зубы в улыбках. Крысы, шуршащие под троном.

Всё это уже не имело значения.

Сейчас были только шершавые доски под ступнями, плотоядные взгляды и палач в чёрном капюшоне, который перекладывал тяжёлый меч из руки в руку. Лезвие поймало тусклый свет и хищно блеснуло.

Палач шагнул ближе.

Корнелия не молила. Не плакала. В её глазах до последнего горел удивлённый, почти детский вопрос:

«Как же так? Мне всегда всё сходило с рук…»

Она всё ещё ждала. Короля, Кассиана, Валентина, Сирила — кого угодно.

Капюшон палача закрыл весь мир.

Чернота.

Вагон качнуло, возвращая Алекс в реальный мир. А вместе с ним вернулись вагон метро, запах железа и пота и грохот колёс. Она погасила экран и тут же увидела себя, уставшую тридцатилетнюю женщину в заношенной куртке и бесформенной шапке. Отражение в экране снизу уродовало лицо, и Алекс поспешила отвести взгляд.

Вагон затормозил, и мужчина справа навалился на неё всем весом.

— Простите, вы выходите? — спросила она у него. — Моя остановка, можно?

“И всё-таки, какая дешёвая драма, — думала Алекс, поднимаясь по ступеням на улицу. Ноги скользили по снежно-песчаной каше. Морозный воздух ударил в лицо, и после душного метро перехватило дыхание. — Какая халтура! Анна Болейн в дешёвом парике. И всё-таки эта надежда в последний момент… Пожалуй, это цепляет”.

Алекс дошла до пешеходного перехода. Красный светофорный человечек стоял, широко расставив ноги, и над ним вспыхнули цифры: 98. Она подождала десять секунд, а потом не выдержала, сунула руку в карман и вытащила смартфон. Смахнула наверх: на экране появился вебтун “Из простой крестьянки Люмина превратилась в героиню королевства”, а вместе с ним — мрачные фреймы с казнью королевы. Хотелось узнать, что дальше, но глава на этом заканчивалась. Как обычно, автор оставляла читателей мучиться от неизвестности.

Алекс прокрутила ниже, к комментариям.

“Ура! Наконец-то! Тварь получила по заслугам!!! Жду казни всех её кобелей”, — писала СВЕТОЧКА-95. Я её видела под каждой главой, мне иногда казалось, что у неё стоят оповещения на выход продолжения.

Запищал светофор, и Алекс, мазнув по нему взглядом, сделала шаг вперёд.

“Автор, ты гений! Эпичный финал для такой мразотной героини! Уууу, я наконец-то счастлива”, — сообщал следующий комментарий.

И всё-таки, какой банальный сюжет, успела подумать она, прежде чем раздался оглушающий визг тормозов. Толчок! И тишина.

Водителю было всего двадцать лет. Он сел за руль второй раз после получения прав. Он не хотел причинять ей боль и тем более ломать собственную жизнь. Просто зимняя дорога слишком коварна, а ангелы смерти иногда выбирают обычных людей.

И с одним из них Алекс предстояло познакомиться совсем скоро.

Вебтун 1

Те самые страницы, которые Алекс читала, пока ехала в метро

Вступление

Дорогие читатели, добро пожаловать в мою новую книгу!

Глава 1

Сначала была темнота. Она длилась всего мгновение и в то же время бесконечность, так что Алекс успела смертельно испугаться. А потом мир взорвался: красный свет светофора, синие вспышки мигалок, чьи-то крики, размазанные гудки машин. Звуки были приглушёнными, как будто она ударилась головой и в ушах всё ещё шумело. «Неужели я всё-таки угодила под машину?» — мысль ударила тоской под рёбра. Нужно было встать. Нужно было…

Алекс подняла глаза, и мир внезапно остановился.

Он сидел на бетонном парапете. Элегантный для неприличия, он носил костюм-тройку, который сидел на нём настолько идеально, как будто его шили сами боги портняжного дела. Лёгкая снисходительная усмешка кривила губы, светлые холодные глаза были устремлены на разбитый телефон. Он провёл большим пальцем по экрану, перелистывая страницу, и поднял взгляд.

— Вам правда это нравилось?

Алекс моргнула.

— Извините, это мой телефон?

Мужчина посмотрел на гаджет в руке так, словно только его заметил.

