Просто друзья

Глава 1

Когда я впервые увидел мою милую упрямую Джо, она отдаленно напомнила мне Нэнси Кэмпбелл, о которой я было уже позабыл. Они были такими разными, да и к тому же саму Джо я тогда ещё совершенно не знал, но отчего-то вспомнил о чёртовой Нэнси, что было в первый и в последний раз.

Я начал дружить с Нэнси, когда нам обоим было, наверное, по лет пять, не больше. Я был слишком молчалив в обществе гадких избалованных задиристых детей, из-за чего они не весьма радушно принимали меня. Родителей это пугало. Особенно маму. Дела не стали лучше, когда я стал ввязываться в драки, провоцированные теми, кому моя молчаливость давила на нервы. И только Нэнси никогда меня не донимала. Она сама ведь тоже была не из числа разговорчивых.

Мы с Нэнси проводили много времени вместе. Порой приходил к мысли о том, что любил её, но вряд ли это считывается, когда тебе всего пять. Тем не менее, тогда я был почти в этом убежден. Мы вместе катались на велосипедах, доезжая до границ небольшого города, куда нам строго-настрого запрещали езжать, или проводили дни напролет у озера, вылавливая оттуда рыбу, а затем выбрасывая обратно. Иногда она начинала смеяться ни с того, ни с сего, и я никогда не понимал этого её смеха. В растерянности ухмылялся, не спрашивая объяснений. Она их жуть как не любила. Вечно строила из себя загадку, для разгадки которой я был откровенно говоря туповат. Я и не пытался её никогда понять. В то время это не казалось таким уж и важным. Помимо этого Нэнси любила яблоки и называть меня «дураком». Остальное о ней смутно помню.

По большей мере, Нэнси таскалась за мной, хоть и делала вид, что было иначе. Она приходила ко мне домой, подписывала глупые открытки, изредка звонила. Я всегда оставался единственным гостем на её дне рождении, а она всегда без приглашения заявлялась на мой. Мне нравилось проводить с Нэнси время, хоть порой она и казалась мне странной. И всё же идеальной для меня она оставалась исключительно такой.

Её убили, едва ей успело исполниться девять. В беспечном городе обнаружился маньяк-педофил, и Нэнси не была его первой жертвой. Я много узнал о нем позднее, например то, что на его счету было около пятнадцати невинных жизней. Нэнси оказалась последней.

Я чувствовал вину за произошедшее, потому что в тот момент меня не было рядом. Мы всей семьей на некоторое время уехали из города, а, когда вернулись, убийцу уже поймали. Её смерть стала для меня большим ударом. Наверное, я стал молчаливее обычного, приступы агрессии стали проявляться намного чаще. Я не совладал собой. Мог расплакаться посреди урока или бросить камнем в соседское окно. К слову, мама отвела меня на приемы к психотерапевту, что длились больше года, и к её глубочайшему разочарованию ничем не помогли.

Немного позже я виделся с убийцей, которым оказался школьный сторож, которого никто никогда не замечал. Я спросил у него, почему он сделал это, потому что мне, правда, было интересно. В моем голосе не звучали трагические ноты скорби, что уничтожила мою жизнь раз и навсегда, потому что смириться мне всё же удалось, надежно спрятав тихий холод под кожу на долгие года. И ответ его был избавлен излишне пафосной философии, которой любят злоупотреблять придурки вроде него — с ровно подстриженными глупыми усами, охотящиеся за юбками маленьких недоразвитых девочек. Мужчина пожал плечами.

— Такова моя природа, — ответил он. — Вот такой у меня есть изъян, — тогда он начал умолять меня прийти ещё раз, слишком ему одиноко там было, а я, не сказав и слова больше, резко подхватился с места и ушел. Мерзким всё же он был типом. И, тем не менее, он ни о чем не сожалел.

Кроме моей семьи никто не знал о Нэнси. Она не была моим скелетом в шкафу, чудищем под кроватью, я просто больше не хотел вспоминать о ней, вычеркнув из своей жизни, будто её никогда и не существовало. Так было проще. Нэнси не делала меня уязвимым, как и что-либо больше.

Так вот вспомнил я о Нэнси неожиданно для самого себя. Просто посмотрел на Джо, половина лица которой скрылась в тени приглушенного света грязного паба, и подумал о Нэнси, с которой у неё не было ничего общего. Не было в Джо молчаливого упрямства наперекор равнодушному к ней миру, резкости в речи, живости духа в глазах. По крайней мере, такой она мне показалась впервые.

