Протокол «красный песок»

Глава 1. Знакомство с Лиамом Уокером, который ловит «глючных» животных в пригороде.

Лиам Уокер твёрдо верил в три вещи.
Первое: хороший кофе лечит всё, кроме смерти, и то лишь потому, что мёртвые не умеют нажимать кнопку на кофемашине. Второе: его старый «Субару» семнадцатого года выпуска — это не машина, а философская концепция передвижения, которая работает вопреки законам физики исключительно на силе веры. Третье, и самое главное: его работа — совершенно нормальная.
Последнее было неправдой. Но Лиам предпочитал об этом не думать. Думать об этом было примерно так же полезно, как задумываться о том, из чего сделаны сосиски в придорожном кафе под Пенритом: информация всё равно к лучшему не ведёт, аппетит портит, а желудок всё равно требует своё.
Сегодняшнее утро началось со звонка в 5:47.
Лиам знал, что это именно 5:47, потому что цифры на будильнике светились ровно тем оттенком красного, который психологи, очевидно, специально разрабатывали для максимального раздражения. Он знал также, что вставать не хотелось. Он знал, что в холодильнике нет молока. И он абсолютно точно знал, что если его вызывают в 5:47 утра в пятницу, в Западном Пенрите, что в сорока пяти километрах от центра Сиднея, — случилось что-то, от чего нормальный человек предпочёл бы воздержаться.
Он взял трубку.
— Уокер, — произнёс голос на той стороне. Голос принадлежал его начальнику, Денису Фаррелу, и звучал с привычной интонацией человека, который давно перестал делить мир на «плохое» и «хорошее», оставив лишь категории «терпимое» и «немедленно езжай туда». — У нас инцидент в Пенрите.
— Я сплю, — сказал Лиам.
— Нет, не спишь. Ты взял трубку.
— Это рефлекс. Я сплю и рефлекторно отвечаю на звонки. Врождённое.
— Лиам.
— Денис.
Пауза. Та самая пауза, которую Лиам за три года работы в Отделе научился распознавать безошибочно. Денис молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы молчание само по себе превратилось в аргумент.
— Животное, — сказал наконец Денис. — Снова.
Лиам закрыл глаза. Потом открыл. Потолок не изменился — всё те же потёки от прошлогоднего потопа, которые складывались в абстрактный портрет кого-то страдающего. Он сел на кровати.
— Какое на этот раз?
— Утконос.
— О господи.
— Да.
— Это же не — Лиам потёр лицо ладонью. — Они же маленькие. Безобидные. Один из немногих в Австралии, кого я не боюсь.
— Этот, — произнёс Денис с паузой, которую Лиам мысленно назвал «трагической», — читает вслух. По-немецки.
Долгое молчание.
— Канта? — спросил Лиам, сам не понимая, почему именно это пришло ему в голову первым.
Ещё одна пауза.
— Да, — сказал Денис голосом человека, которому очень хотелось бы, чтобы ответ был другим. — Откуда ты знаешь?
Лиам встал, нашарил джинсы, не глядя попал не в ту штанину и решил, что это нормально.
— Не знаю, — сказал он честно. — Интуиция. Высылай координаты.
Западный Пенрит на рассвете выглядит так, будто кто-то взял самый обычный австралийский пригород, немного помял, слегка выцветил и бросил у дороги в качестве декорации к фильму, который так и не сняли. Светло-бежевые дома с красными черепичными крышами, эвкалипты вдоль заборов, пыль, которая никуда не девается независимо от времени года, и та особенная тишина ранних австралийских утр, когда птицы ещё только прочищают глотки, а люди ещё не вышли делать вид, что всё в порядке.
Лиам любил это время суток ровно настолько, чтобы не ненавидеть свою работу окончательно.
«Субару» тарахтел, как старый холодильник на последнем издыхании, но ехал. Лиам давно перестал удивляться этому обстоятельству и воспринимал его как часть негласного договора: машина едет, он не задаёт вопросов.
Навигатор вёл его к небольшому парку у излучины реки Непин — одному из тех мест, куда горожане приходят с собаками и мыслями о смысле жизни, а уходят с репьями в носках и ощущением, что природа к ним в целом равнодушна. На парковке уже стояли два казённых фургона без опознавательных знаков. Лиам знал: это его люди. Точнее, люди Отдела. Называть их своими он никогда не решался — они были слишком профессиональны, слишком немногословны и слишком привыкли смотреть на происходящее с видом людей, которые точно видали хуже.
Трава у реки была примята. В центре небольшой вытоптанной площадки, окружённый жёлтой сигнальной лентой с надписью «ЗОНА АНОМАЛЬНОЙ АКТИВНОСТИ» (казённый, без иронии), сидел утконос.
Обычный, с виду. Тёмно-коричневый, компактный, с тем выражением морды, которое природа подарила утконосам и которое всегда выглядело одновременно самодовольным и немного озадаченным. Но.
Но.
Утконос говорил. Не пищал, не издавал звуков, характерных для представителей вида Ornithorhynchus anatinus. Он именно говорил — тихим, ровным голосом, с правильными паузами и интонационными акцентами человека, привыкшего к публичным чтениям.
— «Der Mensch, und überhaupt jedes vernünftige Wesen, existiert als Zweck an sich selbst».
Лиам остановился в двух метрах от ленты. Постоял. Достал блокнот — настоящий, бумажный, потому что электронные в их работе иногда вели себя непредсказуемо. Написал: «Утконос, самец (?), цитирует Канта, "Основоположение к метафизике нравов", немецкий оригинал, интонация академическая».
Подумал. Дописал: «Произношение хорошее».
— Уокер!
Голос принадлежал сержанту Холи — крупной женщине лет сорока пяти с лицом человека, которого ничем не удивишь, и руками, которые, судя по виду, могли согнуть арматуру. Холи работала в Отделе дольше Лиама и относилась к новым инцидентам примерно как опытный сантехник к очередной засорившейся трубе: без восторга, без паники, с инструментом наготове.
— Он давно так? — спросил Лиам.
— С двух ночи, — сказала Холи, не отрывая взгляда от утконоса. — Соседи вызвали полицию. Полиция вызвала нас. Обычная схема.
— Что говорят полицейские?
— Ничего. Двое попросились в отпуск прямо на месте. Один взял листок и начал записывать. — Она пожала плечами. — Мы его отпустили. Пусть пишет. Никому не докажет.
Лиам кивнул. Это тоже была обычная схема.
Он прошёл под лентой — Холи придержала её, не сказав ни слова, — и медленно присел на корточки перед утконосом. Зверь не прервался. Продолжал цитировать ровно, как метроном: «nicht bloss als Mittel zu beliebigem Gebrauch für diesen oder jenen Willen».
— Привет, — сказал Лиам.
Утконос остановился.
Они посмотрели друг на друга. У утконосов нет мимики — это медицинский факт, и Лиам знал его — но сейчас ему отчётливо казалось, что зверь смотрит на него с лёгким недоумением, как профессор на студента, который явился на экзамен в пляжных шортах.
— Ты понимаешь меня? — спросил Лиам.
Утконос моргнул. Медленно. Один раз.
— Окей, — сказал Лиам. — Это уже что-то.
Он открыл блокнот на следующей странице. Написал: «Реагирует на обращение. Контакт возможен». Подчеркнул. Потом на полях мелко дописал: «Я схожу с ума или нет — уточнить у Дениса».
За спиной хрустнула ветка. Лиам не обернулся — движение в периметре контролировала Холи, и если бы что-то шло не так, он бы уже услышал характерный звук предохранителя, снятого с оружия, которое официально не существует.
— Это третий за неделю, — сказала Холи из-за его спины. — В понедельник была ворона в Блэктауне. Пела. Не каркала — именно пела, Верди, «Риголетто», первый акт. Во вторник — варан в Ливерпуле, записывал видео на айфон, который непонятно откуда взял. Теперь вот этот.
Лиам медленно выпрямился.
— Нарастающая частота, — сказал он.
— Да.
— Разные виды, разные районы.
— Да.
— Но один и тот же — Он помолчал, подбирая слово. —..характер аномалии. Интеллектуальная деятельность, выходящая за пределы нормы.
— Можно и так сказать, — согласилась Холи.
Лиам посмотрел на утконоса. Утконос снова начал цитировать — тише, как будто делал это теперь уже просто для себя, по привычке. «sondern als Zweck».
— Кто-то разворачивает что-то большое, — сказал Лиам. Не вопросительно. Просто вслух, потому что мысль оформилась и требовала звука. — И этот кто-то либо не знает, что мы заметили, либо ему всё равно.
— Или, — произнесла за его спиной совершенно незнакомый голос, — он хочет, чтобы вы заметили. Специально.
Лиам обернулся.
У края ленты стояла женщина лет тридцати — невысокая, в стандартном полевом жилете, с планшетом под мышкой и термосом в руке. Тёмные волосы, собранные небрежно, как будто она начала это делать, отвлеклась на что-то важное и решила, что и так сойдёт. Взгляд острый, слегка ироничный, такой, каким смотрят люди, давно привыкшие знать чуть больше, чем говорят.
— Вы кто? — спросил Лиам.
— Зара Коллинз, — сказала она, протянула руку и пожала его сухо и деловито. — Отдел Исправления Реальности. Меня к вам прислали. — Она бросила короткий взгляд на утконоса, потом обратно на Лиама. — И, кстати, произношение у него действительно хорошее. Лучше, чем у большинства студентов философских факультетов.
Утконос, словно услышав, умолк.
Лиам смотрел на Зару. Зара смотрела на утконоса. Утконос смотрел на горизонт, где солнце поднималось над крышами Западного Пенрита, равнодушное и круглое, как всегда.
— Отдел Исправления Реальности, — повторил Лиам медленно.
— Да.
— Это новое подразделение?
— Относительно.
— Насколько относительно?
Зара открыла термос, сделала глоток, поморщилась — кофе, очевидно, остыл ещё по дороге — и посмотрела на него с видом человека, у которого много информации и мало времени на вежливость.
— Достаточно, чтобы существовать. Недостаточно, чтобы появиться в официальных реестрах. — Она убрала термос и раскрыла планшет. — Уокер, у нас большая проблема. Не «утконос читает Канта» масштаба. Гораздо крупнее.
— Насколько крупнее?
Зара помолчала ровно секунду — ту самую секунду, которая в хорошем разговоре всегда предшествует фразе, после которой всё меняется.
— Австралия, — сказала она, — это не то, чем вы думаете.
Где-то за рекой закричала птица. Утконос снова начал цитировать — теперь уже тише, почти шёпотом, как будто и ему не хотелось, чтобы его слышали. Солнце поднялось чуть выше.
Лиам открыл блокнот на новой странице. Подумал. И написал только одно слово: «Началось».

Глава 2. Инцидент с утконосом: зверь начинает цитировать Канта на немецком.