— Да. Прошу прощения, я позаимствовал, пока ждал вашего воскрешения. И ознакомился с этим… чтивом, — красивое лицо его потемнело от отвращения, которое, впрочем, было тоже весьма элегантно. — Вам правда такое интересно?

Алекс оказалась рядом с ним и попыталась грубо вырвать телефон, но рука прошла насквозь, как дым.

— Вообще-то залезать в чужие гаджеты неприлично, — резко сказала она и провела по экрану пальцем — хотела убедиться, что все её записи на месте. Но тот не реагировал: палец был так же нематериален, как и вся рука. — Это всё равно, что влезть в ящик с нижним бельём… Постойте! Здесь нет ничего, кроме комикса?

— Я не представился. Эстен, — он склонил голову. — Агент Смерти, департамент переселения душ.

— Как это — Смерти? — растерянно пробормотала Алекс.

Эстен спрыгнул с парапета и подошёл к краю тротуара. Люди шли мимо, не останавливались, поглядывая на аварию украдкой, неловко, как будто увидели что-то неприличное, а потом продолжали свой путь как ни в чём ни бывало. Приехала скорая помощь и полиция. Врачи переговаривались, заглядывали в машину, тогда как Алекс стояла на тротуаре, и никто не обращал на неё внимания.

— Эй, я здесь! — она помахала подобием руки. — Вам нужна я! Вы слышите меня?

— Нет, они вас не слышат, — почти доброжелательно отозвался Эстен, наблюдая за работой полицейских. Красные и синие отблески плясали на его лице.

— Не слышат? Но как же они могут?

Эстен посмотрел на неё долгим внимательным взглядом.

— Потому что вы мертвы, Александра.

Если бы у неё были ноги, они бы точно подкосились. Но ног не было. Поэтому Алекс просто стояла и смотрела, как спасатели суетятся у её раздавленной машины, как один из них машет рукой: «Давайте быстрее с инструментами!»

— Вы шутите? — голос сорвался. — Это розыгрыш, да? Где камеры? Где эти чёртовы камеры?!

— Увы, ваша участь предрешена, — скучающим тоном отозвался Эстен, доставая из внутреннего кармана свой смартфон. — И жизнь на этом обрывается. Напомните, вы были верующей? Для анкеты.

Алекс замотала головой, отказываясь верить. Это не могло быть правдой. Она же чувствовала, смотрела, дышала… или нет? В этот момент двое мужчин в форме пронесли мимо носилки. На них лежало её собственное тело — бледное, неподвижное, с кровью на виске. Внутри всё оборвалось.

— Ага, вижу, крещёная. Но в ритуалах не участвовали, поэтому вам… Вы это зачем делаете? — строго спросил Эстен, отвлекаясь от смартфона.

Алекс опустилась на корточки у парапета (насколько это вообще было возможно в её новом состоянии) и всхлипнула. Слёз не было. Только сухие, рваные рыдания.

— Что я делаю? — истерично переспросила она. — Я умерла вообще-то! Что за дурацкие вопросы?

— Это непродуктивно.

— Мне же всего тридцать, я хотела замуж, детей. Разводить такс. Я хотела поехать на Гоа… О боже, мои билеты на Гоа! — Алекс схватилась за призрачную голову и принялась всхлипывать с ещё большим отчаянием.

Эстен некоторое время переминался рядом, что-то проверяя в своём смартфоне, а потом тихо сказал:

— Вообще-то есть вариант.

Алекс вскинула сухие призрачные глаза.

— Что?

— В этом месяце есть ещё одна квота на переселение души, так что, если вам очень не хочется в небытие, могу предложить другой мир.

Алекс некрасиво икнула. Мозг её отказывался верить в то, что говорил Эстен.

— А можно мне обратно…

— Нет.

Она кивнула, как будто говоря: “Я подозревала”, — а потом некоторое время молчала, пытаясь уложить в голове, что её жизнь закончилась. По-настоящему закончилась. Потом шмыгнула носом и выдавила кривую, нервную усмешку:

— Ну хоть так… А куда отправите? Есть каталог? Только, пожалуйста, без огородов. Я серьёзно. Если я окажусь в теле крестьянки, которая всю жизнь гнёт спину на грядках, я, наверное, просто сяду и умру ещё раз.

Эстен посмотрел на неё сверху вниз с выражением крайней озадаченности.

