Проклятие Чёрного Графа.

I.

Таверна сегодня снова была забита под завязку. Абигейл, пришедшая к сестре, сидела у стойки, попивая морс. Кэтрин, весёлая и золотоволосая, умудрялась обслуживать клиентов и одновременно с этим пересказывать родственнице последние новости.

- Виолетт, говорят, замуж выходит, - тараторила она с таким удовольствием, словно Виолетт была её сестрой. - И знаешь, за кого? За Ганса! Да-да, за Ганса, - она энергично закивала.

Абигейл промолчала, потому что не очень любила это перемывание костей соседей. Другое дело – таинственные истории или загадочные легенды… Жаль, что в жизни героев этих сказок и не встретишь никогда.

- Ну за Ганса, - возмутилась Кэт, подливая сестре морса. - Который первый красавец в городе!

- Я знаю Ганса, - сдержанно кивнула Абигейл и отхлебнула ещё один глоток. - Если ты помнишь, мы были знакомы.

- Ой, прости! - Кэтрин густо покраснела и ударила себя ладонью по лбу, видимо, наказывая за болтливость. - Прости, - она подняла бровки домиком и молитвенно сложила руки у груди. - Я правда забыла.

- Ничего страшного, уже всё в порядке.

- А Дэнни, ты помнишь Дэнни? Знаешь, что он недавно выкинул? Хочу, говорит, навсегда прогнать цыган из наших мест, чтобы никогда не приезжали больше! И пошёл в полицию. Сейчас уже начальник, небольшой, правда, но всё же. Вдруг у него, без шуток, получится прогнать их всех?

- Хорошо бы, - вздохнула Абигейл. - Не нравятся мне их приезды. Госпожа Марианна каждый раз сбегает к ним, ну а я, сама понимаешь, за ней. Такие они настораживающие. Не нравятся мне их хитрые лица и аморальные порядки…

- А кому нравятся? Эти цыгане те ещё нахалы! Особенно мужчины, - Кэтрин фыркнула. Она была красива и часто получала немалую долю внимания от городских парней, но это казалось данностью, к которой она привыкла с детства. Соседские юноши никогда не преступали правил приличия, и, в целом, ей даже нравились их ухаживания, однако цыгане – другое дело. Они наглели и говорили самые неприличные вещи, которые порядочная девушка и слышать не должна. - Постоянно ношу с собой порошок из перца, чтобы если что раскидать его по воздуху. Когда цыган начинает чихать, я в этом облаке пыли и смываюсь. Работает, кстати. Ты бы тоже попробовала носить.

- Ну, мне это не грозит. На меня не то, что цыган, - Тобби не посмотрит.

- Зря ты так! - возмутилась сестра. - Ты очень даже мила! Тобби, иди-ка сюда, - потребовала она.

Тобиус, сидевший неподалёку за пятничной кружкой пива, встал и послушно подошёл к стойке. Высокий, худоватый и веснушчатый, в мешковатой одежде, он не выглядел таким уж уверенным в себе. На деле это был тихий подросток, страдающий мучительной стеснительностью, а потому старавшийся выглядеть как можно взрослее. Его отец был сапожником, и Тобби с детства ходил у него в подмастерьях, но на днях отец умер. У парня осталась мать и младшая сестра, надо было кормить их, и он унаследовал дело отца, что тут же возвысило его в глазах мальчишек, таких, каким он и сам был недавно. Вся эта показушная взрослость смотрелась на нём ужасно смешно, однако все знали, что Тобби хороший и добрый, просто пока сам ещё совсем маленький, раз хвалится и гордится своим нынешним положением.

- Ты звала, Кэт? - как-то неуверенно спросил он - чтобы Кэтрин Спрингл кого-то подозвала к себе? Да он счастливчик!

Сквозь шум и гам гостей, болтающих о том - о сём, раздалась музыка. Нестройная, немного недружная - музыканты начали играть.

- Ой бессердечная красотка Бингли!

Ты меня полюби-поласкай!

Ты моё сердце вырви

И себе забирай-забирай!

За один поцелуй украдкой

Я готов умереть хоть сейчас!

Только будь, пожалуйста, ласковой

Со мной в мой последний час! – хрипло затянул пьяница Хэм, покачивая кружкой с пивом из стороны в сторону.

