Проклятья старых сказок

Убийца дракона

Он отправился в путь, не имея ни гроша. Оставив перекошенную лачугу стариков-родителей далеко позади, больше никогда не возвращался в захолустную деревню, где был рожден. Многие годы оставили на нем многие шрамы, но каждое новое приключение вознаграждало за смелость, дерзость бесстрашие.

Теперь у него было все: слава борца с чудовищами, богатство уничтоженного дракона и прекрасная принцесса-невеста.

Она была печальна, но слезы ей шли. На свадебном застолье герой не думал ни о чем, кроме вина и плясок.

***

За один только коготь дракона король был готов заплатить хорошую награду, но мало кто осмеливался даже приблизиться к его логову. Он был в безопасности, защищенный чужим густым, как патока, страхом.

Принцесса без единой эмоции слушала бахвальства героя, взявшегося из ниоткуда — о том, как он уничтожит проклятого зверя. Слушать его было смешно и нелепо. Чтобы старый, мудрый друг поддался болвану, был им обманут а то и убит? Какой вздор.

Когда чешуйчатая голова грохнулась, отрубленная, в центр тронного зала, ноги принцессы подкосились и сердце будто пропустило несколько ударов.

Ей казалось, что с того дня оно вообще перестало биться.

Свадебный стол ломился от угощений, счастливый король-отец обнимал героя-спасителя, деревенского простака, ее будущего мужа.

Она сидела, ровно выпрямив спину, и не съела ни крошки, ни выпила ни капли. Прекрасное лицо, сокрытое фатой, казалось печальным. Но в глазах, отливающих золотом, была лишь месть.

Волчья невеста

Если б ты приняла золотое мое кольцо,
Наша связь с тобой стала бы крепче любых цепей.
Я давно потерял человеческое лицо,
Но взглянул на тебя — и мне нет никого милей.
Я хотел бы — как сам к тебе тлею — сам стать любим,
Согревать теплым мехом, хранить от угрюмых бед.
Для тебя я бы мог попытаться предстать другим,
Когда б вспыхнул над лесом моим серебристый серп.
Королевская кровь умножает волшебный дар,
И с тобой моя мощь возрастет ещё во сто крат.
Если б только простое ответила ты мне "да",
Подвенечного грома раздался б тогда раскат,
Ты бы стала свободной хозяйкой лесных долин,
И всего, до чего ни коснулся бы лунный свет.
Да ни счёл бы никто оперенье твоих личин,
Позабыла б сама, как же выглядел твой портрет.
Разве мало даю? Приняла бы меня в мужья,
Приняла бы и власть, чтобы править своей рукой;
И была бы сильней твоей воли одна моя,
Ну а я стал бы весь, до хвоста, безраздельно твой.

Вот, чего я желал. Но все будет, как хочешь ты.
Раз сиянье кольца — все равно, что смертельный яд,
Тогда руки скуют золоченые кандалы.
Может, цепь тебе будет по нраву, любовь моя.

Фея

Что заставляет меня возвращаться?

Наверняка это ее музыка. Когда тонкие пальцы задевают струны, все в таверне замолкает и погружается в ее истории. Она знает их так много, и ни разу я не слышал одну повторно. Одно общее — у них не бывает хорошего конца. Аккорды перетекают один в другой, как и строки волшебных легенд.

Может быть, ее голос заставляет меня навещать это место снова и снова. Он тихий, но от этого только сильнее жаждешь его услышать. Ловишь каждый звук, в котором, как на ладони, раскрываются оттенки самых разных эмоций — будь то радость, печаль, задумчивость, восторг, тоска, горечь или почтение, вожделение и любовь.

Или, наверное, я хочу видеть ее глаза. Будто нечеловеческие, в них танцуют крохотные огоньки — не отблески свечей, а феи, кружащие в магическом хороводе. Они следуют за ее историями, замедляют и ускоряют шаг, вторя голосу — я пью ещё и, наконец, засыпаю под треск камина, когда очередная сказка подходит к концу.