— Вам не кажется, что вы несколько не в том положении, чтобы ставить условия?

— Ещё как кажется, — Алекс подняла призрачные руки. Голос у неё дрожал. — Но если я сейчас не буду шутить, то начну орать. Так что… давайте без огородов. И желательно без войны, голода и чумы. Я не привередливая, но всему есть предел.

Эстен улыбнулся вежливо, но как-то жутко.

— О, поверьте, вам понравится. Я хочу, чтобы вы доказали мне, что даже самый плохой сюжет можно спасти.

Вежливая улыбка Эстена не дрогнула. Он поднял пальцы, изящные, безупречные, и щёлкнул ими в воздухе.

Звука не было. Но мир вокруг — синие огни, красные пятна на асфальте, её собственное неподвижное тело в руках спасателей — вдруг накренился, будто кто-то поднял гигантскую панораму за край. Последнее, что увидела Алекс, это светлые, абсолютно безразличные глаза Эстена. И его губы, сложившиеся в беззвучное слово:

«Докажите».

А потом Алекс не стало. Не стало тротуара, не стало боли. Осталась только стремительная, всесокрушающая тяга, будто её выдернули за пуповину из самой реальности и швырнули в трубу без света и воздуха.

Глава 2

Шанса на спасение не было.

Алекс обнаружила себя стоящей на коленях, которые саднило от синяков и заноз, под ними — неотёсанные старые доски. Тело облепило мокрое платье из грубой ткани. Щека касалась шершавой поверхности чурбана, пропитанного кровью, глаза устремлены вперёд, в толпу, которая двигалась и разевала рты, как рыбы в битком набитой бочке. Потребовалось несколько секунд, полных ещё блаженного неведения, чтобы осознать, что происходит. А когда осознание обрушилось на её голову, Алекс закричала и попробовала подняться. Уперлась ладонями в грубый пень, приподнялась, но тут же сильная рука в перчатке припечатала её обратно. Щека взорвалась болью. Алекс забрыкалась, заработала руками и ногами, словно утопающая, но всё было тщетно: мучитель держал её крепко, не давая сдвинуться ни на сантиметр.

— Не дёргайтесь, вашвеличество, — раздался сверху грубый невнятный голос.

А вслед за ним до её слуха донеслись крики, и смех, и улюлюканье. Люди стояли перед грубыми, потемневшими от времени подмостями. Они были одеты в коричневую и серую одежду, накатывали волной, потом отходили, подпрыгивали и приседали, менялись местами и кричали, кричали. Над ними распростёрлось безрадостное небо, которое плакало холодными колкими слезами.

— Указом короля Эдварда фон Штайнгарда, — провозгласил громкий, хорошо поставленный голос, — Корнелия де Валмар приговаривается к смертной казни через отсечение головы!

Толпа взбесилась. Она с новой силой принялась орать и выкрикивать оскорбления, но это мало волновало Алекс. Поражённая, она даже перестала брыкаться и замерла, не в силах поверить в услышанное.

Корнелия де Валмар, проклятая королева Аркенвальда и… главная злодейка её любимого вебтуна. За многочисленные злодеяния король Эдвард отправил её на эшафот, и глава закончилась за минуты до её казни. А это значило, что высокомерный Эстен отправил душу Алекс… в интернет-книгу? В это невозможно было поверить. Голова разболелась, а по телу разлилось онемение, и когда палач пробасил:

— Не шевелитесь, вашвеличество. Так быстрее будет, нежели потом дорубать, — Алекс даже не дёрнулась. Вся её жизнь находилась в руках одной-единственной художницы, которая решала, кому в этом мире жить, а кому умирать. И осознание этого высосало последние силы, пригвоздило к эшафоту, не давая пошевелиться.

Меч взлетел над головой палача с тихим свистом. Алекс зажмурилась. По лицу текли слёзы, и она ничего не могла с ними поделать. Никто никогда не готовил её к тому, что она может оказаться на плахе под занесённым лезвием.

— Во имя Света, — кивнул жрец, и одновременно с ним раздался отчаянный крик:

— Стойте!

“Поздно”.

Эта мысль мелькнула за секунду до того, как палач, старый и опытный мастер своего дела, успел поменять траекторию меча, и тот опустился плашмя не на шею, а на лопатки Алекс, принеся новую вспышку унизительной боли. Она закричала, и крик её слился с рёвом толпы. Слёзы брызнули из глаз, а в следующую секунду яркая вспышка прожгла сознание: жива! Всхлипывая, Алекс подобралась и отползла от плахи, ощупывая шею. “Цела! Цела!” — только и билось в мозгу.