И внешне нельзя было найти сходства. У Нэнси были рыжие волосы, что она каждое лето подстригала вопреки запрету матери, карамельные глаза и круглое лицо, небрежно разрисованное веснушками. Джо была красивее, а потому, как по мне, опаснее Нэнси. Я не знал ещё того, что сама Джо не подозревала о силе своей внешней миловидности, что заставила меня заткнуться посреди речи и смотреть на неё, точно умалишенный.

Она ведь всего-то появилась на горизонте моего узкого мировоззрения. Пришла, запыхавшаяся из-за спешки, в милом белом платьице, разрисованном кислыми лимонами. Бледные щеки совсем раскраснелись, хоть и на кожаной куртке горчичного цвета были заметны капли дождя. Села безмолвно рядом, будто не замечая того, как я проводил изучающим взглядом каждое её легкое движение.

Я не знал, кого стоило ждать, когда Найджел внезапно признался в том, что помимо меня, пригласил ещё и девушку. Я был безразличен к тому, кем она была, так как не весьма охотно согласился на эту встречу. Только Найджел был моим единственным другом, и он уезжал, поэтому выбора у меня особо и не было.

Разговор у нас вязался не очень занятный. Говорили и молчали по очереди. Было немного неловко, невзирая на то, что мы были друзьями вот уже почти три года. В конце концов, я начал рассказывать о приключение, случившемся со мной накануне, что было не таким уж невероятным или интересным, но Найджел, похоже, пребывал в восторге от рассказа. Он много спрашивал, смеялся и повторял слова за мной, как чёртов попугай, что немного раздражало, но, в конце концов, это был его последний день в этом чёртовом городе.

Глава 2

Проснулся с первым звонком будильника. Не заметил, как уснул в одежде, хотя мне это, наверное, и было на руку. Глаза заслезились, когда я сделал безуспешную попытку их открыть, но через невидимую пелену всё же сумел рассмотреть время — половина седьмого. Ровно через десять минут отец должен был выйти на веранду, сладко зевнуть, потянуться, вдохнуть прохладный утренний воздух, пока тот ещё не успел нагреться, и взять утреннею газету. Затем он непременно вспоминал о том, что я не заявился к комендантскому часу, и проверял лавку, на которой неизменно лежал я, весь такой несчастный и виноватый за непослушание. Он тормошил меня за плечо и разрешал заходить в дом, решив, будто я учел этот урок раз и навсегда.

На самом деле я подозревал о том, что отец наверняка знал, что мама оставляла открытыми окна в мою комнату, потому что уж слишком дурацкой была идея оставлять своего ребенка на улице на ночь в качестве наказания. В конце концов, я не был чёртовой собакой. Только, кажется, мой старик приходил в несказанный восторг от этого театра одного актера, где чувствовал себя режиссёром-постановщиком. Работая в школе учителем драмы, ему стоило бы лучше справляться со своей работой, как и с работой отца.

Вылезая через окно, я занес в палец занозу. Выругавшись под нос, побрел к крыльцу дома, где лег на холодную деревянную лавку, где мама, дай ей бог здоровья, оставила для меня ещё и плед, которым я укрылся, хоть и понимал, что меньше чем через десять минут вернусь в дом, где запрусь в своей комнате и не буду полдня из неё выходить.

Ноги уже давно перестали помещаться на лавке, поэтому пришлось их подтянуть к себе. Я пытался вытащить чёртову занозу, но это было сложно сделать, не глядя на руки. Я закрыл глаза, сосредоточившись на мыслях о том, что произошло вчера, и первое, что я увидел в темноте, было лицо девушки, что склонилась надо мной, вытирая кровь с лица. Она была красивой, как имя, которым её прозвали. Джозефина. Оно совершенно подходило ей и никаких вопросов не возникало, почему она просила называть полную его версию. Мальчишеское сокращение не соответствовало её нежной женской натуре. Эта девушка точно родилась, чтобы быть той, кем она была.

Входные двери противно заскрипели. Занавес открылся. Я оставил попытки вытащить занозу, сложив руки на груди. Зевок, потягивание, глубокий вдох. Всё, как по расписанию. Тихий скрип половиц. Мужчина лениво спустился вниз по лестнице, чтобы взять газету, брошенную на лужайке, а затем потряс меня за плечо, пробуждая.

Я открыл глаза. Вид передо мной представился не самый лучший. Вспоминать лицо Джозефины было гораздо приятнее, чем лицезреть нависшее надо мной лицо отца, искривившееся в злобной улыбке.

— Проснись и пой, — он хлопнул меня в бок, призывая подвинуться, чтобы он сел рядом, что я сделал без особого энтузиазма. — Люблю утро. Моя любимая часть дня, — я мог бы тоже его любить, если бы каждая тирада отца не начиналась с этого любезного напоминания. — Ты опоздал к комендантскому часу. Где ты был?