Есть вещи, которые меняют человека навсегда.
Первая любовь. Первый настоящий провал. Первый раз, когда видишь, как утконос закрывает глаза, делает паузу — именно такую, какую делают люди, когда собираются с мыслями, — и произносит фразу на языке, которого у него, согласно всем известным данным биологии, попросту не должно быть.
Лиам Уокер пережил все три события. Но только последнее заставило его всерьёз задуматься о смене профессии.
Он стоял в полуметре от утконоса уже минут двадцать. Зара Коллинз стояла рядом и пила холодный кофе с видом человека, которому в целом не привыкать. Холи отошла к фургонам — там что-то запищало в аппаратуре, и она удалилась заниматься этим с тем же выражением лица, с каким, наверное, шла бы чинить розетку. Солнце поднялось достаточно, чтобы начать раздражать.
Утконос молчал уже несколько минут. Просто сидел, как и положено утконосу: компактно, у края воды, клюв слегка опущен. Если бы не предыдущий час, его можно было бы назвать совершенно обычным зверем. Лиам смотрел на него и старался не думать о том, что именно это ощущение — «всё нормально, наверное» — обычно предшествует чему-то нехорошему.
— Он замолчал, потому что мы рядом? — спросил Лиам вполголоса.
— Нет, — сказала Зара, не отрываясь от планшета. — Он замолчал, потому что закончил абзац.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я читала «Основоположение к метафизике нравов». — Она перелистнула что-то на экране. — Параграф двадцать семь, раздел второй. Он дочитал до конца. Логически завершил мысль.
Лиам посмотрел на неё. Потом на утконоса. Потом снова на неё.
— Ты проверила это прямо сейчас?
— У меня был файл. Я слушала краем уха.
— Ты слушала краем уха утконоса, читающего Канта.
— Уокер, — произнесла Зара с интонацией человека, объясняющего очевидное, — я работаю в Отделе Исправления Реальности. Это не самое странное, что я слышала краем уха за последний месяц.
Лиам решил не уточнять, что именно было страннее, и снова сосредоточился на звере.
— Ты сказала, что он замолчал, потому что закончил абзац, — сказал он. — Это означает, что он понимает структуру текста. Не просто воспроизводит звуки — именно понимает, где граница между мыслью и следующей мыслью.
— Правильно мыслишь.
— Это очень плохо.
— Тоже правильно.
Утконос поднял голову. Посмотрел на Лиама — точнее, повернулся в его сторону тем конкретным образом, каким живые существа поворачиваются, когда хотят дать понять, что слышат разговор и имеют о нём мнение. Лиам почти ожидал, что зверь сейчас скажет что-нибудь вроде «не отвлекайте, я думаю». Но утконос просто смотрел.
— Попробуй с ним поговорить, — сказала Зара.
— Я уже пробовал.
— Попробуй иначе. Не как с животным.
Лиам прикрыл глаза на секунду. Это был тот момент, когда нужно было выбрать: либо сохранить последние остатки профессионального здравомыслия и сказать «нет, это бессмысленно», либо сделать именно то, о чём его просят. За три года в Отделе он научился выбирать второе. Не потому что это приносило результат чаще. А потому что первое не приносило никогда.
Он снова присел на корточки. Посмотрел утконосу в глаза — маленькие, тёмные, с тем особенным влажным блеском, который природа отчего-то раздаёт существам, намеренно создающим у людей когнитивный диссонанс.
— Слушай, — сказал Лиам негромко и без какой-либо специальной интонации. — Я понимаю, что ситуация странная. Для нас обоих. Но если ты можешь объяснить, что происходит — я готов слушать. Без протоколов. Просто разговор.
Пауза.
Длинная, плотная тишина, в которой было слышно, как где-то за деревьями шумит трасса, как щёлкает аппаратура у фургонов, как Зара перестала листать планшет.
Утконос открыл клюв.
— *Die Welt ist alles, was der Fall ist*, — произнёс он.
Лиам замер.
— Это уже не Кант, — сказал он тихо.
— Нет, — согласилась Зара у него за спиной. Голос у неё был странный — не испуганный, но сосредоточенный, как у человека, который увидел именно то, чего ожидал, и от этого ему не легче. — Это Витгенштейн. «Логико-философский трактат». Первое предложение.
— «Мир есть всё то, что имеет место», — перевёл Лиам. — Он сменил автора.
— Он сменил тему, — поправила Зара. — Кант — это этика, долг, разум. Витгенштейн — это структура реальности. Язык и то, как мир вообще устроен. — Она сделала паузу. — Уокер, он не просто цитирует. Он нам что-то говорит.
Лиам медленно поднялся. Ноги немного затекли — он провёл на корточках слишком долго, — но он не стал отряхиваться и не стал делать вид, что всё в порядке. Смотрел на утконоса и думал.
Утконос снова замолчал. Снова с той паузой, в которой угадывалось что-то похожее на ожидание.
— Он ждёт реакции, — сказал Лиам.
— Да.
— Он проверяет, понимаем ли мы.
— Да.
— Это не животное с аномалией. — Лиам произнёс это не как вопрос и не как утверждение — как нечто среднее, когда мысль ещё не оформилась, но уже понятно, что она важная. — Это интерфейс. Кто-то говорит через него.
Зара наконец убрала планшет. Посмотрела на него — внимательно, чуть иначе, чем смотрела раньше. Лиам не смог бы сказать точно, что именно изменилось во взгляде, но что-то изменилось — так смотрят люди, когда собеседник неожиданно произносит правильное слово.
— Молодец, — сказала она просто.
— Это комплимент или констатация?
— Пока просто констатация. Комплимент — если окажешься прав до конца.
Лиам открыл блокнот. Записал: «Утконос — интерфейс. Источник внешний. Язык — код. Витгенштейн: структура реальности». Посмотрел на написанное. Дописал снизу мелко: «Позвонить маме и сказать, что жив. На всякий случай».
Из-за фургонов вернулась Холи. Она шла быстро — не бегом, Холи никогда не бегала, это было частью её профессионального стиля: спешить, но сохранять достоинство, — и лицо у неё было такое, каким оно бывало, когда аппаратура показывала что-то, чего показывать не должна.
— У нас сигнал, — сказала она, не останавливаясь, прямо на ходу. — Аномальный всплеск в радиусе восьмисот метров. Не электромагнитный, не радиационный — Пётр говорит, что приборы называют это «вероятностным излучением», но это его собственный термин, официального определения нет.
— Пётр у нас кто? — спросила Зара.
— Технарь. Умный. Немного безумный, но в рамках нормы для нашего отдела.
— Понятно.
— Всплеск нарастает, — продолжила Холи. — Эпицентр — здесь. — Она указала на утконоса взглядом, без жеста. — Зверь его генерирует. Или через него генерируют. Пётр говорит, что по форме волны это похоже на сигнал-запрос.
— Запрос чего? — спросил Лиам.
Холи наконец остановилась. Посмотрела на него.
— Авторизации, — сказала она.
Тишина.
Утконос негромко произнёс: — *Wovon man nicht sprechen kann, darüber muss man schweigen*.
Последнее предложение «Трактата». «О чём невозможно говорить, о том следует молчать».
Лиам закрыл блокнот.
— Он только что закончил книгу, — сказал он.
— Да, — согласилась Зара.
— Это означает, что следующим будет что-то другое.
— Да.
— Зара.
— Что?
— Ты сказала мне на берегу, что Австралия — не то, чем я думаю. — Лиам смотрел на неё ровно и без особого выражения, потому что выражения у него сейчас не было — было только очень спокойное, очень усталое любопытство человека, который давно перестал удивляться, но ещё не перестал хотеть понимать. — Я думаю, сейчас хорошее время объяснить.
Зара открыла рот.
Утконос чихнул.
Это был самый обычный, совершенно нормальный утконосий чих — маленький, влажный, немного смешной. Зверь встряхнулся, посмотрел на своих зрителей с видом человека, которого застали за чем-то неловким, и начал медленно, с достоинством пробираться к воде.
— Стоп, — сказал Лиам. — Он уходит?
— Видимо, сеанс окончен, — сказала Холи.
— Его нельзя задержать?
— Можно попробовать. — Холи смотрела на удаляющегося утконоса. — Но, Уокер, это Австралия. Здесь каждое второе животное ядовито, каждое третье агрессивно, а это конкретное — с непонятными способностями и явными связями с чем-то, чему мы пока не придумали названия. Ты уверен, что хочешь его трогать?
Лиам подумал.
— Нет, — сказал он.
— Правильный ответ.
Утконос скользнул в реку и исчез — бесшумно, как и положено его виду, только рябь разошлась по поверхности. Обычная рябь. Никакого свечения, никакого странного звука. Просто вода.
Лиам стоял у берега и смотрел на рябь, пока она не успокоилась.
— Значит, — произнёс он наконец. — Авторизационный запрос. Нарастающее вероятностное излучение. Три инцидента за неделю. Животные как интерфейсы. И ты, — он повернулся к Заре, — которую прислали именно сейчас, именно сюда, из отдела, которого официально не существует.
Зара смотрела на него без улыбки, но в уголках глаз было что-то, что могло бы стать улыбкой, если бы ситуация позволяла.
— Всё верно, — сказала она.
— Это связано. Всё это связано одним источником.
— Да.
— И ты знаешь, каким.
Пауза.
— Знаю, — сказала она.
— И собираешься мне рассказать?
— Собираюсь. — Она подняла термос, поняла, что он уже совсем пустой, и с лёгким раздражением убрала его в сумку. — Но не здесь. И не сейчас. Нам нужно в штаб. И нам нужно ехать быстро, потому что следующий сигнал уже через.
Планшет в её руке пискнул.
Она посмотрела на экран. Что-то в её лице изменилось — совсем чуть-чуть, на долю секунды, но Лиам это заметил. Он был хорошим наблюдателем — это было единственное, чем он мог похвастаться в личном деле без натяжки.
— Через сколько? — спросил он.
Зара убрала планшет.
— Он уже происходит, — сказала она. — В Блэктауне. Снова ворона. Но на этот раз — не одна.
Лиам схватил куртку, блокнот и ключи от «Субару» одним движением, которое явно отрабатывал не первый год.
— Едем, — сказал он.
Холи уже шла к машинам. Зара — следом. Лиам — последним, и на секунду он обернулся к реке: спокойной, блестящей на утреннем солнце, совершенно обычной.

Глава 3. Появление Зары — напарницы из «Отдела Исправления Реальности».