Абигейл отвернулась от него, не в силах побороть неприязнь и страх. Кабак она не любила как раз за это, но Кэтрин была настолько занятой, что нигде, кроме её работы, с сестрой пересечься было невозможно. А она тем временем обходила Тобби. Улыбнувшись до прелестных ямочек на щеках, она оперлась на стойку и приблизила к нему своё хорошенькое личико. На юношу повеяло облаком ароматных цветочных духов, так, что он аж порозовел и от смущения не смог вымолвить ни слова.

- Сделай мне одолжение, - попросила Кэтрин сладким голосом.

Абигейл напряглась – одолжения, которые просила Кэтрин, никогда ей особо не нравились.

- Д-да, к-конечно, - Тобби даже начал заикаться от неожиданности.

- Потанцуй с моей сестрой, - Кэт кивнула на Абигейл.

Та чуть не свалилась со стула, но тут же взяла себя в руки.

Тобби растерялся.

- Пот-танцев-вать?!

- Кэт, ты чего! - возмутилась Абигейл. - Не надо, - она посмотрела на Тобби, - я же вижу, что не очень-то ты рад.

- Н-нет, я...я напротив... - бедняга совсем смутился.

- Да чего вы! Я же не целоваться вас прошу! Какие-то вы скучные! – надулась Кэтрин.

- Хорошего вечера, - Абигейл сползла с высокого деревянного стула и сквозь ряды забитых столов стала пробираться к выходу. В тусклом свете люстр, свисающих с грязноватого потолка, её белая юбка слуги губернатора неестественно выделялась на фоне обычной одежды простолюдинов.

Наконец она вырвалась из душного помещения на воздух, и тёмная ночь обдала её прохладным ветерком. У кабака она встретила Гарольда, которого все в городе звали просто Гарри, потому что полное имя, казалось, ему не подходило. На самом деле Гарольд раньше работал где-то чуть ли не при дворе, оттуда и такая высокая форма имени. Но теперь он постарел, уехал в провинцию и стал просто Гарри. Гарри сидел, подняв морщинистое лицо к ночному небу и любуясь на звёзды, выдыхая изо рта сизоватый дым раскуренной трубки.

- Привет, Абигейл, - он повернул седую голову и улыбнулся девушке. – Привет, дружочек.

- Привет, - она присела рядом на какой-то ящик, предварительно постелив носовой платок, чтобы не запачкать платье.

II.

- Не бойся, милая, больно не будет, - произнёс он тихим, бархатным голосом, который так приятно обволакивал всё её существо.

В вагончике царил полумрак, свет луны не проникал сквозь плотно задвинутые шторы, и помещение озаряли лишь свечи в дорогих золотых канделябрах.

В тусклом неровном свете свечей он казался таким притягивающим и привлекательным, какая-то невидимая сила исходила из него, манила к нему любого, кто находился рядом, заставляла бездумно подчиниться его воле.

- Я не волнуюсь, - тихо ответила девушка, делая несколько шагов в сторону мужчины.

- Правда? – в свете висевшей на стене газовой лампы, отливающей зелёным, его глаза матово заблестели.

- Да, - она расстегнула застёжку плаща, и он грудой ткани упал на ковёр у ног девушки.

- Ну что ж… - на тонких, аристократичных губах графа де Бёра заиграла едва уловимая усмешка. – Не волнуешься… - голос его вдруг стал ниже, отчего у девушки всё внутри перевернулось, и она рвано, неровно втянула воздух, пытаясь вздохнуть. – И не боишься?

- Нет, - онемевшими губами прошептала она, наблюдая за ним, как кролик за лисой, когда чёрная тень скользнула ближе к ней.

- Ну что ж… - снова повторил мужчина и подошёл вплотную к девушке. Длинными тонкими пальцами, которые в почти полной темноте казались белыми, он потянулся к застёжке платья и изящными движениями расстегнул верхние пуговицы. Из-под ткани показались фарфоровые, словно выточенные из слоновой кости, ключицы. Глаза графа загорелись внутренним тёмным огнём, и девушка, ободрённая его реакцией, поднесла руку к корсету и одним движением расстегнула его, дёрнув за атласный бантик. Мужчина вкрадчиво, осторожно, но решительно, скользнул рукой к её талии, приобнял девушку и притянул к себе. Тихо и горячо зашептал ей что-то на ухо, и его обжигающий шёпот разжигал в девушке огонь. Никто, никто из всех её знакомых, соседей, никто из всех горожан и не слышал таких слов, не то, что не говорил! Этот граф такой необычный, притягательный, волшебный, таинственный, изящный, аристократичный, совершенно непохожий на Тобби, Бобов и Питов…