— Найджел уезжает сегодня из города. Типа навсегда. Поэтому он позвал нас в паб напоследок.

— Почему ты не предупредил мне об этом?

— Думал, что успею вернуться, — почти честно ответил я. На самом деле я не планировал надолго оставаться с парнем. Немного подбодрил друга, выслушал пару тройку историй, которые раньше уже слышал, и ушел бы с чистой совестью восвояси. Кто мог подумать, что у него помимо меня ещё были друзья? К тому же такие милые и симпатичные.

Мы оба замолчали. Я натянул на плечи плед, утренняя прохлада давала о себе знать. Солнце уже высилось над землей, но должно было пустить свои радиоактивные лучи только через несколько часов, когда люди смогли бы покинуть свои удобные дома с кондиционерами. Днем накануне была жуткая жара, что спала только под вечер, поэтому я и не надеялся, что и в тот день должно было быть легче.

Я не был большим поклонником погоды вроде этой. Жара приносила мне жуткий дискомфорт. Потовыделение усиливалось в несколько раз, из-за чего одежда ужасно прилипала к телу. Кожа становилась липкой, но это не мешало заносчивым насекомым пытать её своими укусами. Голова болела после самого непродолжительного пребывания на улице, где блуждали жутко громкие дети, освобожденные от бремени школы. Я ненавидел лето, и единственным утешением было то, что это были каникулы.

— Кто ещё там был? — спросил отец, будто его это действительно интересовало.

— Джо Дойл, — я позволил себе вольность назвать её так, придав голосу напускного безразличия к её особе.

— Сестра Хейли? — я кивнул в ответ. — Я и не знал, что у неё есть сестра, — как и я. — Ладно, возвращайся домой, — я с облегчением выдохнул, поднявшись с места. Но оказавшись у двери, был остановлен. — Какие у тебя планы на лето, Фред?

— Никаких, — честно признался я, что означало, что я хотел оставаться незамеченным, растрачивая время жизни на глупые сетевые игры или рисование, что, кажется, выходило у меня всё хуже и хуже с каждым разом.

— Тебе стоит что-то решить с этим. Но мы поговорим об этом позже, — отец даже не смотрел на меня, поэтому не заметил, как я закатил глаза, прежде чем хлопнуть дверью за собой. Я знал, что он будет сидеть там до момента, пока мама не приготовит завтрак, после чего наконец-то уберется на полдня из дома, уехав на работу.

Вернувшись в комнату, я первым делом включил компьютер. Задернул шторы, включил вентилятор, запер двери, чтобы больше никто меня не побеспокоил. Обычно по возвращению я ложился обратно спать, не снедаемый голосом совести, что должен был надоумить меня не совершать ошибки, но мне было плевать. Я спал крепко даже в самые тревожные дни. Только теперь мне вот не спалось.

Глава 3

Мой дед был писателем. Зарабатывал на жизнь глупыми детскими сказками, проиллюстрированными достаточно хорошо, чтобы их купил хотя бы кто-нибудь. Они отличались чёрным по белому исписанной моралью, что должна была поучать самых младших безропотно верить в добро и бороться со всяческим злом. Сюжеты их были заезженными и не отличались большой фантазией. Дед не был достаточно популярен и зарабатывал, по правде говоря, копейки, но жил этим с верой в то, что однажды напишет что-то, что принесет ему всемирную славу. Подобного с ним так и не случилось, хоть он не переставал делать для этого всё до самой своей смерти.

Отец начал писать, будучи ещё ребенком. Дедушка читал все его работы, осыпая сына жестокой критикой, что, тем не менее, не убила в нем желания писать лучше, чтобы однажды услышать от отца похвалу. Сперва он тоже промышлял сказками, но затем понял, что это было ему явно не по душе, а потому после первого же похода в театр с классом, папа так увлекся происходящим на сцене, что незамедлительно начал писать собственную пьесу. Один за другим выходили из-под его пера произведения, что получали такие долгожданные похвалы от отца. И всё же верхом его творчества был момент, когда одну из его пьес превратили в постановку школьного театра. После этого мой отец с ещё большим усердием стал писать, отправляя свои творения лучшим театральным режиссёрам Англии. До сегодняшнего дня его запросы остаются безответными.

Наверное, отец решил, что и у нас с Эллой должен бы развиться писательский потенциал, из-за чего заставлял нас писать. И если у сестры это получалось крайне хорошо, то у меня крайне плохо. Я ограничил себя всего лишь одной попыткой написать что-либо, и она не увенчалась успехом.