Дорога от Пенрита до Блэктауна в нормальных обстоятельствах занимает минут двадцать пять.
В обстоятельствах, когда тебя везёт человек, который только что получил сигнал тревоги и при этом принципиально не превышает скорость, потому что «штрафы оформляются на личный номер, а не на казённый», — около сорока.
Лиам сидел за рулём и старался не думать о том, что его пассажирка знает что-то важное и пока не говорит. Это было сложно. Зара Коллинз сидела на переднем сиденье, держала планшет на коленях, смотрела в окно и молчала с той особенной интенсивностью, которая бывает у людей, когда они не просто молчат, а активно обдумывают — что именно сказать, сколько сказать и в каком порядке.
Лиам знал этот тип молчания. Он сам так молчал иногда. Это не успокаивало.
— Ты из Сиднея? — спросил он, просто чтобы нарушить тишину.
— Нет.
— Откуда?
— Из разных мест.
— Это не ответ.
— Это максимально честный ответ из тех, что я могу дать прямо сейчас, — сказала она без извиняющейся интонации, просто как факт. — Я понимаю, что звучит уклончиво. Но есть вещи, которые лучше объяснять в определённом порядке. Если начать с середины — теряется контекст, и человек либо не верит, либо верит не в то.
— А если начать с начала?
— Тоже не верит. Но хотя бы в правильное.
Лиам переключил передачу. «Субару» недовольно кашлянул — машина всегда выражала своё отношение к происходящему через звуки двигателя, и сейчас двигатель явно был солидарен с хозяином.
— Хорошо, — сказал Лиам. — Тогда скажи мне хотя бы одну вещь. Не всё. Одну.
Зара повернулась к нему. Посмотрела — оценивающе, как смотрят на задачу, которую нужно решить, прежде чем двигаться дальше.
— Одну, — согласилась она.
— Утконос. Это был не первый раз для вашего отдела?
Пауза.
— Нет, — сказала она.
— Сколько раз до этого?
— Это уже вторая вещь.
— Это уточнение к первой.
Зара чуть прищурилась — не недовольно, скорее с тем выражением, которое бывает у людей, когда собеседник неожиданно оказывается ловчее, чем они рассчитывали.
— Семнадцать, — сказала она. — В разных странах. За последние полгода. Разные животные, разные языки, разные тексты. Но — один и тот же тип сигнала. Одна и та же структура запроса.
— Авторизация.
— Да.
— Кто авторизует?
— Это, — произнесла она, — уже третья вещь. И вот её я пока не скажу.
Лиам кивнул. Посмотрел на дорогу. Подумал. Записывать было неудобно за рулём, поэтому он просто запомнил: *семнадцать случаев, полгода, разные страны. Нарастание. Австралия — последняя точка или просто последняя из известных?*.
За окном Западный Сидней разворачивался в своей привычной манере: торговые центры, заправки, однотипные кварталы, которые архитекторы явно проектировали в состоянии лёгкого уныния. Между домами мелькала жёлто-коричневая трава — выгоревшая, как всегда к концу лета, — и редкие эвкалипты с видом людей, переживших слишком многое, чтобы реагировать на происходящее вокруг.
— Ты давно в Отделе? — спросила вдруг Зара. Впервые за разговор вопрос задала она, и это было неожиданно.
— Три года, — сказал Лиам.
— Как попал?
— Случайно.
— В наш отдел все попадают случайно, — заметила она. — Это, кстати, тоже не случайно.
Лиам хотел спросить, что именно она имеет в виду, но впереди показался поворот на Блэктаун, и планшет у Зары пискнул снова — коротко и настойчиво, как умеют пищать только устройства, которым не всё равно.
Блэктаун — район без претензий и без извинений. Он просто есть: шумный, пёстрый, с рынками, где продают всё подряд, с кафе, где кофе дешевле и крепче, чем в центре, и с тем особенным городским ритмом, который не ускоряется и не замедляется независимо от того, что происходит вокруг. Лиам любил такие места. В них было что-то честное.
Сигнал вёл их на задворки торгового квартала — за магазинами, где заканчивался асфальт и начинался тот серый промежуток между городом и не-городом: несколько деревьев, мусорные контейнеры, кусок старого забора. Обычно такие места существуют как фон — их не замечают, не фотографируют, не упоминают в разговоре.
Сейчас это место было сложно не заметить.
Вороны сидели везде.
На заборе — в ряд, плечом к плечу, как ноты на нотном стане. На контейнерах — кучками, но при этом с подозрительно правильными промежутками между особями. На ветках трёх чахлых деревьев — ярусами, снизу вверх. Лиам вышел из машины и насчитал навскидку больше сорока птиц. Потом сбился и перестал считать.
Они не кричали.
Это было первое, что ударило — тишина. Сорок с лишним ворон, и полная, абсолютная тишина. Только ветер гонял пакет по асфальту.
Зара вышла следом. Встала рядом. Они оба смотрели.
— Они ждут, — сказал Лиам.
— Да.
— Нас?
— Вероятно.
Одна из ворон на заборе — крайняя слева, чуть крупнее остальных — повернула голову. Посмотрела на Лиама одним глазом, потом другим. Потом открыла клюв.
То, что вышло, не было карканьем. Это было слово. Чёткое, правильно артикулированное русское слово, которое абсолютно точно не должно было звучать из клюва австралийской вороны в переулке Блэктауна.
— *Протокол*, — сказала ворона.
Тишина.
— *Красный*, — добавила вторая птица, сидевшая через три места от первой.
Пауза. Лиам почувствовал, как у него на затылке поднимаются волоски — тот рефлекс, от которого не избавляешься сколько ни работай в Отделе.
— *Песок*, — закончила третья.
Зара рядом с ним выдохнула — тихо, коротко. Лиам скосил на неё взгляд: она стояла с абсолютно ровным лицом, но пальцы, сжимавшие планшет, побелели в суставах.
— Ты знала, — сказал он. Не вопросительно.
— Я предполагала, — поправила она.
— Это название. Протокол Красный Песок.
— Да.
— Твоего отдела?
— Нет. — Она наконец посмотрела на него прямо, и во взгляде было что-то новое — не страх, но что-то близкое к нему. Что-то вроде той серьёзности, которая появляется у людей, когда они понимают, что игровой период закончился. — Это не наш протокол, Уокер. Это их.
— Чей — их?
Вороны зашевелились одновременно — все сорок с лишним, единым движением, как один организм. Переступили лапами. Перестроились. И снова замерли.
— Тех, кто запрашивает авторизацию, — сказала Зара.
Лиам смотрел на птиц. Птицы смотрели на Лиама. Это продолжалось несколько секунд — нехороших, плотных секунд, в которых помещалось слишком много смысла для переулка у мусорных контейнеров.
Потом его телефон завибрировал.
Он вытащил его, не отрывая взгляда от ворон. Посмотрел на экран. Незнакомый номер — длинный, с кодом, которого он не узнал. Не австралийский. Вообще не похожий ни на какой известный ему формат.
Он принял вызов.
Тишина в трубке. Потом — очень тихий, почти на пределе слышимости — звук. Не голос. Не музыка. Что-то среднее: ритмичное, структурированное, похожее одновременно на код Морзе и на детскую считалку.
Вороны за это время все как одна повернули головы к его телефону.
— Не отвечай ничего, — быстро сказала Зара. — Просто слушай. Запоминай ритм.
— Зачем?
— Потому что это не звонок. Это — инструкция.
Лиам слушал. Ритм был странный — неравномерный, но не хаотичный, в нём угадывалась система, как в языке, которого не знаешь, но чувствуешь, что он существует. Три коротких. Пауза. Два длинных. Пауза. Один короткий. Снова пауза.
Потом линия оборвалась.
Вороны сорвались с мест все разом — оглушительно, с тем резким хлопаньем крыльев, от которого у людей вздрагивает сердце — и ушли вверх, рассыпались в небо, в несколько секунд превратившись в точки и исчезнув. Переулок опустел. Остался только ветер и пакет, который всё так же гонял по асфальту.
Лиам опустил телефон.
— Инструкция к чему? — спросил он.
Зара смотрела в небо ещё секунду, потом опустила взгляд. Собралась. Стала снова той, кем была в начале — ровной, чуть ироничной, с планшетом наготове.
— К тому, что будет дальше, — сказала она. — Уокер, тебе нужно знать кое-что о своей работе.
— Что именно?
— То, что тебе не сказали при найме. — Она убрала планшет в сумку и повернулась к нему полностью. — Отдел Вероятностной Безопасности создан не для того, чтобы скрывать аномалии от людей. Это официальная версия. Неофициальная — он создан для того, чтобы находить людей, которые замечают аномалии раньше, чем им это показывают. — Пауза. — Ты всегда знал, что позвонят насчёт утконоса?
Лиам вспомнил утро. 5:47. Красные цифры. И то, как он, не думая, спросил у Дениса: «Канта?».
— Я не знал, — сказал он медленно. — Я просто предположил.
— Именно, — сказала Зара. — Именно поэтому ты здесь. Именно поэтому я здесь. — Она сделала шаг к машине и оглянулась. — Едем в штаб. Тебе нужно услышать это в правильном порядке, Уокер. С самого начала.
Лиам постоял ещё секунду в пустом переулке. Посмотрел на небо — уже без ворон, просто синее и широкое, как бывает небо над Сиднеем в конце лета, когда жара ещё не спала, но уже обещает когда-нибудь.
Потом он достал блокнот. Написал быстро: «Протокол Красный Песок. Их протокол. Ритм — запомнить. Зара знает больше, чем говорит. Я знал про Канта. Почему?».
Подчеркнул последнее слово дважды.
Убрал блокнот и пошёл к машине.
«Субару» завёлся с третьей попытки — что для него считалось хорошим результатом — и они выехали из переулка в обычный блэктаунский день, где на улицах продавали манго, орали дети и ничто не намекало на то, что где-то здесь, в самой обыкновенной ткани города, что-то огромное и непонятное только что сделало следующий шаг.
Лиам вёл машину. Зара молчала. За окном проплывал Западный Сидней.

Глава 4. Инструктаж: Австралия — это гигантский серверный радиатор планеты.