Палач молча наблюдал за ней. Он опустил меч и сложил на нём руки, не проявляя лишней жестокости. Страдание королевы не доставляло ему никакого удовольствия, оно было лишь частью его работы, и в том была своеобразная честность. Глашатай, одетый в красно-синий костюм и шляпу с поникшими от дождя полями, растерянно опустил свиток с указом. Жрецы недвижимыми тенями застыли на краю эшафота: один в тёмно-синем плаще и двое в серых, с капюшонами, надвинутыми на глаза. Толпа зевак подалась вперёд, и стражники сдерживали их, широко расставив руки. Кто-то достал хлысты.

— Кто ты и какое право имеешь мешать воле короля?

Алекс резко повернулась направо, в сторону крытой ложи. Там она увидела полного мужчину в тёмно-бордовом дублете с пышными разрезными рукавами, из-под которых белела нижняя рубаха. Именно он кричал, вцепившись в ограждение и подавшись вперёд, и живот его перевалился через ограждение, угрожая утащить хозяина с собой. Но за этим мужчиной, в глубине ложи, сидел другой, строгий, скрытый полутьмой, и он не сводил с Алекс цепкого взгляда.

— Меня зовут Сальвер де Лесен, я посланник короля Кальдеры!

Сальвер оказался совсем молодым. У него было открытое лицо в обрамлении тёмных кудрей, чуть утомленный вид, который ничуть его не портил; одежда его была простой, но добротной, сделанной из хорошей кожи. Позади перебирал ногами конь, которого удерживал один из стражников.

— Именем короля Кристино Третьего я требую отмены казни! — прокричал Сальвер. Он легко поднялся на подмости и замер напротив Алекс, которая так и сидела на досках, прижав пальцы к шее. — Моя королева, позвольте, — он протянул руку в толстой кожаной перчатке.

— Не трогайте осуждённую, — пробасил палач. — Не положено.

Алекс потянулась было к своему спасителю, но услышав слова палача, снова сжалась в комок, стиснув руки у груди.

— Моя королева… Что они с вами сделали? — прошептал Сальвер, и в словах его слышалась искренняя горечь.

Стуча каблуками сапог с загнутыми носами и красно-синими вставками, на эшафот поднялся глашатай. У него оказались маленькие глазки и красно-синие, в оспинах щёки. Он равнодушно окинул подмости взглядом, не задерживая его ни на Алекс, ни на палаче, ни на уродливом пне, сохранившим зарубки чужих смертей, повернулся к толпе и объявил:

— Указом короля Эдварда вон Штайнгарда казнь откладывается!

Алекс рухнула спиной на доски, и облегчение придавило её могильной плитой. Ей бы разрыдаться, но не хватало воздуха. А люди неистовствовали. Они кричали, визжали, ругались, и стража кричала на них в ответ, и в какой-то момент отдельные слова слились в единое скандирование: “Смерти! Смерти! Смерти!” Алекс отняла руки от лица, повернула голову налево и посмотрела на этих людей, таких чужих, незнакомых, одинаковых в своей животной ярости. Мысль о том, что она лежит перед ними, беззащитная, вызывала бессильную ярость, поэтому Алекс медленно поднялась, выпрямилась в полный рост, окинула взглядом толпу. В голове всплыли кадры из вебтуна: Корнелия, смеющаяся над просительницей, Корнелия, приказывающая высечь служанку за пролитые духи. "Ах да, — подумала Алекс. — Я же тут всех бесила". От этого понимания легче не стало — она все еще не хотела умирать.

Глава 3.

Алекс не раз видела стены монастыря на страницах вебтуна про Люмину, но даже близко не представляла, насколько неприветливыми они могут быть на самом деле. Клирики вернули её в каменный мешок, который служил её камерой. Вопреки ожиданиям, она располагалась не внизу, в катакомбах, а в башне, и это оказалось настоящей пыткой. В камере было холодно, стены высасывали остатки тепла, а свет, который нескончаемым потоком лился сквозь стрельчатые окна, не давал покоя и не позволял скрыться в благословенной тени. С самого рассвета он заливал келью и казался божественным перстом, что указывал на несчастную грешницу.