Мужчина говорил вкрадчиво, страстно, и Зизи, слушавшая всё это с замиранием сердца, не дыша, чувствовала себя взабитьи. Где-то в глубине комнаты горели благовония, и от их сладкого запаха, который мешался с горьковатым одеколоном графа, у неё кружилась голова. Всё смешалось – его горячее дыхание, душная комната, воспоминания о прогулке, которая предшествовала этому вечеру. На неё словно нашло что-то - наваждение, чары, сумасшествие, - и когда Ричард де Бёр поцеловал её, девушка почти не почувствовала губ мужчины, но отдалась ему полностью. Он целовал и целовал её, а Зизи оставила всё на его усмотрение. Он мог делать с ней всё, что хотел, и целовал её жарко, умело, напористо, его холодные руки скользили по её оголённой спине и длинные пальцы путались в её густых пшеничных волосах. Девушка же вцепилась в его сильные широкие плечи как в опору и спасение, у ноги у неё тряслись, а дышать становилось всё труднее. Она была так поглощена порывом страсти, волшебным моментом, который мог скоро кончится, которым надо было успеть насладиться, взять, забрать, сохранить, что не заметила, как рука графа исчезла с её головы. Второй он всё ещё придерживал девушку под спину и продолжал говорить красивые, длинные фразы, которые она почти не понимала, но которые ей очень нравились. Они звучали так полно и чудесно, словно были заклинаниями.

Граф незаметно для Зизи потянулся и взял со стола какой-то странный небольшой предмет. Так же незаметно сжал его в согнутой у живота девушки руке, а когда тот нагрелся и засветился призрачно-зелёным светом, Ричард де Бёр сделал резкое движение, такое неожиданное, что Зизи даже не поняла, что происходит, и в следующий момент странный предмет уже касался её груди в районе сердца и жёг её адским огнём. Она не успела ни вскрикнуть, ни застонать от боли, её глаза, мгновение назад горевшие счастливым, лихорадочным блеском, остекленели, и теперь смотрели сквозь мужчину, словно мёртвые,

Через пару секунд Чёрный Ловелас резко, не без изящества отдёрнул в сторону правую руку, и безжизненное тело Зизи с грохотом упало на пол в вихре золотых волос. Она казалась такой кукольной в этом своём белом платье, с копной золотистых кудрей, упавшая изящно, словно живая, фарфоровые ручки её согнулись так красиво и невероятно прелестно смотрелись на тёмном полу. Однако граф не почувствовал ничего – ни восхищения, ни сожаления. В правой руке де Бёр сжимал горячее сердце девушки. Ещё бьющееся сердце.

Он сделал два быстрых, стремительных шага, не постыдившись переступить через мёртвое тело, и подошёл к столу, на котором вперемежку ворохом валялись пергаменты, книги и инструменты. Из кучи хлама он выудил на свет прозрачный сосуд, взмахнул пальцами левой руки, наполнив его чистой водой, и сунул туда сердце. Не глядя, засыпал за ним вслед бело-красный порошок, затем взял с края стола жутковатый инструмент, своим видом напоминавший ножницы, выудил тонкими пальцами мокрое сердце и быстрым, хладнокровным движением разрезал его на две идеально ровные половинки.

В дверь постучали и, прежде чем граф разрешил войти, и в вагончик ввалился толстяк, работающий у них кучером.

- Ваше высочество, зрители собрались! – с одышкой произнёс он и повис на двери, замерев от удивления. Он потерял дар речи от вида, который ему открылся. Переведя взгляд с зеленоватой дыры на груди девушки на графа с окровавленными руками, мужчина задрожал всем телом и попытался слиться со стеной.

- Не стоило тебе этого видеть, - мягко сказал граф, будто бы даже жалея о том, что ему предстоит сделать. Он по-змеиному тихо пошёл к толстяку.

- Честное слово, я никому не скажу! – тот заорал от страха и вцепился ещё сильнее в ручку двери. – Честное! Слово! Я….я никому! Никому не скажу! Я! Вашвысочество, я..!!

- Конечно, не скажешь, - вкрадчиво прошептал граф. – Ты уже никому ничего не скажешь, - он вынул из кармана изящный нож с ручкой из слоновой кости и быстрым движением вонзил его в шею мужчины, второй рукой зажав ему рот. Глухо вскрикнув и схватившись за рану, из которой фонтаном хлестала кровь, кучер упал на пол рядом с девушкой. Граф брезгливо поморщился, дожидаясь, пока толстяк перестанет хрипеть.