Штаб располагался там, где его никто не стал бы искать.
Это был главный принцип размещения любого секретного объекта, который Лиам усвоил ещё в первую неделю работы: прятать надо не за толстыми стенами и не за километрами колючей проволоки, а за абсолютной, оглушительной обыденностью. Людям свойственно не замечать то, что выглядит скучно. Это их главная уязвимость и главная защита одновременно.
Штаб Третьего управления находился под Сиднейским оперным театром.
Не метафорически. Буквально — под ним. Под фундаментом, под коммуникациями, под туристическими маршрутами и экскурсионными группами, которые каждый день ходили по перекрытиям, не подозревая, что под ними на глубине двадцати двух метров работают люди, чья работа заключалась в том, чтобы реальность продолжала быть реальностью.
Вход был через служебный коридор в западном крыле — мимо гримёрных, мимо склада декораций, мимо двери с табличкой «Технический персонал. Посторонним вход воспрещён», которую никто никогда не читал, потому что такие таблички существуют ровно для того, чтобы их не читали.
Лиам прошёл этот маршрут в сотый, наверное, раз и всё равно каждый раз слегка задерживал взгляд на табличке. Старая привычка. Что-то вроде суеверия.
Зара шла следом и крутила головой — не как турист, а как человек, который профессионально оценивает пространство. Смотрела на потолки, на углы, на стыки стен. Лиам это заметил, но промолчал.
Лифт — маленький, без кнопок, реагирующий на карточку доступа — опустил их вниз. Двери открылись.
Если бы Лиам попытался описать штаб кому-нибудь постороннему, он, наверное, сказал бы так: представьте библиотеку. Теперь уберите книги и поставьте мониторы. Теперь добавьте людей, которые смотрят в эти мониторы с выражением людей, читающих очень длинный роман на языке, который они знают недостаточно хорошо. Теперь добавьте запах кофе, гул вентиляции и одну стену, полностью покрытую картой Австралии с булавками разных цветов.
Булавок стало заметно больше с последнего раза, когда Лиам здесь был. Он насчитал семь новых — красных, в разных точках восточного побережья, — прежде чем Зара остановилась посреди комнаты и сказала:
— Хорошо. Начнём.
Денис Фаррел уже ждал — сидел на краю стола с видом человека, который не спал больше суток и примирился с этим как с необратимым фактом биографии. Рядом стоял термос, пустой. Это многое объясняло.
— Коллинз, — сказал он Заре. Не приветствие, просто констатация присутствия.
— Фаррел, — ответила она в том же регистре.
— Знакомы? — спросил Лиам.
— Заочно, — сказал Денис. — Садитесь оба. Я не буду делать вид, что у нас есть лишнее время на предисловия.
Лиам сел. Зара осталась стоять — не из упрямства, просто, кажется, в принципе предпочитала вертикальное положение в ситуациях, когда нужно быть готовой к быстрому движению. Лиам взял это на заметку.
Денис встал, подошёл к карте. Взял указку — настоящую, деревянную, явно сохранившуюся с каких-то прошлых десятилетий, когда указки ещё не считались архаизмом.
— Австралия, — сказал он.
— Я вижу, — сказал Лиам.
— Нет, ты не видишь. — Денис постучал указкой по центру карты. — Ты видишь контур. Ты видишь штат, побережья, города. Ты видишь то, что все видят. Я говорю о том, что под этим.
Пауза.
— Буквально под этим, — добавил он.
Лиам посмотрел на Зару. Та чуть кивнула — едва заметно, но достаточно, чтобы он понял: она слышала это раньше. Или что-то близкое к этому.
— Австралия — самый старый континент на планете, — продолжил Денис. Он говорил ровно, без театральных интонаций, как говорят люди, когда тема слишком серьёзна для драматических пауз. — Докембрийские породы в основании. Два с половиной миллиарда лет стабильного геологического фундамента. Почти нулевая тектоническая активность. Континент не двигается, не складывается, не трескается. — Он снова постучал указкой по карте. — Ты понимаешь, что это означает с точки зрения теплопроводности?
— С точки зрения — Лиам осёкся. — Подожди.
— Да, — сказал Денис.
— Нет, подожди. — Лиам медленно выпрямился на стуле. В голове что-то начало складываться — криво, со скрипом, как мебель из неправильной инструкции, но всё же складываться. — Ты говоришь о теплоотводе.
— Именно.
— Стабильный фундамент, минимальная тектоника, высокая теплопроводность пород — Лиам смотрел на карту. — Это как радиатор. Пассивное охлаждение.
— Добро пожаловать, — сказал Денис без улыбки. — Это заняло у тебя меньше минуты. В своё время мне объясняли это сорок минут и схемами.
— Охлаждение чего? — спросил Лиам.
Денис отложил указку. Сел обратно на стол. Потёр лицо ладонями — жест человека, который собирается сказать что-то, от чего ему самому до сих пор немного неловко, сколько бы раз он это ни говорил.
— Системы, — сказал он.
Тишина.
— Какой системы, — произнёс Лиам. Это тоже не было вопросом.
— Планетарной вычислительной системы, — сказала Зара от стены, где она всё это время стояла и слушала. — Земля — это не просто планета, Уокер. Точнее, не только планета. Под поверхностью — глубоко под поверхностью, в кристаллической структуре пород — существует распределённая вычислительная сеть. Возраст — около двух миллиардов лет. Архитектура — не наша. Назначение — пока частично установлено.
— Частично, — повторил Лиам.
— Частично.
— То есть вы знаете, что она делает, но не полностью.
— Мы знаем, что она обрабатывает данные, — сказал Денис. — Огромные объёмы. Постоянно. Что именно — это вопрос интерпретации. Есть несколько версий. Ни одна не доказана окончательно.
— И Австралия.
— Австралия — это радиатор системы. Самая горячая точка в плане вычислительной нагрузки требует наиболее эффективного теплоотвода. Стабильный кратон, два с половиной миллиарда лет без существенных потрясений — идеальный радиатор. — Денис помолчал. — Вот почему здесь столько странных животных, Лиам. Не потому что эволюция сошла с ума. Потому что фоновое излучение системы влияет на биологию. Постепенно, медленно, но влияет. Утконос — это не ошибка природы. Это побочный эффект близости к активному вычислительному узлу.
Лиам сидел и смотрел на карту. Красные булавки. Семь новых. Восточное побережье.
— Семнадцать инцидентов, — сказал он наконец. — По всему миру. За полгода. Животные как интерфейсы. Запросы на авторизацию. — Он повернулся к Заре. — Система просыпается?
— Система увеличивает активность, — поправила Зара. — Просыпается — это метафора, подразумевающая, что она спала. Мы не знаем, спала ли она. Возможно, она всегда работала на этом уровне, и мы просто не замечали. Возможно, что-то изменилось в нагрузке. — Она скрестила руки. — Протокол Красный Песок — это не наш термин и не наша классификация. Это обозначение, которое появилось в сигналах самой системы. Она называет текущую фазу именно так.
— Система называет свои фазы.
— Да.
— Сама.
— Да.
Лиам открыл блокнот. Долго смотрел на чистую страницу. Потом написал очень медленно, как пишут, когда хотят, чтобы рука успела за мыслью: «Земля — вычислительная система. Австралия — радиатор. Животные — интерфейсы. Протокол Красный Песок — самоназвание фазы. Система коммуницирует».
Поставил точку. Подумал. Дописал: «Почему сейчас?».
— Почему сейчас? — сказал он вслух.
Денис и Зара переглянулись. Это был быстрый взгляд — профессиональный, из тех, которыми обмениваются люди, заранее договорившиеся о том, кто что говорит и в каком порядке.
— Это хороший вопрос, — сказал Денис.
— Это главный вопрос, — уточнила Зара.
— И ответ?
— Ответ, — сказала Зара, — связан с тем, что происходит снаружи системы. Есть внешний сигнал. Что-то или кто-то обращается к системе извне. Система реагирует. Протокол Красный Песок — это её ответ на этот внешний сигнал. Что-то вроде рукопожатия. Она устанавливает соединение.
— С кем?
Молчание.
— Вот это, — произнёс Денис, — мы и пытаемся выяснить.
Лиам закрыл блокнот.
В комнате было тихо — только гул вентиляции и далёкий, едва слышимый звук органа сверху: в Опере шла репетиция, и звук просачивался сквозь перекрытия, приглушённый и странно уместный, как музыка в финале сцены, которую никто не планировал делать драматической.
— Вы сказали «частично установлено», — произнёс Лиам. — Назначение системы. Что из установленного вы знаете точно?
Денис встал. Прошёл к другой стене — там, где Лиам раньше не замечал ничего особенного, просто панель. Приложил карточку. Панель отъехала в сторону.
За ней был экран. На экране — данные. Много данных, в несколько колонок, с временными метками и координатами и ещё какими-то параметрами, которые Лиам не сразу смог прочитать.
— Система обрабатывает вероятности, — сказал Денис. — Каждую секунду — триллионы вариантов событий. Каждое решение каждого живого существа на планете. Каждое физическое взаимодействие. Она просчитывает ветви. — Он помолчал. — Это как если бы у реальности был черновик. Система работает с черновиком.
Лиам смотрел на экран.
— А мы, — сказал он медленно, — живём в чистовике.
— Возможно, — сказал Денис. — Или в одном из черновиков. Это зависит от того, какую версию принять за основную.
— Это не успокаивает.
— Нет. Не успокаивает.
Лиам встал. Подошёл к карте. Посмотрел на красные булавки — семь новых, восточное побережье. Потом на всю карту целиком.
Австралия сверху выглядела как всегда: большая, рыжеватая, окружённая синим. Совершенно обычный кусок суши. Совершенно ни в чём не виноватый на первый взгляд континент.
— Мне нужен доступ ко всем семнадцати инцидентам, — сказал он. — Полные отчёты, данные сигналов, временные метки. И мне нужно понять ритм.
— Какой ритм? — спросил Денис.
— Вороны в Блэктауне. Перед тем как улететь — звонок на мой телефон. Ритмичный сигнал. Три коротких, два длинных, один короткий. — Лиам повернулся. — Это не случайный шум. Это что-то конкретное. Если система коммуницирует через животных и через сигналы — она говорит на каком-то языке. Мне нужно его расшифровать.
Денис и Зара снова переглянулись.
На этот раз взгляд был другим. Не переговорным — удивлённым. Или чем-то похожим на удивление у людей, которые давно разучились удивляться.
— Три коротких, два длинных, один короткий, — повторила Зара. — Ты уверен в последовательности?
— Да. Я запомнил.
— Уокер, — сказала она тихо, — это не просто ритм. Это адрес. — Пауза. — Система дала тебе свой адрес.
Лиам стоял у карты с красными булавками и думал о том, что утро началось в 5:47, а он уже успел поговорить с утконосом, послушать сорок ворон и узнать, что планета, на которой он живёт, является чьим-то вычислительным устройством.

Глава 5. Первая попытка Лиама уволиться заканчивается нападением разумного почтового ящика.