В комнате стояла низкая деревянная кровать. На ней — тюфяк, набитый соломой, от которой пахло летом и пылью. Солома колола нежную кожу, заставляла непрестанно чесаться и оставляла после себя красные точки, которые сливались в пятна. Возможно, внутри водились насекомые, Алекс предпочитала об этом не думать, потому что альтернативой тюфяку был каменный пол.

Одеяла ей не выдали, обрекая даже во сне быть открытой неустанному взору неизвестного божества. Алекс было страшно, одиноко и холодно, и ей казалось, что она не уснёт, но потрясения того дня были так велики, что стоило ей лечь на кровать, как на неё тут же опустился беспокойный болезненный сон.

Сон этот грубо прервали, едва на небосводе появился первый мазок рассвета. Низкая деревянная дверь открылась — Алекс тут же села и подобрала ноги, будто и не спала вовсе, — и рука в сером рукаве бросила на пол железную миску, а потом поставила рядом кувшин с водой. И дверь тут же захлопнулась. Алекс вытянула голову, пытаясь разглядеть, что же такое покоилось на дне железной миски, но увидела только серое комковатое нечто с бледно-зелеными вкраплениями овощей. Она вдруг живо представила, как эта миска, и варево в ней, и кувшин выглядят на фрейме вебтуна, и в желудке что-то неприятно сжалось. А вслед за этим пришла шальная мысль: что, если бы и она, Алекс, всё ещё могла отражаться на страницах комикса? Вот такая: сонная, лохматая, грязная, почти дикарка в лохмотьях, — и тысячи человек смотрели бы на неё сквозь экраны и спешили бы перелистнуть страницу.

Такая фантазия вызвала колючие мурашки, и Алекс судорожными движениями пригладила волосы, а потом заплела их в тугую косу. Завязать её было нечем, но пряди и так почти не расползались. Она использовала часть воды для того, чтобы умыться и прополоскать рот, другую — выпила. Вода была студёной, с лёгким привкусом, как будто её только недавно набрали из колодца. Ложки ей не дали, а серое комкообразное варево не выглядело аппетитным, но Алекс догадывалась, что силы ей ещё понадобятся, если она решила показать Эстену, что такое по-настоящему хорошая история.

Стоп. Алекс замерла с комочком холодной каши в пальцах. А она решила что-то показать Эстену? Когда это произошло? Когда случилось так, что растерянная девушка решила вдруг взять свою жизнь в свои же руки? “Наверное, всё дело в том, — рассуждала Алекс про себя, медленно разжёвывая клейкий шарик каши, — что я не совсем верю в происходящее. Всё это наверняка сон. А ещё вернее — последствие аварии. Как же я неудачно выскочила тогда на тротуар! Ведь я сейчас, скорее всего, в коме. Да-да, это все объясняет. Мозг мой, — она покрутила очередной серый комочек в пальцах, — запечатлел последнюю информацию — вебтун, и сейчас пережёвывает её, как я эту кашу. Однако забавно! Если бы я знала меньше, я была бы уверена, что угодила прямиком на страницы комикса. А это уж, извините, невозможно”.

И, довольная собой и своими выводами, она доела мерзкое варево, ведь приснившаяся каша ещё никому не вредила, даже такая отвратительная.

Поэтому, когда дверь в её камеру открылась, Алекс находилась во вполне благоприятном состоянии духа, готовая к приключениям, которые устраивает ей собственный мозг. На пороге появилась фигура в тёмно-синем облачении. Она была знакома Алекс по вебтуну — архонт Массимо фон Грауварт. Он мелькал то тут, то там, всегда тенью, молчаливый и мрачный, и лицо его неизменно скрывалось в тени капюшона. Поэтому, когда Архонт схватился за края капюшона и стащил его с головы, Алекс подалась вперёд, желая увидеть лицо жреца.

И едва сдержала разочарованный вздох. Массимо фон Грауварт оказался самым обычным стареющим мужчиной со складками вокруг рта и между бровей. Тёмные волосы его были щедро разбавлены сединой, а светлые глаза смотрели со сдержанным любопытством. Никакого таинственного флёра, властного взора или хотя бы уродливых шрамов, перед ней стоял уставший жрец, который видел в этом мире слишком много.