Это должен был получиться рассказ о мальчике вроде меня, что не мог найти дороги домой. Каждый день из школы его забирала мама, но, когда та умерла, ему пришлось возвращаться самому. Вдохновение прошибло меня насквозь. Я буквально чувствовал всё то, что должен был чувствовать мой герой, но это не выливалось в текст. Я напрасно пытался втиснуть мысли в слова, пока, в конце концов, не вымучил рассказ, что поместился на пяти тетрадных страницах. Перечитав его в одиночку, я сам убедился в том, что написан он был сухо, без малейшей доли таланта. Я сжег тетрадь. Отцу соврал о том, что ничего не смог придумать. У меня со всем так скверно получалось. Я даже предположить не мог, в чем мог быть хорош, кроме как выводить отца из себя. Шестнадцати лет оказалось мало, чтобы ответить на этот вопрос.

Когда отец захотел со мной поговорить, я знал, о чем будет идти речь. Мы всегда говорили с ним об одном — моем бесполезном существовании и альтернативе сделать его более значимым для меня самого и мира.

— Какие у тебя планы на лето? — мужчина стал расхаживать по моей комнате, рассматривая всё вокруг, будто был здесь впервые. Три стены, покрашенные в глубокий синий цвет и одна в белый. Они не были изувечены тупыми плакатами или милыми семейными фото, от которых меня воротило. Они оставались чистыми, и мне это нравилось гораздо больше излишнего нагромождения, чем отличалась комната Эллы. Она говорила, что это скучно и уныло, но мне было в самый раз.

— Пока никаких, — ответил я, закрывая вкладку с игрой. Отец отодвинул шторы, из-за чего яркий свет резко ударил в глаза, заставив меня поморщится.

— Тебе нужно найти какое-то хобби или работу, — опять он взялся за старое. Мужчина присел на край кровати, сосредоточив внимательный взгляд на мне. Я же прокрутился на кресле, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Это вроде как должен был быть серьезный разговор.

— Ты же знаешь, что в прошлом году я испытал все работы, куда брали людей моего возраста и отовсюду меня увольняли, — я качнул головой, зарыв ладонь в волосы, что лезли прямо в глаза. Жуткое выдалось лето.

Ровно год назад я решил, что найти роботу будет легче, нежели написать чёртов сценарий или пьесу, о чем просил отец. Я ещё никогда так сильно не ошибался. Оказалось, что я был непригодным даже для самой простой роботы, предлагаемой подросткам в этом небольшом городишке. Я попытал свои силы в книжной лавке, продуктовом мини-маркете, редакции местной газеты и пабе. В каждом из этих мест я не сумел продержаться дольше десяти дней, которые давались для стажировки. У меня всё валилось с рук, никак не получалось быть обходительным или хотя бы вежливым, часто путал задания или забывал о некоторых обязанностях. Я оказался неготовым к жизни в реальном мире, а потому последние несколько недель безвылазно торчал в своей комнате, снедаемый чувством собственной беспомощности.

Отец грустно покачал головой. Конечно же, он помнил о моих ничтожных попытках влиться в социум, что завершились неудачей. Он сказал мне сразу, что я не справлюсь, но я упрямо хотел доказать ему обратное. Это был мой не первый проигрыш.

— Тогда остается одно…

— Я не умею писать ни чёртовы рассказы, ни пьесы, вообще ничего, — сквозь стиснутые зубы проговорил я. — Не могу понять, почему мы снова начинаем этот разговор. Он всегда приводит к одному, — я резко спохватился с места и стал ходить из одного угла в другой.

— Фред, послушай… — ладони отца сжались в кулаки, он пытался совладать собой, чтобы очередной наш разговор не превратился в ссору. — Ты мог бы создать группу. Вы могли бы проводить репетиции в подвале…

— О чем ты говоришь? У меня даже друзей нет!

— Отличный повод завести их, — он обнадеживающе улыбнулся, а мне захотелось больше всего на свете ударить его. И хоть это было чертовски неправильно, но я не жалел об этом желании.

Я наконец-то остановился. Снова сел на стул, спрятав лицо в ладонях и выпустив тяжелый вздох. Почему же ему так трудно понять?