Лиам написал заявление об уходе в 14:23 того же дня.
Это был красивый документ. Лаконичный, вежливый, без лишних эмоций — именно такой, какой пишут люди, принявшие взвешенное решение и не желающие его обсуждать. «Прошу считать последним рабочим днём», «благодарю за возможность», «в связи с личными обстоятельствами» Последнее было, строго говоря, неточностью: никаких личных обстоятельств не было. Были обстоятельства планетарного масштаба, что, по мнению Лиама, являлось достаточным основанием для того, чтобы переквалифицироваться во что-нибудь менее экзистенциально нагруженное. Он думал о ландшафтном дизайне. Или о разведении черепах. Черепахи жили медленно, молчали на всех языках без исключения и не были замечены в несанкционированной философской деятельности.
Денис прочитал заявление. Положил его на стол. Посмотрел на Лиама.
— Нет, — сказал он.
— Это не вопрос, — сказал Лиам. — Это уведомление.
— Лиам.
— Денис.
— Ты знаешь адрес системы.
— Я не просил его знать.
— Это не меняет факта.
Лиам смотрел на своё заявление — аккуратный прямоугольник бумаги на казённом столе. Хорошее заявление. Правильно написанное.
— Послушай, — сказал он, стараясь говорить спокойно и по делу. — Я три года ловлю аномальных животных в пригородах Сиднея. Я с этим справлялся. Это была понятная работа с понятными параметрами: выезд, фиксация, изоляция, отчёт. Иногда странно, иногда страшно, но в целом — в рамках. — Он сделал паузу. — Сегодня утром ты мне объяснил, что я живу на поверхности гигантского инопланетного компьютера, который сейчас устанавливает соединение с кем-то снаружи. Это не в рамках.
— Технически, — сказал Денис, — система не обязательно инопланетная. Может быть, она земного происхождения. Просто очень древнего.
— Денис.
— Что?
— Это не помогает.
Денис вздохнул. Это был вздох человека, который понимает собеседника, сочувствует ему и всё равно не может сделать того, о чём его просят.
— Заявление я не подпишу, — сказал он. — Не потому что не хочу. Потому что не могу. Ты носитель критически важной информации — адреса системы. Это автоматически переводит тебя в категорию — он поискал слово, —..незаменимых.
— Я могу записать ритм на бумажке.
— Лиам, это не работает так.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что система дала адрес тебе. Лично. Она выбрала конкретного человека — не оборудование, не случайного прохожего. Это означает, что ты часть протокола. — Денис взял заявление и аккуратно положил его в ящик стола. — Иди домой. Поспи. Завтра в девять — брифинг по дальнейшему плану.
Лиам смотрел на закрытый ящик стола.
— Ты убрал моё заявление в ящик.
— На хранение.
— Это называется «выбросить, не выбрасывая».
— Это называется «административная процедура».
Лиам встал. Взял куртку. Посмотрел на карту с красными булавками — она теперь висела у него в голове так же чётко, как на стене. Развернулся и пошёл к выходу.
— Уокер, — сказал Денис в спину.
— Что?
— Дома не думай об этом слишком много. Поешь что-нибудь. Поспи.
— Отличный совет, — сказал Лиам, не оборачиваясь. — Спасибо.
Он жил в Глебе — районе, который сам по себе был компромиссом между богемностью и усталостью. Узкие улицы, викторианские террасные домики, покрашенные в цвета, которые когда-то были яркими, кофейни на каждом углу и то особенное ощущение района, который знает, что он хороший, но слишком устал это демонстрировать.
Лиам любил Глеб именно за это. Здесь никто ни за чем особенно не гонится.
«Субару» он оставил за два квартала от дома — парковка у подъезда была платной, а платить за парковку у собственного дома казалось ему принципиально неправильным по каким-то смутным моральным соображениям. Он шёл пешком, нёс пустой рюкзак, думал о черепахах и ни о чём другом.
Почтовый ящик стоял у калитки.
Обычный. Зелёный, металлический, с небольшой вмятиной на боку — следствие инцидента двухлетней давности, когда сосед сверху ронял велосипед с балкона. Лиам проходил мимо него каждый день, дважды в сутки, и никогда не думал о нём ничего особенного. Почтовый ящик был из тех вещей, которые существуют как часть фона: газеты, рекламные листовки, счета за электричество.
Сегодня в ящике горел свет.
Лиам остановился.
Внутри металлического ящика, за щелью для писем, отчётливо пробивалось голубоватое свечение — ровное, не мигающее, абсолютно спокойное. Как будто кто-то положил туда небольшой ночник.
Он огляделся. Улица была пустой — только кот соседки Мэй сидел на заборе напротив и смотрел на происходящее с видом существа, которому всё давно известно, но говорить оно не обязано.
Лиам подошёл к ящику.
Потянул за ручку.
Ящик не открылся. Вместо этого он — других слов Лиам подобрать не мог — повернулся. Не весь, не физически, а как-то иначе: будто его ориентация в пространстве изменилась на несколько градусов, хотя он оставался на месте. Это было похоже на то ощущение, когда смотришь на оптическую иллюзию и она вдруг переключается.
— Хорошо, — сказал Лиам вслух. Просто чтобы что-нибудь сказать. — Это новое.
Из щели для писем выполз лист бумаги.
Белый, стандартный формат А4, без конверта. Лиам взял его двумя пальцами, осторожно, как берут вещи, которые теоретически могут оказаться чем угодно, — и повернул к свету фонаря.
На листе был текст. Не напечатанный — написанный от руки, аккуратным ровным почерком, каким пишут люди, привыкшие к точности.
*Лиам Уокер. Адрес получен. Авторизация — первый этап. Для второго этапа требуется личное присутствие в точке координат. Время — 72 часа с момента первого контакта. Явка добровольная.*.
*P.S. Заявление об уходе не имеет юридической силы в рамках действующего протокола.*.
Лиам прочитал дважды. Потом ещё раз — медленно, слово за словом, на случай если он что-то неправильно понял.
Нет, всё правильно. Даже постскриптум.
Он опустил лист.
Почтовый ящик смотрел на него. У почтовых ящиков нет глаз, лиц и вообще каких-либо органов чувств — это медицинский и инженерный факт. Тем не менее этот конкретный ящик определённо смотрел. Лиам чувствовал это так же ясно, как чувствуют взгляд в спину.
— Координаты не указаны, — сказал он ящику.
Из щели выполз второй лист.
На нём были координаты.
— Конечно, — сказал Лиам.
Он взял второй лист. Убрал оба в карман куртки. Посмотрел на ящик ещё секунду — голубоватое свечение внутри начало угасать, медленно, как экран телефона, когда заканчивается звонок.
Потом ящик щёлкнул, ровно встал обратно в привычное положение и стал снова просто зелёным металлическим ящиком с вмятиной на боку.
Кот на заборе напротив зевнул и ушёл.
Дома Лиам сделал три вещи.
Первое: поставил чайник. Это был рефлекс, выработанный годами: что бы ни случилось, сначала чайник. Мир можно осмыслить значительно эффективнее с кружкой чая в руках — это не народная мудрость, это личный опыт.
Второе: позвонил маме. Она жила в Брисбене, работала учительницей начальных классов и всегда отвечала на третьем гудке.
— Лиам, — сказала она. — Ты ел сегодня?
— Да, — солгал он.
— Неправда. У тебя голос такой, когда не ел.
— Мам, у меня есть голос «не ел»?
— У тебя есть голос «не ел, что-то случилось и не скажешь». Он у тебя с двенадцати лет. — Пауза. — Что случилось?
— Ничего. Рабочее. Всё нормально.
— Лиам.
— Мам.
— Ешь.
— Поем, — пообещал он. — Позвонил просто так. Сказать, что всё хорошо.
— Понятно, — сказала она тоном человека, которому не понятно ничего, но который принял решение не давить. — Люблю тебя. Ешь.
— Люблю. Пока.
Он повесил трубку и почувствовал себя немного лучше. Не потому что что-то изменилось — ничего не изменилось, ни система под Австралией, ни координаты в кармане, ни голубоватое свечение из почтового ящика. Просто мамин голос работал как небольшой якорь: напоминал, что есть вещи, которые существуют независимо от протоколов и вероятностного излучения.
Третье: он разложил на столе оба листа из ящика и координаты с первого взгляда узнал.
Это был Красный Центр. Аутбэк. Где-то в районе Улуру — с точностью до нескольких километров, которые в той местности роли не играли, потому что там на сотни километров в любую сторону была одна и та же красная пустыня.
Лиам налил чай. Сел. Смотрел на координаты.
Семьдесят два часа. Отсчёт пошёл с момента звонка на телефон — в Блэктауне, у мусорных контейнеров. Это значит, что у него оставалось чуть меньше шестидесяти часов. Двое с половиной суток.
Он открыл блокнот. Написал: «Явка добровольная».
Подчеркнул.
Потом написал ниже: «Смешно».
Потому что «добровольная» в устах системы, которая знает твой домашний адрес, умеет писать от руки через почтовый ящик и оставила постскриптум про заявление об уходе, — это слово приобретало совершенно особенный оттенок. Не угрожающий. Хуже: ироничный. Система шутила. Или то, что у неё было вместо чувства юмора, работало именно так.
Лиам закрыл блокнот. Допил чай. Нашёл в холодильнике остатки риса, разогрел, поел стоя у плиты — мама была права, как обычно.
Потом лёг на диван, не раздеваясь, и уставился в потолок.
Потолок был белый, ровный и не содержал никакой информации. Лиам ценил его именно за это.
В 22:47 он всё-таки заснул.
Ему снилась пустыня. Красная, горячая, бесконечная. Посреди пустыни стоял почтовый ящик — зелёный, с вмятиной на боку — и внутри него горел тихий голубоватый свет.
Во сне Лиам подошёл к ящику и открыл его.
Внутри лежал один лист бумаги.
На нём было написано: *Добро пожаловать. Вы опаздываете*.

Глава 6. Переезд в секретный штаб под Сиднейской оперой.

Утром Лиам проснулся с координатами в кармане и твёрдым намерением всё-таки уволиться.
Намерение продержалось ровно до первого кофе — растворимого, потому что нормальный кончился ещё в среду, а в среду он собирался купить, но не купил, потому что в среду был инцидент с варанами в Ливерпуле, и после варанов думать о кофе казалось несерьёзным. Растворимый кофе был плохим, жидким и имел вкус сожаления о жизненных выборах. Именно то, что нужно в пятницу утром после ночи с почтовыми ящиками.
В 8:52 телефон завибрировал. Зара.
— Ты уже едешь? — спросила она.
— Ещё нет.
— Брифинг в девять.
— Я знаю.
— Уокер, — сказала она с той интонацией, которую Лиам уже начинал узнавать: не раздражённой, не требовательной, а такой — спокойной и очень конкретной, как у человека, который привык, что дела делаются вовремя, и искренне не понимает, почему это нуждается в обсуждении. — Семьдесят два часа идут.
— Я понимаю.
— Тогда едь.
Она повесила трубку. Лиам допил кофе, поморщился, взял куртку и пошёл к «Субару».
Утренний Сидней — это отдельное существо, не очень похожее на дневной или вечерний. По утрам город двигался быстро и деловито, без той расслабленности, которая появлялась к полудню: люди шли по улицам с кофе в руках и выражением лиц, говорившим «я всё успею, если никто не будет мешать». Машины стояли в пробках с видом смирения. Чайки орали над заливом.
Лиам ехал вдоль воды и думал о том, что под всем этим — под асфальтом, под коммуникациями, под многолетними слоями городского существования — работает что-то огромное и непонятное. Обрабатывает вероятности. Считает ветви реальности. Возможно, прямо сейчас просчитывает ветвь, в которой Лиам Уокер разворачивается и едет в аэропорт.
Интересно, что система думает о вероятности этого варианта.
Наверное, невысокая. Иначе не оставляла бы координаты в почтовом ящике.
Он припарковался у оперного и пошёл знакомым маршрутом — через служебный вход, мимо декораций, мимо таблички. Сегодня в театре репетировали что-то громкое: из глубины здания доносились оркестровые раскаты, медь и тимпаны, что-то батальное и торжественное. Лиам подумал мельком, что это странно подходящий саундтрек для начала конца света — или чего там происходило.
В лифте стояла Зара.
Она была уже в полной готовности — жилет, планшет, рюкзак у ног. Держала два стакана кофе. Протянула один Лиаму, не говоря ни слова.
Он взял. Попробовал.
Нормальный кофе. Даже хороший.
— Откуда? — спросил он.
— Кофейня за углом. Я пришла раньше.
— Ты живёшь здесь?
— Я живу там, где работа, — сказала она. — Пока работа здесь.
Лифт пошёл вниз.
Штаб выглядел иначе, чем накануне.
Лиам не сразу понял, что именно изменилось — просто почувствовал разницу, как чувствуешь, когда в знакомой комнате переставили мебель: формально всё на месте, но что-то не так. Потом понял: людей стало больше. Вчера здесь работало человек восемь, сегодня — не меньше двадцати. Новые лица, новая аппаратура, несколько человек говорили по телефонам одновременно вполголоса, и весь этот сдержанный гул создавал ощущение штаба, перешедшего из режима наблюдения в режим действия.
Денис стоял у большого экрана — нового, его вчера не было — и разговаривал с двумя людьми, которых Лиам не знал. Увидел Лиама, кивнул и жестом показал: подожди минуту.
Лиам подождал. Пил кофе. Смотрел.
На большом экране была карта — не Австралии, а всей планеты. Точки разных цветов: красные, жёлтые, несколько синих. Красных было явно больше. Они концентрировались в нескольких регионах, и самый плотный кластер приходился на — Лиам не удивился — центральную Австралию.
— Активность за ночь, — сказала Зара у него за плечом. — Восемь новых инцидентов. Четыре в Австралии, по одному в Южной Африке, Канаде, Норвегии и Аргентине.
— За одну ночь?
— Частота нарастает. — Она отхлебнула кофе. — Вчера за весь день было три. До этого — по одному в неделю.
— Экспоненциальный рост.
— Примерно. Денис говорит, что если экстраполировать кривую, то к исходу семидесяти двух часов количество одновременных инцидентов может достигнуть нескольких сотен.
Лиам смотрел на карту. Несколько сотен одновременных инцидентов. Несколько сотен животных-интерфейсов по всему миру — читающих, говорящих, снимающих видео, оставляющих письма в почтовых ящиках.
— Это нельзя будет скрыть, — сказал он.
— Нет. Нельзя.
— И вы это знаете.
— Да.
— Тогда зачем вообще пытаться? — Он повернулся к ней. — Если система целенаправленно увеличивает масштаб, если она хочет, чтобы её заметили — зачем отдел вроде нашего продолжает изолировать инциденты и составлять секретные отчёты?
Зара посмотрела на него. В этом взгляде было что-то, что Лиам не сразу расшифровал — а потом расшифровал и слегка удивился. Это было одобрение. Не покровительственное, не снисходительное — именно одобрение равного.
— Именно этот вопрос, — сказала она, — ты должен задать Денису. Вслух. При всех.
— Почему при всех?
— Потому что половина людей в этой комнате думает то же самое, но молчит. — Она кивнула в сторону экрана. — Иногда нужно, чтобы кто-то сказал очевидное первым.
Брифинг начался в 9:14 — с небольшим опозданием, которое Денис никак не прокомментировал, что само по себе говорило о серьёзности момента: обычно он комментировал всё.
— Ситуация следующая, — сказал он, встав перед экраном с картой. Говорил ровно, без предисловий. — За последние двадцать четыре часа активность системы выросла в три раза. Прогноз на следующие сорок восемь часов — дальнейший рост. Параллельно зафиксирован внешний сигнал неустановленного происхождения — он активизировался примерно шесть месяцев назад и с тех пор нарастает синхронно с активностью системы. — Он сделал паузу. — Сегодня утром мы получили новые данные. Система сгенерировала не просто адрес. Она сгенерировала приглашение.
— Кому? — спросил кто-то из новых людей.
Денис посмотрел на Лиама.
Лиам почувствовал, как двадцать взглядов переместились на него одновременно. Это было примерно так же комфортно, как стоять под холодным душем в одежде.
— Уокеру, — сказал Денис. — Координаты Красного Центра. Семьдесят два часа. Личная явка.
Тишина в комнате изменила качество — стала плотнее.
— Почему ему? — спросил тот же голос.
— Это, — сказал Денис, — хороший вопрос. — Он помолчал секунду и добавил: — На который у нас пока нет окончательного ответа.
Лиам решил, что момент подходящий.
— Денис, — сказал он. — У меня вопрос.
— Давай.
— Зачем мы скрываем инциденты?
Тишина снова изменилась. Несколько человек переглянулись — быстро, незаметно, но Лиам заметил. Зара стояла чуть в стороне и смотрела в свой планшет с видом человека, который знает, чем закончится этот разговор, и ждёт.
Денис смотрел на Лиама долго — секунды три или четыре, что в публичном разговоре ощущается как целая сцена.
— Мы не скрываем, — сказал он наконец. — Мы контролируем темп раскрытия.
— Это другое?
— Да. Принципиально. — Денис отошёл от экрана, прошёл несколько шагов — та манера двигаться во время разговора, которая бывает у людей, когда мысль слишком большая для неподвижности. — Если сто человек одновременно увидят, что ворона поёт Верди, а варан снимает видео на айфон — они испугаются. Часть из них начнёт придумывать объяснения. Часть — искать виноватых. Часть просто сломается. Задача отдела — не спрятать правду. Задача — дать людям время привыкнуть к тому, что правда существует. — Он остановился. — Мягкая посадка, Уокер. Вот чем мы занимаемся.
— А если времени больше нет? — спросил Лиам. — Если экспоненциальный рост означает, что через двое суток скрывать будет нечего — просто потому что масштаб выйдет за любые возможности контроля?
Денис посмотрел на него.
— Тогда, — сказал он тихо, — нам нужно успеть раньше. Понять, что происходит. Ответить системе. Или договориться с тем, кто посылает внешний сигнал. — Пауза. — Вот почему ты едешь в Аутбэк, Лиам. Не потому что мы так решили. Потому что система решила это за нас.
Лиам сидел и думал о мягкой посадке.
О том, что где-то под этим зданием, под этим городом, под красной землёй континента работает нечто двухмиллиардолетнее — терпеливое, последовательное, не злое и не доброе в человеческом смысле, а просто очень, очень большое. И это большое что-то выбрало его — человека с дипломом, которым нечего подпереть, со старым «Субару» и хронической усталостью — для разговора.
Он не знал, почему.
Но начинал чувствовать, что ответ на этот вопрос важнее всех остальных.
— Хорошо, — сказал он. — Еду. Но мне нужны все семнадцать отчётов, полный доступ к данным сигналов и кто-то, кто умеет водить лучше меня. — Он покосился на Зару. — Предпочтительно не голограмма.
В комнате кто-то хмыкнул.
Зара подняла взгляд от планшета. Посмотрела на Лиама с тем выражением, которое он уже начинал считать её фирменным: чуть прищуренным, чуть ироничным, абсолютно спокойным.
— Я вожу отлично, — сказала она.
— Это не ответ на вопрос про голограмму.
— Нет, — согласилась она. — Не ответ.
Где-то наверху оркестр перешёл к новой теме — тише, медленнее, что-то лирическое и немного тревожное. Лиам подумал, что у театрального расписания отличное чувство момента.
Денис закрыл брифинг коротко: — Выезд через четыре часа. Всем подготовить снаряжение. Уокер, Коллинз — ко мне после.
Люди начали расходиться. Зашуршали бумаги, зазвучали тихие разговоры, снова запищала аппаратура.
Лиам открыл блокнот. Написал: «Мягкая посадка. Выезд через 4 часа. Аутбэк. Система выбрала меня».
Подумал. Дописал: «Надо купить нормальный кофе в дорогу».