— Мир тебе, дитя моё, — голос у архонта оказался негромким и мягким, вкрадчивым, а слова выходили, словно стеклянные шарики: аккуратные и выверенные. — Я пришёл узнать, как ты себя чувствуешь.

Алекс сидела на кровати, обхватив колени руками, пытаясь согреться от своего же внутреннего тепла, но терпела поражение. Она некоторое время рассматривала спокойное лицо Массимо, борясь с искушением ответить резко, почти грубо. К чему эти глупые вопросы, думала она, если её чуть не казнили, а теперь изводят холодом? И всё-таки выбрала настороженную вежливость.

— Мне холодно, — хрипло проговорила Алекс. — И эта еда... оставляет желать лучшего. Но я жива, как видите.

— Жива, — Массимо кивнул, и в этом кивке ей почудилось что-то странное. Разочарование? Или, наоборот, удовольствие? — Жива, хотя многие желали иного. Но Свет милостив.

Он прошёл в камеру с видом хозяина, проверяющего свои владения. Остановился у окна, посмотрел вперед, туда, где небо касалось тёмно-зелёной полосы леса. Массимо казался спокойным, почти благостным, но Алекс непроизвольно вжалась в стену. Может, она и попала в тело королевы, но такой себя совсем не чувствовала.

— Я вижу твои страдания, — продолжил наконец фон Грауварт, и голос его стал ещё мягче, почти ласковым. — И сердце моё обливается кровью. Ты — королева, пусть и падшая. Ты заслуживаешь участи лучшей, чем эта каменная клетка. Наш король, да продлит Свет годы его правления, судил тебя слишком строго.

Глава 4

Архонт фон Грауварт сдержал обещание.

Три дня в каменном мешке растянулись в вечность. Алекс перестала считать часы, и они текли, как смола, липкие и бесконечные, и мысли о том, что это всего лишь сон, больше не помогали. Ни один сон не мог длиться вечность. Хуже холода и голода было только одно — ощущение, что она перестаёт быть собой. Без возможности умыться, без нормальной еды, без права на человеческое достоинство она превращалась в существо, которое только и умело, что дрожать и ждать.

Ни в одном вебтуне она не видела такой жестокости. Там страдания всегда были красивыми, разорванное платье живописно, слёзы драматичны, даже грязь смотрелась как часть образа. Здесь грязь была просто грязью. Вонь — просто вонью. И это убивало сильнее, чем любой меч.

Алекс пыталась анализировать сюжет вебтуна, вспомнить какие-то мелочи о монастыре и Архонте, но тщетно. То ли разум прятал важные детали, то ли усталость и лишения привели в конце концов к отупению на грани с безразличием. Когда Алекс начала привыкать к мысли, что сдохнет здесь, в этой вони и холоде, дверь открылась.

Архонт Массимо фон Грауварт вошёл, не поморщившись, проявив редкое благородство. Но сама мысль, что он мог притворяться, будто запаха нет, унизила Алекс сильнее любой вони. В руках у клирика за его спиной Алекс заметила тёмную шерстяную ткань — плащ.

— Встань, дитя моё, — сказал Массимо негромко.

Алекс подчинилась. Ноги дрожали, но она удержалась. Смотрела только на плащ, словно в нём было её спасение.

Массимо взял его из рук клирика, шагнул к ней и накинул на плечи. На одно короткое мгновение его пальцы сжались — не больно, почти невесомо — в жесте поддержки.

— Идём, — мягко сказал Массимо и вышел, не оглядываясь.

Алекс шагнула за ним. И только переступая порог, поняла, что дышит полной грудью впервые за три дня. Ужас остался за спиной. Но Алекс почему-то знала: он не ушёл. Он просто ждёт своего часа.

Ноги переставлялись сами, механически, как будто ей вовсе не принадлежали. Рассеянно Алекс отметила, что монастырь оказался совсем не таким, каким она его себе представляла. Белый камень — песчаник, мрамор — облицовывал стены, и даже в рассеянном свете, проникающем сквозь узкие окна холлов, он сиял. Сиял неприятно, навязчиво, будто сам воздух здесь был пропитан светом.

В нишах, на поворотах, у лестниц — везде стояли статуи бога Света. Алекс скользила по ним взглядом, не задерживаясь ни на одной. Красивое лицо, волнистые волосы, руки, простёртые к небу или к зрителю. Милостивый, сияющий, жуткий в своей безупречности.