Глава 4

Джо собрала группу. Наши с Дженной попытки не увенчались успехом. Большинство людей, к которым она намеревалась обратиться либо ненавидели меня, либо ни во что не ставили её. Мы были, как две попрошайки, останавливаясь у порога людей, что вежливо отказывали, за глаза насмехаясь над нашими нелепыми попытками слепить что-то годное, что могло бы хоть немного их занять. Они пренебрегали нами, потому в действительности мы оставались никем для них. Почему вообще Дженна могла полагать, будто популярные детки, подобные тому же придурковатому Рику Дадли, захотят нас вообще слушать? Девушка безропотно верила даже тем, что обещали подумать, высокомерно глядя нам прямо в глаза. Она отчаянно хотела быть одной из них, а мне приходилось испытывать стыд и нетерпение надрать им морды, не желая разрушать её веру в то, будто однажды и у неё получиться стать тем, кто может пренебрегать другими.

Я не выносил этого безумия, а потому большую часть дня увлекал Дженну на длинные прогулки по городу и за его пределы. Мы держались за руки, даже когда те были потными от жары, целовались, даже когда уголки рта были измазаны мороженым, гуляли, даже когда были усталые до предела. Иногда мне удавалось забывать о том, что Дженна была Дженной. Это случалось крайне редко, когда мы погружались в уютное молчание. Я смотрел на неё и подмечал про себя вещи, которые мог бы полюбить в девушке. Она была милой, неплохо одевалась и, что немало важно, я нравился ей. Этого могло быть достаточно, но стоило Дженне открыть свой маленький рот, как единственным способом закрыть его, было поцеловать её, что с каждым разом я делал всё менее охотно.

Джо справилась с поиском людей лучше нас. Она встретила меня однажды на улице, когда я уставший возвращался домой и застала меня врасплох, почти как делала это всегда. Она всунула мне в руки вырванный из блокнота лист, где были написаны незнакомые мне имена, напротив которых её аккуратным почерком были выведены номера телефонов. Джо предупредила меня о дате и времени первой репетиции, и было похоже на то, что возражать у меня не было права.

Я с большим трудом мог назвать собранную группу командой моей мечты, потому что глядя на неё в совокупности без лишних раздумий дал ей название — «Лузеры из Хантигтона». Сложно было предугадать, где Джо могла откопать этих самородков, что с ними я более, чем на сто процентов, был уверен, что всё провалиться.

Солисткой по-прежнему оставалась непревзойденная Дженна, голосом которой можно было разбивать бутылки. Причем себе об голову, чтобы больше не слышать этого безобразия. Дженна совершенно не умела вытягиватьть высокие ноты, ошибочно полагая, будто это было ей под силу. Более спокойный ритм подходил ей больше. Хрипловатый от курения голос неплохо звучал в незатянутых куплетах.

Следующей в списке была Джо, что вытворяла на синтезаторе невероятные вещи. Я не мог оторвать глаз от неё, наблюдая за тем, как быстро её пальцы перебирали клавиши, радуя слух. Джо не фальшивила и не пропускала ноты. У неё всё получалось сглажено и четко. Иного от неё не стоило ожидать.

С большим удовольствием я представлял её за большим фортепиано, которым она виртуозно владела. Невидимые пальцы музыки играли на струнах моей души. Джо копалась во мне, вытаскивая наружу всё то, что, я думал, внутри уже было мертво. Она и сама не подозревала, какое сильное воздействие на меня имела, и слишком опасно было признаваться ей в собственной уязвимости. Сидя за этим фортепиано, Джо была прекрасна. Она выглядела, как мечта, которою у меня не было шанса исполнить. И я стоял, как идиот, посреди зала, где все сидели, и безудержно хлопал, предлагая ей всю свою радость, посвященную ей одной.

Артур Сагг, тринадцатилетний мальчишка, играющий на электро-гитаре. Вид у него был, как у отбитого лузера, которого, как по расписанию, избивали каждый раз, как стоило ему надеть дурацкую вязанную жилетку. Играл он неплохо, хоть и музыкальный вкус оставлял желать лучшего.

Ещё одним парнем в нашей дружной компании оказался Клод Вильямс, который, перетаскивая барабаны в мой подвал, трижды едва не ли не покатился вниз головой по лестнице. Клод был на год старше нас, и я отдаленно знал его, не представляя, насколько неуклюжим он был на самом деле. Но и это не отталкивало от него так, как грязные длинные волосы, что, я почти был уверен в этом, были единственной причиной парня для гордости.

Кроме того Джо привела в мой дом ещё и свою излюбленную подругу-одноклассницу Матильду Уолфиш, высокомерие которой затылком касалось потолка. Эта девушка явно знала себе цену, хоть я и дал бы ей чуть меньше фунта. Она играла всего-то на акустической гитаре, а вела себя так, будто её пальцам подчинялась виолончель. Тильда сразу приглянулась Клоду, но я знал заранее, что у этого парня не будет никаких шансов.