Глава 7. Лиам узнаёт, почему эму на самом деле выиграли войну 1932 года.

Комната для индивидуальных инструктажей в штабе была маленькой и, судя по всему, проектировалась человеком, который считал уют буржуазным излишеством.
Два стула. Стол. Лампа, которая гудела на одной ноте — не громко, но достаточно, чтобы через десять минут начать замечать. Никаких окон, что было логично на глубине двадцати двух метров, но всё равно давило. На стене — единственное украшение: старая фотография в рамке, чёрно-белая, армейские грузовики на фоне австралийского буша, несколько солдат с растерянными лицами и — на переднем плане — три эму, смотрящих в объектив с выражением полного превосходства.
Лиам сел. Посмотрел на фотографию.
— Это декоративное? — спросил он у Дениса, который устраивался напротив с папкой документов.
— Нет, — сказал Денис. — Это напоминание.
— О чём?
— О том, с чего всё началось. — Он открыл папку. — Ты знаешь про войну с эму?
— Тысяча девятьсот тридцать второй год, — сказал Лиам. — Австралийское правительство отправило военных с пулемётами против стада эму, которые вытаптывали фермерские угодья. Эму победили. Операцию свернули через несколько недель. Официальная версия — птицы оказались слишком рассредоточены и живучи для эффективного применения оружия.
— Правильно, — сказал Денис. — Официальная версия.
Пауза.
Лиам посмотрел на фотографию. Потом на Дениса.
— Нет, — сказал он.
— Да, — сказал Денис.
— Они не просто выжили.
— Нет. Не просто.
Денис достал из папки несколько листов — старых, с пожелтевшими краями, явно отсканированных с оригиналов и распечатанных заново. Положил перед Лиамом. Это были рапорты — военные, формальным языком, с датами и подписями. Ноябрь, декабрь тридцать второго года.
Лиам начал читать.
Первые несколько страниц были обычными — жалобы на неэффективность операции, расход боеприпасов, сложный рельеф. Стандартная военная бюрократия поражения. Но на четвёртой странице тон менялся. Резко, без перехода — как будто офицер, писавший рапорт, дошёл до какого-то момента и решил, что дальше обычным языком не получится.
*«наблюдали координированное движение групп численностью от двадцати до ста особей. Группы двигались не хаотично, а по схемам, которые сержант Уильямс охарактеризовал как "тактические". Птицы обходили позиции с флангов, рассредотачивались при открытии огня и перегруппировывались после. Несколько раз наблюдалось, что особи, находившиеся вне зоны огня, издавали звуки, после которых группы под обстрелом меняли направление движения. Сержант Уильямс предположил наличие системы сигналов»*.
Лиам поднял взгляд.
— Они координировались, — сказал он.
— Читай дальше.
Он читал. Следующие страницы становились всё более странными — и всё более конкретными. Один из офицеров описывал, как несколько эму остановились перед его позицией и не двигались около двух минут — просто стояли и смотрели. Другой рапортовал, что птицы избегали засад — обходили их стороной даже тогда, когда засады были устроены на маршрутах, которые эму не могли видеть заранее. Третий, самый короткий рапорт, состоял из одной страницы и заканчивался фразой, которую кто-то подчеркнул красным карандашом:
*«Создаётся впечатление, что птицы знали о наших планах прежде, чем мы их осуществляли».*.
Лиам отложил листы.
— Они имели доступ к системе, — сказал он медленно. — К вероятностным расчётам. Система просчитывала ветви и — как? Передавала им информацию?
— Не передавала в прямом смысле, — сказал Денис. — Скорее — они были достаточно близко к активным узлам, чтобы фоновое излучение влияло на их поведение. Не сознательно, не как инструкция. Скорее как интуиция. Очень точная интуиция, основанная на вероятностном поле.
— Животные как антенны.
— Животные как антенны, — подтвердил Денис. — Эму в тридцать втором были первым задокументированным случаем, когда это стало очевидным даже для военных. До этого списывали на природные инстинкты. После — засекретили и закрыли.
— И отдел создали тогда же?
— Немного позже. Сорок четвёртый год. Официально — для изучения аномальной фауны. Неофициально — для мониторинга состояния системы через поведение животных. Эму были первыми. Утконосы, вараны, вороны — это уже другое поколение инцидентов. Качественно другое.
Лиам смотрел на фотографию на стене. Три эму на переднем плане. Уверенные, неподвижные, смотрящие в объектив. Теперь в этом взгляде читалось что-то другое — не превосходство хищника и не равнодушие дикого животного. Что-то похожее на осведомлённость.
— Они знали, что их фотографируют, — сказал он.
— Скорее всего — да.
— И им было всё равно.
— Или, — сказал Денис, — им было нужно, чтобы их сфотографировали. Чтобы снимок остался. Как напоминание.
Лиам помолчал. Это была та категория мыслей, которые нужно было переварить медленно, не торопясь, иначе они создавали внутренний беспорядок, с которым потом сложно работать.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Значит, система влияет на животных уже минимум с тридцать второго года. Интенсивность нарастает. Сейчас она перешла от фонового влияния к прямой коммуникации. — Он посмотрел на Дениса. — Почему сейчас? Что изменилось?
Денис закрыл папку.
— Внешний сигнал, — сказал он. — Я уже говорил. Шесть месяцев назад появился источник снаружи, который обращается к системе. Система реагирует. Увеличивает активность. Начинает протокол.
— Ты знаешь, откуда сигнал.
— У нас есть гипотеза.
— Денис.
— Лиам.
— Перестань дозировать информацию. У нас меньше шестидесяти часов.
Денис смотрел на него секунду. Потом кивнул — коротко, как человек, принявший решение, которое откладывал.
— Сигнал не с Земли, — сказал он просто.
Тишина.
Лампа гудела на своей ноте. Где-то наверху оркестр снова взял медь — тихо, будто разминаясь.
— Не с Земли, — повторил Лиам.
— Нет.
— То есть система — планетарный компьютер — получает внешний запрос. Из-за пределов планеты. И отвечает на него, запуская Протокол Красный Песок.
— Правильно.
— И ты хочешь отправить меня в пустыню с координатами.
— Система хочет. Мы просто не возражаем.
Лиам встал. Прошёлся по маленькой комнате — три шага в одну сторону, три обратно, другого варианта не было. Остановился перед фотографией с эму.
Три птицы смотрели на него.
— В тридцать втором, — сказал он, не оборачиваясь, — они тоже получали сигнал?
— Мы не знаем, — сказал Денис. — Возможно, это был другой тип активности. Возможно — ранняя фаза того же процесса. Возможно, система тестировала коммуникацию через биологические объекты уже тогда.
— Тестировала, — сказал Лиам. — На эму.
— На эму.
— И сейчас тестирует на мне.
Пауза.
— Не тестирует, — сказал Денис осторожно. — Скорее — активирует.
Лиам обернулся.
— Разница?
— При тестировании результат не важен. При активации — важен. — Денис встал тоже, взял папку. — Лиам, я скажу тебе то, чего не сказал на общем брифинге. Система не просто дала тебе адрес. Она дала его тебе потому, что ты — часть расчёта. Какого именно — нам неизвестно. Но в семнадцати предыдущих инцидентах по всему миру был один общий элемент: каждый раз сигнал выходил на конкретного человека. Одного. Не на оборудование, не на отдел, не на правительство. На человека. И каждый раз этот человек — как выяснялось ретроспективно — имел что-то, что система идентифицировала как нужное.
— Что — нужное?
— В одном случае это была математик, которая работала над теорией вероятностных полей. В другом — лингвист, специализировавшийся на мёртвых языках. В третьем — мальчик двенадцати лет, который умел считать простые числа быстрее любого калькулятора. — Денис помолчал. — Мы не знаем, что система идентифицировала в тебе. Но что-то — да.
Лиам смотрел на него.
— И ты не мог сказать мне это вчера.
— Вчера тебе нужно было выспаться.
— Денис, это не.
— Лиам. — Голос у Дениса был усталый и очень спокойный. — Я работаю в этом отделе восемнадцать лет. Я видел людей, которые получали сигнал от системы и справлялись. И людей, которые получали сигнал и не справлялись — не потому что не были достаточно умны или смелы, а потому что знали слишком много слишком быстро и переставали нормально функционировать. Я дозирую информацию не потому что не доверяю тебе. Потому что знаю, как это работает.
Лиам смотрел на него долго.
Потом сел обратно на стул.
— Хорошо, — сказал он. — Что мне нужно знать до отъезда? В правильном порядке.
Денис сел тоже. Раскрыл папку снова — на другой странице, которую Лиам раньше не видел.
— В правильном порядке, — согласился он. — Начнём с того, что происходит в Аутбэке прямо сейчас.
За стеной кто-то из сотрудников говорил по телефону — негромко, но Лиам уловил интонацию: напряжённую, быструю, ту самую, которая бывает когда данные меняются быстрее, чем их успевают записать.
Эму на фотографии смотрели в объектив.
Лиам подумал, что они выглядят так, словно знали: однажды кто-то будет сидеть в этой комнате и смотреть на этот снимок и думать именно то, что думает сейчас. И это тоже было частью расчёта.
Семнадцать случаев. Математик. Лингвист. Мальчик с простыми числами.
И он — человек с дипломом сценариста и интуицией, которая в 5:47 утра сказала ему «Кант» раньше, чем он успел подумать.
Он открыл блокнот на чистой странице.
— Слушаю, — сказал он.