Впрочем, Алекс было всё равно. Она думала только о том, как выглядит. Не хромает ли? Не слишком ли дрожат колени? Чисто ли вымыла руки той жалкой водой, что дали утром? Волосы она заплела наспех, на ощупь и теперь боялась, что похожа на полоумную.

Массимо шёл впереди, не оглядываясь, уверенный, что она следует по пятам. Его синий балахон мерно колыхался в такт шагам. Иногда он говорил — негромко, вполголоса, словно читал лекцию:

— Ты видишь этот свет, дитя? Он исходит от самого Сорейна. Каждый камень здесь освещён. Каждая статуя — напоминание о том, что истина всегда с нами. Мы живём в лучах Его благодати.

Алекс кивала, не слыша. "Благодать", "свет", "истина" — слова стекали по ней, как вода по стеклу. Тёплый плащ согревал, но давил, словно чужие руки нажимали на плечи.

Они с архонтом начали спускаться. Ступени уходили вниз, и белый камень постепенно темнел. Сначала появилась лёгкая тень на стыках, потом — серые прожилки, потом — откровенная грязь, въевшаяся в мрамор. Света здесь было меньше. Статуи Сорейна всё ещё стояли в нишах, но теперь они казались не милостивыми, а строгими. Осуждающими.

— Мы приближаемся к тем, кто не познал света, — голос Массимо стал тише, но в нём появилась новая нотка. Не сочувствие, а что-то другое, едва уловимое. Удовлетворение? — Здесь обитают души, которые отвергли благодать. Которые выбрали тьму.

Алекс вдруг остро захотела, чтобы он замолчал. Массимо остановился, и она последовала его примеру. Подняла глаза.

Перед ней была дверь. Обычная, деревянная, грубо сколоченная, она выглядела особенно уродливой в контрасте с верхними этажами. Массимо открыл смотровое окно и сделал приглашающий жест. Алекс шагнула к двери.

Камера была маленькой. Два на два метра — не больше. Сырой камень стен, солома на полу — но не та, пахнущая летом, а чёрная, гнилая, перемешанная с грязью. В углу — железная цепь, прикованная к кольцу в стене, а на цепи человек. Он сидел, скорчившись, поджав ноги к груди и уткнувшись лицом в колени. Алекс не видела ни лица, ни одежды — только грязные лохмотья и костлявые лодыжки, на которых кожа была стёрта до мяса. Цепь лежала на полу — значит, её специально ослабили, чтобы он мог лечь. Или подойти к двери, где его поджидали мучители.

Человек не шевелился. Алекс не могла понять, жив ли он вообще. А потом, когда глаза привыкли к темноте, она вдруг заметила, что из-под грязных светлых волос у него торчали чуть заострённые уши.

Эльф? Но в мире вебтуна не было эльфов.

— Это те, кто не захотел покаяться, — голос Массимо прозвучал совсем рядом, но Алекс лишь мотнула головой, не желая отвлекаться. Она должна вспомнить. — Те, кто предпочёл свою гордыню спасению. Посмотри, дитя. Посмотри внимательно. Это может ждать каждую заблудшую душу.

Алекс смотрела. Но не затем, чтобы получить какой-то урок, а потому, что вспомнила.

И правда, в мире “Люмины” не было эльфов. Но там были альвы. Алекс замерла — таким неожиданным было озарение.

Пленник дрогнул.

“Вейр”, — произнесла Алекс одними губами, и спустя пару секунд альв медленно поднял голову. В нём с трудом можно было узнать героя вебтуна.

— Ты понимаешь? — тихо спросил Массимо, и в голосе его звучало понимание несчастной грешницы и сочувствие.

Алекс понимала, что перед ней Вейр — альв, обвиненный в убийстве Тобиаса, младшего брата короля Эдварда. Альв называл себя его другом, но в итоге обманул и убил. Алекс не оправдывала его, но он был единственным знакомым лицом в этом аду, и она против воли потянулась к нему. Автор комикса забыла о нём, отправив в монастырскую тюрьму, и читатели забыли вместе с ней. Открытие, что герой продолжает жить, потерянный между строк, было ошеломительным. Алекс потянулась к нему, и мысли её метались: “Почему альв здесь? Зачем его мучают? Почему его до сих пор не казнили, хотя он был осуждён?”