— Я отойду на минуту. Очень важный звонок, — Джо с загадочной улыбкой на лице приняла вызов, не дождавшись от меня ответа, потому что в нем и не нуждалась. Девушка, перескакивая через ступеньку, поднялась наверх, оставив меня один на один с людьми, которые упрямо смотрели на меня, ожидая каких-либо действий.

Стоя перед ними, я чувствовал, будто был полностью раздет. Они уставились все, как один, на меня, а я не мог выдавить из себя хоть слово. Внутри разрасталась тревога, что охватила тело, подобно пожару. Мне не нравилось быть в центре внимания, хоть и не такой уж большой группы людей, что ожидали от меня не так уж и многого.

— На чем ты играешь? — спросил Артур, разрывая тишину, что начинала всё больше напрягать. Клод подошел ближе к Матильде, что достала телефон и намеревалась упорно игнорировать парня. Дженна зевала, рассматривая всё вокруг.

— В обычные дни на лютнях, но сегодня на бубне, — я попытался пошутить, но, похоже, что Артур не понял шутки. У меня действительно был бубен, и я почти был уверен, что никто не позволил бы мне на нем играть, потому положил его у своих ног в надежде, что не придется к нему даже прикасаться.

Глава 5

Моей матери было шестнадцать, когда родилась Элла. Ради неё она бросила школу, поссорилась с матерью, стала жить с моим отцом, что был прежде её учителем. Я появился на свет, когда ей было девятнадцать. Наверное, уже тогда они знали, каким большим разочарованием я окажусь, а потому прекратили. У меня с сестрой были замечательные отношения, но я не был уверен, что мог бы принять в семью ещё одного ребенка, хотя мне бы не помешал кто-то, кто принял бы удар в виде нравоучений отца на себя.

Когда мы переехали в Хантингтон, мне было пять, поэтому в первый класс я пошел здесь. Я никогда не интересовался причиной переезда, а от старого города не помнил даже названия, потому что воспоминания о детстве, как у каждого нормального ребенка, стерлись от поражений следующих дней моей никчемной жизни. Всё, что я знал позже, так это, что отношения с бабушкой у мамы остались натянутыми, хоть та иногда и чтила нас своим визитом. К ней мы не приезжали никогда, оставив тот город в прошлом, будто он был проклятым.

У матери не было высшего образования. Она с трудом закончила школу, когда вынуждена была перейти на домашнее обучение. Мама никогда не вспоминала своих школьных лет, и иногда я чувствовал, будто в этом была наша с Эллой вина. Мы забрали её молодость, бессовестно, но вместе с тем и неосознанно украли лучшие годы её жизни. Тем не менее, женщина никогда не сетовала на это, сохраняя живость духа и веселость натуры, что передались и моей сестре, оставив меня с молчаливой угрюмостью, в которую мама невольно погружалась, оставаясь наедине. Она любила нас и большее, что я мог ей дать, так это кротость и смирение — единственное, о чем мама просила меня, оставляя наедине с отцом. Она оставалась единственной причиной, почему я всё ещё не врезал ему, вопреки тому, что он был моим родителем и, исключительно по его словам, «желал всего самого лучшего».

Иногда я поражался тому, как она могла его терпеть. Казалось, будто для неё он был слишком скучным и пресным, чрезмерно болтливым и заносчивым. Тем не менее, однажды Элла заставила меня увидеть в их отношениях нечто большее, что заставило поверить в то, что женщина не просто терпела отца, а искренне любила, как и он её. Он показывал ей все свои сценарии не потому, чтобы лишний раз достать её, услышав неоправданную похвалу, а потому, что её мнение для него премного значило. Я видел сам, как они сидели на кухне оба — мама с ручкой в руках держала смятые бумаги, высказывая свои мысли, подтверждаемые убеждениями, а отец внимал каждое её слово, кивая послушно головой в ответ. Она приходила на каждое школьное представление не от того, что ей не было чем заняться, а потому что даже малейший его успех был успехом и для неё. Они работали, как слаженный механизм. Шли на уступки, говорили и сговаривались, обнимались и целовались, порой ссорились и обязательно мирились. Мама уважала отца, гораздо больше меня, а потому жалела нас обоих, каждый раз когда мы были близкими к словесной схватке, что чаще всего заканчивалась не в мою пользу.

С Эллой подобных проблем никогда не было. Она хоть и оставалась своевольной, но была в разы умнее меня, а потому всегда соглашалась с отцом, раз за разом нарушая каждое данное ему обещание. С ней у матери были гораздо более долгие и глубокие разговоры, нежели со мной. В конце концов, Элла была девочкой, а потому говорить у них было о чем.