Глава 8. Зара демонстрирует гаджеты: дезинтегратор, стреляющий сарказмом.

Комната снаряжения находилась в дальнем конце штаба — за двумя поворотами и одной дверью с кодовым замком, который каждый раз требовал пин из восьми цифр и, по мнению Лиама, явно наслаждался своей властью над людьми.
Он вошёл следом за Зарой и остановился.
Комната была большой — неожиданно большой для подземного помещения, где каждый квадратный метр давался, судя по всему, нелёгкими инженерными решениями. Вдоль стен шли стеллажи: аккуратные, подписанные, с тем видом казённого порядка, который достигается не любовью к чистоте, а строгими инструкциями и периодическими проверками. На полках лежало снаряжение — часть узнаваемая: рюкзаки, аптечки, навигационное оборудование. Часть — не очень.
— Начнём с базового набора, — сказала Зара, прошла к центральному столу и положила планшет. — Стандартное полевое снаряжение для работы в аномальных зонах. Большинство позиций ты знаешь.
— А меньшинство? — спросил Лиам, глядя на полку, где стояло несколько предметов, которые он затруднился бы классифицировать.
— Меньшинство — это то, зачем ты здесь.
Она взяла с полки первый предмет и положила на стол перед Лиамом.
Выглядело это как обычный полевой бинокль — чёрный, компактный, с резиновыми наглазниками. Лиам потянулся взять его.
— Осторожно, — сказала Зара. — Не смотри сразу в оба окуляра.
— Почему?
— Потому что он показывает вероятностные слои реальности. Одним глазом — терпимо. Двумя — мозг начинает пытаться совместить несовместимое, и человек минут двадцать не может вспомнить своё имя.
Лиам убрал руку.
— Откуда знаешь?
— Петтерсон из норвежского отдела. Хороший специалист. Сейчас работает, но периодически называет себя Хансом, хотя его зовут Эрик.
— И это всё равно используется?
— Одним глазом — абсолютно безопасно. Очень полезная вещь в Аутбэке. Там вероятностный фон высокий — будешь видеть наложение слоёв. Где реальность тонкая, там и работать. — Она переставила бинокль в сторону. — Следующее.
Следующим был небольшой прибор — размером с толстый смартфон, тёмно-серый, с одной кнопкой и маленьким экраном. Никаких надписей.
— Детектор вероятностного излучения, — сказала Зара. — Шкала от нуля до десяти. В норме фоновый уровень — единица, максимум полторы. Два — повышенная активность, стоит быть внимательным. Пять — аномальная зона, работать с осторожностью. Восемь и выше.
— Что при восьми и выше?
— При восьми и выше прибор начинает пищать, и ты делаешь то, что говорит инструкция.
— Какая инструкция?
— Отступаешь. — Она посмотрела на него ровно. — Всегда. Без исключений. Восемь и выше — это зона, где реальность нестабильна настолько, что физические законы начинают работать в режиме предложений, а не требований.
— В режиме предложений, — повторил Лиам.
— Гравитация предлагает тебе упасть. Твёрдые тела предлагают быть твёрдыми. Ты понимаешь, что я имею в виду.
— К сожалению, да.
Зара убрала детектор к биноклю и потянулась к следующей полке.
То, что она достала, выглядело как пистолет. Примерно. Лиам сказал бы «пистолет», если бы ствол у пистолетов был такой формы, если бы рукоятка светилась слабым синим светом и если бы в казённой части не было небольшой мембраны, похожей на динамик.
— Вот это, — сказала Зара, кладя предмет на стол, — официально числится как «устройство направленного вероятностного воздействия модели ДВВ-7». Неофициально — дезинтегратор.
— Он дезинтегрирует?
— Нет. Название историческое, прижилось. На самом деле он не разрушает объекты. Он воздействует на их вероятность существования в конкретной точке пространства.
Лиам смотрел на устройство.
— То есть он не уничтожает цель. Он делает её маловероятной.
— Именно. Объект не исчезает — он просто перестаёт с высокой вероятностью находиться там, где ты не хочешь его видеть. Куда именно он перемещается — зависит от локального вероятностного поля. Обычно — в сторону. Иногда — вверх. Один раз, по отчётам — в соседний временной слой, но это был нестандартный случай, и мы его не обсуждаем.
— Почему не обсуждаем?
— Потому что человек вернулся через три дня в полном порядке, но с абсолютной уверенностью, что его зовут Дональд, хотя до этого его звали Митчелл. Он сам попросил не обсуждать.
Лиам открыл блокнот. Написал: «ДВВ-7: делает объект маловероятным. Не обсуждать случай с Митчеллом/Дональдом».
— Но работает, — сказал он.
— Работает отлично. В аномальных зонах — особенно. Где вероятностный фон высокий, там и воздействие мощнее. — Зара взяла устройство и показала кнопку сбоку. — Режимы: лёгкий — смещает объект на несколько метров. Средний — на несколько десятков. Тяжёлый — на непредсказуемое расстояние, использовать только в крайнем случае. Не направляй на людей ни в каком режиме без крайней необходимости.
— А в крайней необходимости?
— В крайней — только лёгкий. И молись, чтобы локальное поле было спокойным.
— Понял, — сказал Лиам. — Что насчёт мембраны? Динамик?
Зара положила устройство обратно на стол. Что-то в её лице изменилось — совсем чуть-чуть, какая-то тень, которая могла быть предшественником улыбки, если бы улыбка решила существовать.
— Это, — сказала она, — побочная функция. Незапланированная.
— Незапланированная?
— Устройство разрабатывалось три года. В процессе тестирования выяснилось, что при определённых параметрах воздействия — конкретно при частоте поля около семи герц — прибор не смещает объект, а генерирует акустический эффект. Направленный. Очень специфического содержания.
— Какого содержания?
— Сарказм, — сказала Зара.
Пауза.
— Прости? — сказал Лиам.
— Прибор генерирует направленный акустический сигнал, который воспринимается целью как едкое саркастическое замечание по поводу её текущих действий. Точность попадания — около восьмидесяти процентов. Замечание всегда релевантно контексту. Иногда — неожиданно точное.
Лиам смотрел на устройство.
— Это оружие стреляет сарказмом, — сказал он.
— Технически — акустическим вероятностным резонансом с семантической нагрузкой.
— Но по сути — сарказмом.
— По сути — да.
— И это работает?
— В боевых условиях — очень хорошо. Особенно против противников, которые принимают себя всерьёз. Сарказм дестабилизирует уверенность, нарушает концентрацию, создаёт паузу. Паузы нам обычно достаточно.
Лиам подумал о том, что это звучало как метафора всей человеческой истории, но решил не углубляться.
— Как активировать этот режим?
— Он активируется сам. Ненамеренно. Прибор выбирает режим в зависимости от контекста ситуации — это часть вероятностного алгоритма. Ты не можешь заставить его стрелять сарказмом. Он делает это тогда, когда считает нужным.
— У него есть мнение о ситуации.
— У него есть алгоритм оценки ситуации. Это не то же самое.
— Это примерно то же самое.
Зара чуть прищурилась. — Не провоцируй устройство. Оно тебя слышит.
Лиам посмотрел на дезинтегратор. Дезинтегратор лежал на столе молча и неподвижно. Совершенно обычный предмет. Лиам на всякий случай перестал думать о нём что-либо критическое.
— Дальше, — сказал он.
Дальше был небольшой цилиндр — размером с батарейку типа АА — и Зара объяснила, что это аварийный маяк, который работает не на радиочастотах, а на вероятностном резонансе: при активации создаёт локальный всплеск поля, который виден на детекторах в радиусе пятисот километров. Зарядки хватает на один сигнал.
— Один? — уточнил Лиам.
— Один. Поэтому используй, только если совсем плохо.
— Как именно «совсем плохо»?
— Если ты не уверен, что выберешься самостоятельно, — сказала Зара спокойно. — Или если реальность вокруг тебя достигла восьми и выше и отступать уже некуда.
— Оптимистичный инструктаж.
— Честный, — поправила она.
Следующие двадцать минут они работали методично: Зара объясняла, Лиам слушал, записывал, иногда задавал вопросы. Был ещё компас — обычный с виду, но ориентировавшийся не на магнитный полюс, а на ближайший активный узел системы; была аптечка, в которой среди стандартного содержимого обнаружился небольшой флакон с пометкой «антивероятностный стабилизатор — при ощущении нереальности происходящего, 5 мл перорально»; была рация, которая работала в том числе в зонах с нарушенной физикой, потому что использовала квантовую запутанность вместо обычных радиоволн.
— Это дорого? — спросил Лиам, глядя на рацию.
— Очень, — сказала Зара. — Не теряй.
— А дезинтегратор?
— Дезинтегратор дешевле. Но тоже не теряй.
В конце Зара достала с нижней полки два рюкзака — уже собранных, одинаковых, защитного цвета. Один поставила перед Лиамом. Второй — себе.
— Ты едешь, — сказал он. Не вопросительно.
— Да.
— Денис утвердил?
— Денис предложил. Я согласилась.
— Почему?
Зара застегнула лямку на своём рюкзаке. Посмотрела на Лиама — прямо, без той лёгкой иронии, которая обычно присутствовала во взгляде.
— Потому что я единственный человек в этом штабе, кто был в Аутбэке во время активного вероятностного всплеска, — сказала она. — В прошлом году. Норвегия тогда считалась приоритетом, и туда отправили других. Я поехала сюда одна. — Пауза. — Я знаю, как ведёт себя Красный Центр, когда система включает полную мощность. Ты не знаешь. Это практический аргумент, не сентиментальный.
— Понял, — сказал Лиам.
— Хорошо.
— Зара.
— Что?
— Когда ты была там в прошлом году. Что ты видела?
Она помолчала — секунды три, четыре. Взяла рюкзак. Потом ответила:
— Улуру светилось изнутри. Не ярко — едва заметно. Как будто там что-то дышало. — Пауза. — Я стояла в ста метрах и чувствовала, что гора меня видит.
— Буквально?
— Не знаю, как ещё это описать.
Лиам записал в блокнот: «Гора видит. Уточнить у Зары при случае».
Потом посмотрел на снаряжение, разложенное на столе. Бинокль с вероятностными слоями, детектор, дезинтегратор с собственным чувством момента, маяк на один выстрел, компас к системе, таблетки от ощущения нереальности.
— Стандартный полевой набор, — сказал он.
— Стандартный, — согласилась Зара без тени иронии.
Лиам взял рюкзак. Привычный вес, хорошо подогнанные лямки. Кто-то собирал его аккуратно и с пониманием дела.
— Выезд через два часа, — сказала Зара. — Сначала до Алис-Спрингс самолётом. Оттуда — наземным транспортом.
— Каким транспортом?
— Это, — сказала она, направляясь к выходу, — глава отдельная.
Лиам подхватил рюкзак, бросил последний взгляд на полки с оборудованием — некоторые позиции он так и не успел спросить — и пошёл следом.
Дезинтегратор остался лежать на столе.
На секунду Лиаму показалось, что мембрана-динамик чуть дрогнула — едва заметно, как бывает с динамиком за секунду до того, как он начнёт говорить.
Он забрал устройство, убрал в рюкзак и решил больше не проверять эту теорию.