Я прихожу, чтобы забыться? Ее песни, как заклинания, ненадолго стирают память, погружая в себя, будто в густой мед. Там нет других звуков, нет моих тяжких размышлений, ничего — кроме ее ласкового шепота.

Пальцы замирают над струнами, и я просыпаюсь. Эхо последнего аккорда растворяется в ночной тишине, возвращая к жизни и здравым мыслям.

Должно быть, это из-за вина. Совершенно точно — не ее улыбка, что провожает меня под утро, и встречает вечером, когда я прихожу увидеть ее.

Снова и снова.

Синяя борода

Почему ты не спишь, дорогая моя жена?
Повернись, посмотри наконец-то в мои глаза.
Что не так? Не молчи, расскажи, что тревожит сон.
Доверяй мне, как я тебе вверил свой старый дом.

Моя юная, милая девочка, что стряслось?
Может быть, у ворот проходил неприятный гость?
Так собаки мои его быстро прогнали прочь,
Пусть блуждает в лесу всю холодную, злую ночь.

Я теряю терпенье, возлюбленная жена.
Ты хотела покоя лишить меня, как и сна?
Будь довольна.
Зачем же ты молишься и кому?
Все молитвы, уверен, приманивают беду,
Прекрати!

Молодец. Будь послушна со мной и впредь.
Мне не нравятся те, понимающие лишь плеть.

Лучше пряник — объятия, ласки, касания губ...
Ни с одной моей дамой я не был жесток и груб,
Только щедр, и тебя я одариваю стократ.
Так скажи, отчего твои губы сильней дрожат?

О?.. Я узнал этот чуждый и дикий взгляд.
Теперь вслушайся. Слышишь, как цепи внизу звенят?
Посмотри на луну, — больше ты не увидишь свет.

Такова судьба каждой, нарушившей мой запрет.

Весталка

Жрица подняла пиалу, полную огня.

Летящие ткани, едва скрывающие наготу, с золоченым кольцом вокруг шеи — традиционный и простой наряд жриц, но у Адеи сперло дыхание от красоты этой девушки, миниатюрной и хрупкой, возносящей очередной дар богам. Ее тонкие руки, блеск солнца на рыжих волнах волос, сияние пламени в синих глазах — то была одна из избранных.

Каждый день в стенах храма они следят, чтобы огонь не погас, и раз в месяц проводят ритуал на площади, перед всем городом. Адея видела каждую церемонию, знала и каждую жрицу — пока они хранили покой священного пламени, она охраняла их.

Говорить со жрицами было запрещено.

Все, что Адея знала о них, — слова гордости их родственников, проходящих мимо храмовых стен. Их жрицы могли видеть лишь изредка на открытых церемониях. Одна из новеньких, завершавшая процессию, кротко махнула рукой в ответ на оклик.

Адея слышала, что они сами отрезают себе языки и отдают священному огню в знак верности и смирения.

Она не знала, правда ли это. И никогда не пыталась узнать. Просто исполняла свою работу — стояла у дверей, оберегая покой тех, кто был избран.

***
От стен храма веяло холодом.

Было слишком прохладно для летней ночи. Адея задержала дыхание, чтобы не тревожить замеревший воздух, и настороженно вслушивалась в тишину.

Малая дверь храма распахнулась и хриплый, задыхающийся выдох заставил ее встрепенуться. Адея обернулась, выставив копьё вперёд, готовая к броску, и замерла, увидев во тьме неясный силуэт, сползающий на землю с неестественным стоном.

Не зная, что на нее нашло, она бросилась к жрице, поднимая ее. Голова избранной безвольно откинулась, из рассеченного горла текла свежая кровь.

Адея вскрикнула, вновь схватилась за копьё и бросилась внутрь священного храма.

Маленькая жрица с солнцем в рыжих волосах кормила священное пламя с лезвия обагренного ножа.