До переезда в Хантигтон мама нигде не работала, занимаясь исключительно нами. Когда она осознала, что и я как-нибудь влился в социальную жизнь, исключительно благодаря Нэнси, женщина немало потрудилась, чтобы стать председателем городского комитета. Она не была большой фигурой в городе, но люди её любили. Мама умела организовывать различные празднества, учитывая пожелания каждого. Если у кого-то и появлялась новая идея насчет проведения ярмарки или благотворительного бега или даже фестиваля танцев, все дороги вели их к нашему дому, где Делайт Филлипс запишет в большой голубой блокнот с изображением котенка на обложке самое безумное пожелание.

И всё же график её был непостоянным, а потому угадать, когда мама будет дома, было невероятно сложно. Поэтому её отсутствие или присутствие никогда не удивляло и не вызывало вопросов.

— Как дела с группой? — спросила женщина, будто бы между прочем, стоило мне оказаться на кухне, где она колдовала над обедом. Грибной суп — любимое угощение Эллы, которого она сама готовит превратно, как и всё остальное. Я пришел всего лишь перекусить, сделав себе сэндвич. Вопрос был не из тех, на который я хотел бы отвечать, но я был рад, что об этом спрашивала мама, а потому ей я мог ответить хотя бы честно.

— Хуже не бывало, — разрезал ломтик хлеба на два треугольника и достал сыр. — Ни чёрта не получается, — криво разрезал сыр, едва не порезав палец. Мама аккуратно толкнула меня, перебрав приготовление дурацкого сэндвича на себя. Даже это у меня с трудом получалось.

— Как думаешь, в чем проблема? — спросила она, краем глаза поглядывая на меня.

— В том, что это очередная затея отца, на которую мне плевать.

— Как по мне вы неплохо звучите. Не хватает только немного… Заинтересованности в деле. Прежде всего, твоей, — она дала мне готовые сэндвичи.

— Не могу быть заинтересованным в том, чего не умею. Пожалуйста, только не говори, что ты на его стороне, — мои глаза должны были выражать немую мольбу, но, скорее всего, я напоминал брошенную на улице собаку. — Я даже не хотел этого. И не надо спрашивать у меня, чего я хочу, пожалуйста. Мне и без того надоели эти глупые разговоры, — я схватил тарелку с чёртовыми сэндвичами и убраться в комнату, как мама меня остановила, заставив сесть за стол.

— Не хочу давить на тебя и, тем более, навязывать то, что ты не хочешь делать. Просто хочу, чтобы ты не отчаивался и продолжал поиски своего «я», что в будущем определит твоё место в жизни. Для тебя сейчас это всё вздор и глупости, но затем когда придет время совершения жизненно важных решений, я бы не хотела, милый, чтобы ты остался без выбора, — мама смотрела на меня с заботой, а потому я не мог испытывать к ней зла. Её слова были искренними и брали за душу, черствые обломки которой покоились где-то в моей теле.

Глава 6

Кроме того, что испачкалась в грязи, Джо сломала запястье. Сперва она заверяла меня в том, что всё было в порядке, но когда я попытался взять её за руку, чтобы помочь подняться с места, девушка громко вскрикнула. Она опиралась тому, чтобы я отвез её в больницу, потому что это означало бы не только, что ей могли наложить гипс, а что в разы хуже — ограничить в свободе, как и меня. Сидя в грязи, посреди сорняков, Джо плакала, и странным образом именно уговор Рика подействовал на неё. И всё же опиралась девушка о меня, когда мы медленно под редким дождем добирались до больницы, обхватив одной рукой моё тело, когда моя рука лежала на её плече.

— Прости меня, Фредерик, — прошептала она достаточно искренне, чтобы я смог поверить в то, что ей действительно было жаль. Джо напоминала провинившегося ребенка, что больше всего на свете сожалел о том, что ослушался.

— Обещаешь больше не лезть туда, куда не надо?

— Конечно, нет, — девушка хмыкнула. Глупо было ожидать, что она могла пообещать подобное. — Но ты мог бы пообещать больше не оставлять меня, — с неким упреком произнесла Джо. Голубые океаны манили к себе, без шанса на спасение предлагая добровольно умереть, задохнувшись под водой или замерзнуть от её холода. У меня ещё хватало сил на сопротивление.

— Я бы не сделал этого, если бы непредвиденные обстоятельства не появились на горизонте, — я кивнул в сторону Рика, который продолжал невесть почему идти вместе с нами.

— Вообще-то я спас твою жизнь, — обвинительным тоном заявил парень, подслушав наш разговор. — Если бы я не захлопнул чёртовы двери, ты бы, фрик, бился сейчас в конвульсиях, — Рик даже умудрился изобразить конвульсии, в которых я должен был биться, предполагаемо из-за сказа, которым пес меня заразил бы меня, а может и из-за причиненных укусов (кто мог знать, что у этого придурка было на уме). Джо это заставило засмеяться, что стало единственной причиной, почему я воздержался от грубостей.

— Спасибо, Рик. Ты спас нас всех, — с иронией произнесла девушка, но я заметил, как Рик успел загордиться, а вместе с тем смутиться, чего я не ожидал от него. — Кажется, уже не болит, — заявила Джо, затормозив и меня, когда мы завидели на горизонте больницу. Тогда я аккуратно притронулся к больной руке девушки, отчего она тихо вскрикнула, после чего прикусила нижнюю губу. Глаза заслезились от боли.

— Джозефина, не глупи! Тебе нужна помощь, — я заставил её идти вместе со мной. В этот раз она не так сильно спешила, что немного поражало. Похоже, Джо панически боялась больниц и выяснять причины этого страха не было времени. Я подозревал, что у неё была сломана чёртова кость, по меньше мере это мог быть обычный вывих. В любом случае избежать осмотра врача у неё не было шанса. — Или мне позвонить твоим родителям? — слишком уж детская угроза, но она, кажется, сработала. Джо продолжила послушно плестись рядом, опустив угрюмо голову вниз, смирившись с положением дел.

Когда мы добрались до лечебницы, Рик пожелал нам удачи и убрался. Я и сам не был в восторге от идеи пребывать и минутой дольше в этом месте, но должен был сделать это ради Джо, которая вцепилась в моё тело ногтями, следы от которых я был уверен, что нашел бы на своей коже. Я чувствовал её страх, но не поддавался ему, слепо следуя закрепившемся в сознании убеждению, что девушка во мне нуждалась.

Пока Джо была на приеме у доктора, мне пришлось заполнить какую-то странную анкету и дать медсестре сведения о родителях девушки, которым та позвонила, чтобы предупредить о том, куда попала их дочь. Данные Джо уже были в базе, поэтому номер мистера и миссис Дойл были известны женщине, которая и меня узнала почти сразу, так часто мне самому приходилось вправлять кости или накладывать гипс на руках, ногах, однажды мне даже вправляли челюсть. После тщательного обследования и показаний рентгена оказалось, что кости правой руки у Джо всё же были сломаны, что огорчило девушку. Я встретил её в коридоре, она была со слезами на глазах, дышала через рот. Джо крепко обняла меня одной рукой, и если бы не медсестра, стоящая рядом, я почти был уверен, она бы меня и не отпустила, так страшно ей было. Я попросил женщину быть с Джо рядом, но мне не разрешили, ведь я не был её чёртовым родственником. Зато она пообещала, что это не будет длиться долго, будто я сам не знал, как долго это длилось.

Я сидел в коридоре напротив кабинета травматолога, думая о том насколько же сильно ненавидел это место. Мне и не приходилось встречать того, кто любил здешние порядки, запах или еду, но у Джо началась настоящая паника перед предстоящим посещением больницы. И я искал этому причины, ведь знал девушку недостаточно хорошо, чтобы судить об этом. Я был рад оказаться рядом с ней в тяжелую минуту, невзирая на то, что по моей вине всё произошло, и, казалось, будто это сделало нас ближе. По крайней мере, я хотел об этом думать.

— Только не говори, парень, что и ты ко мне, — из кабинета вышел мистер Рамбл. Человек, благодаря которому мои кости ещё держались вместе, позволяя мне жить немного дольше, чем самому того хотелось. — Или же… Вот чёрт, это твоя девчонка? — он осмотрел меня, но так и не обнаружил никаких повреждений, а потому громко рассмеялся, сложив в голове картину, которой не было места в действительности.

— Мы всего лишь друзья…

— Боже мой, помню себя в твоем возрасте, — ему было не больше тридцати пяти, поэтому с памятью у него должно было быть всё в порядке. К тому же если прикинуть, шестнадцать ему было не так уж давно. — У меня была девчонка, с которой мы тоже были друзьями, — мужчина подмигнул, намекая на двусмысленность произнесенной фразы. Когда он сел рядом, я почувствовал, как от него разило сигаретным дымом. Захотелось курить. — Теперь она моя жена, — он наморщил нос, будто подобный исход событий его не устраивал. Я понимал, к чему он клонил, но не хотел даже думать о том, о чем вообще ещё было рано думать. Тем не менее, я мило ему улыбнулся. — Кстати, давно тебя не видел. Прошло уже больше трех месяцев, кажется.