Глава 9. Миссия: найти пропавшую группу туристов, превратившихся в двухмерные спрайты.

Самолёт до Алис-Спрингс вылетал в час дня.
Обычный рейс, обычная авиакомпания, обычные пассажиры с ручной кладью и выражением людей, которые летят по делам или к родственникам и ни в коем случае не собираются становиться частью чего-то, что потом будет засекречено на восемьдесят лет. Лиам сидел у иллюминатора, Зара — рядом с проходом, между ними — пустое кресло и два рюкзака со снаряжением, которое при досмотре почему-то не вызвало вопросов.
— Как это работает? — спросил Лиам, когда самолёт набрал высоту. — На досмотре. Дезинтегратор прошёл через рамку без звука.
— Устройства настроены на нейтральный вероятностный резонанс при контакте с системами безопасности, — сказала Зара, не отрываясь от планшета. — Для сканеров они выглядят как безопасные бытовые предметы.
— Как какие именно?
— Дезинтегратор — как фен для волос.
Лиам представил это. Решил, что в этом есть определённая логика.
— А бинокль?
— Бинокль — как бинокль. Некоторые вещи не требуют маскировки, потому что сами по себе не вызывают подозрений.
За иллюминатором Сидней уходил вниз — сначала оперный, потом мост, потом залив, потом крыши, потом всё это превратилось в карту и растворилось в дымке. Лиам смотрел на уходящий город и думал о том, что под ним — под всеми этими крышами и дорогами и жизнями — что-то считает. Спокойно, методично, уже два миллиарда лет.
Три часа полёта. Зара работала с документами. Лиам попытался поспать и не смог, потому что как только закрывал глаза — видел красную пустыню и светящийся почтовый ящик. Тогда он достал блокнот и начал перечитывать всё, что записал за последние сутки.
Много всего. Слишком много для одних суток.
На странице с ритмом — три коротких, два длинных, один короткий — он остановился. Смотрел на цифры долго. Потом написал рядом: «Адрес? Идентификатор? Код доступа?» И ниже, после паузы: «Или имя?».
Алис-Спрингс встретил жарой.
Не сиднейской жарой — той, что бывает влажной и липкой и от которой хочется к воде. Здесь было другое: сухое, тяжёлое, плотное тепло, которое лежало на коже как одеяло и не собиралось никуда уходить. Воздух пах красной пылью и эвкалиптом, небо было того яростного синего цвета, который бывает только в центре Австралии, где между тобой и солнцем нет ничего — ни влаги, ни смягчающих обстоятельств.
Лиам вышел из здания аэропорта, зажмурился и подумал, что Аутбэк — это место, которое относится к людям с уважением ровно до тех пор, пока люди относятся к нему с осторожностью. Нарушение этого договора каралось быстро и без предупреждений.
Их встречал местный координатор — мужчина лет пятидесяти, широкоплечий, загорелый до той степени, когда кожа перестаёт быть просто кожей и становится частью ландшафта. Звали его Бобби Марш, он работал с отделом уже двенадцать лет и здоровался коротким кивком, который, судя по всему, заменял ему весь светский арсенал.
— Коллинз, — сказал он Заре. — Давно.
— Год, — сказала она.
— В этих местах год — как три, — сказал Бобби и посмотрел на Лиама. — Уокер?
— Да.
— Слышал. — Он взял рюкзак Лиама без спроса и пошёл к машине — большому пыльному внедорожнику цвета «когда-то это было белым». — Сначала брифинг по местной ситуации. Потом едем.
— Туристы? — спросила Зара, забираясь в машину.
— Туристы, — подтвердил Бобби. — Семь человек. Группа из смешанных. Немцы, два японца, одна канадка. Выехали три дня назад — стандартный тур, трёхдневный маршрут вокруг Улуру. Гид — местный, опытный, он с нами работал раньше. — Пауза. — Вчера утром от гида пришёл сигнал маяка. Мы выехали к координатам.
— И? — спросил Лиам.
Бобби посмотрел на него в зеркало заднего вида. Взгляд был совершенно спокойным, как у человека, которого жизнь научила не тратить эмоции на вещи, которые всё равно придётся делать.
— Гид был на месте, — сказал Бобби. — В порядке. Немного в ступоре, но в порядке. А туристов — не было.
— Сбежали? — спросил Лиам.
— Нет. — Бобби свернул с шоссе на грунтовую дорогу, и внедорожник сразу начал вести себя как существо, у которого своё мнение о направлении движения. — Они были там. Все семь. Просто не в том виде, в каком должны были быть.
Молчание.
— Бобби, — сказала Зара спокойно. — Говори прямо.
— Прямо, — согласился Бобби. — Они стали плоскими. Двухмерными. Стоят вертикально, двигаются — но только в двух плоскостях. Как спрайты в старой видеоигре. Гид говорит, что это случилось ночью: лёг спать, проснулся — а они вот такие. Сами, судя по всему, не понимают, что произошло. Продолжают общаться — звук идёт нормально. Просто плоские.
Лиам открыл блокнот. Написал: «7 туристов, двухмерные. Звук в норме. Произошло ночью». Поднял взгляд.
— Детектор? — спросил он у Зары.
Она уже держала прибор в руках. Смотрела на экран.
— Четыре и восемь, — сказала она.
— Это высоко?
— Для этой точки — да. Норма для Красного Центра — около двух с половиной. Четыре восемь означает, что активность выросла примерно вдвое за последние сутки.
— Это связано с протоколом?
— Всё связано с протоколом, — сказала Зара. — Вопрос в том, как именно.
Бобби вёл машину уверенно — по дороге, которая постепенно переставала быть дорогой и становилась просто направлением в красной земле. По сторонам стояли спинифекс и редкие акации с видом людей, привыкших к одиночеству. Небо было огромным — настолько, что у Лиама возникло странное ощущение уязвимости, которого в городе никогда не бывает: там небо ограничено крышами и проводами, а здесь — нет, оно просто есть, во все стороны до горизонта.
Через сорок минут они остановились.
Место было как место — ровная площадка, несколько скальных выходов, чахлые деревья. Гид — молодой, коренастый, с тем видом человека, который пережил что-то странное и решил держаться на всякий случай поближе к машине, — стоял у внедорожника и кивнул Бобби.
А рядом с ним стояли туристы.
Лиам вышел из машины и остановился.
Это действительно были люди. Семь человек, одетых в туристическое снаряжение, с рюкзаками, с выражениями лиц — кто растерянным, кто удивлённым, одна женщина что-то говорила по-немецки и активно жестикулировала. Они двигались, переступали, поворачивались.
Но у них не было объёма.
Лиам не сразу нашёл слово для того, что видел. Это не было похоже на фотографию или экран — нет, они были реальными, настоящими, занимали пространство. Просто занимали его не так. Как если бы третье измерение для них существовало, но в нём что-то сломалось. Под определённым углом они выглядели нормально — почти. Но стоило сдвинуться — и человек превращался в узкую полоску, силуэт, лишённый толщины.
— Господи, — сказал Лиам.
— Да, — сказал Бобби за его спиной.
Зара уже шла к группе с детектором. Обошла их по дуге, глядя на показания.
— Пять и три непосредственно в зоне, — сказала она. — Это точка схлопывания вероятностного слоя. Система обрабатывала этот участок с повышенной нагрузкой, и геометрия реальности сжалась. Локально. Временно.
— Временно, — повторил один из туристов — молодой мужчина, явно немецкий, с рюкзаком на плечах. Голос у него был нормальным, немного напряжённым. — Это действительно временно?
— Да, — сказала Зара. — Это обратимо.
— Обратимо как?
— Нужно переместить вас из зоны воздействия. Когда вы выйдете за пределы поля, геометрия восстановится.
— Почему вы не сделали это сразу? — спросила канадка из группы — невысокая женщина лет сорока, которая задавала этот вопрос с интонацией человека, привыкшего получать ответы от управляющих компаний и авиакомпаний. — Мы здесь уже сутки.
— Потому что, — сказал Лиам, — перемещать людей в аномальной зоне без понимания границ поля — это значит рисковать тем, что вы станете не трёхмерными, а четырёхмерными. — Он не знал, правда ли это, но звучало логично. — Сначала нужно найти безопасный коридор.
Канадка посмотрела на него. Потом на Зару.
— Это правда? — спросила она у Зары.
— В целом — да, — сказала Зара дипломатично.
Детектор показывал поле неравномерным — с одной стороны скальных выходов показатель падал до трёх и двух, с другой оставался высоким. Зара прошла периметр, сделала замеры, нанесла точки на планшет.
— Коридор есть, — сказала она. — Между вон тем камнем и акацией — показатель полтора. Это норма. Если провести группу там, восстановление должно начаться в течение нескольких минут.
— Должно, — сказал Лиам.
— Должно, — подтвердила она. — С вероятностью около восьмидесяти пяти процентов.
— А пятнадцать?
— Работаем с тем, что есть.
Переход занял минут двадцать — не по расстоянию, а по процедуре: Бобби вёл группу через коридор по одному, Зара контролировала показания, Лиам стоял на выходе и смотрел.
Это было странно красиво — в том специфическом смысле, в каком бывают красивы вещи, которым совершенно точно не место в реальном мире. Когда каждый из туристов проходил через коридор между камнем и акацией, объём возвращался постепенно: сначала появлялась тень — настоящая, объёмная, а не плоский силуэт, — потом лицо приобретало глубину, потом плечи, потом человек снова становился человеком — со всеми тремя измерениями, которые и должны были быть.
Немец вышел с другой стороны, остановился, посмотрел на свои руки — медленно повернул их так и эдак.
— Gut, — сказал он негромко. Просто «хорошо». Одно слово, но в нём было всё.
Когда прошла последняя — канадка — и детектор показал полтора по всему периметру, Зара убрала прибор и сделала пометку в планшете.
Лиам смотрел на группу — семь человек, снова трёхмерных, снова нормальных, слегка потрясённых, но целых. Гид уже вёл их к машине Бобби — тихо, коротко объясняя что-то. Бобби шёл следом с видом человека, для которого это была, в общем, рабочая смена.
— Пять и три в зоне, — сказал Лиам Заре. — А у нас координаты в двадцати километрах от Улуру. Что там будет на детекторе?
Зара убрала планшет в рюкзак.
— Скорее всего, — сказала она, — восемь и выше.
— Восемь и выше — это зона, где физические законы работают в режиме предложений.
— Да.
— И мы туда едем.
— Да.
Лиам посмотрел на горизонт. Там, в направлении, которое показывал компас к системе, небо над пустыней было чуть другим — не по цвету, нет, цвет был тот же яростный синий. Но по качеству. По плотности. Как будто там воздух был немного более настоящим, чем здесь.

Глава 10. Аренда бронированного джипа, который питается исключительно плохими новостями.

Транспортное средство стояло во дворе базы Бобби — одноэтажного строения на окраине Алис-Спрингс, которое снаружи выглядело как склад строительных материалов, а внутри оказалось чем-то средним между гаражом и небольшим оперативным центром.
Лиам смотрел на машину.
Машина смотрела на Лиама.
Это был джип — если слово «джип» могло быть применено к предмету, который напоминал обычный внедорожник примерно так же, как акула напоминает золотую рыбку. Тёмно-серый, почти чёрный, с корпусом из материала, который на вид был металлом, но при ближайшем рассмотрении казался чем-то другим — чуть живым, что ли. Не органическим, нет. Просто — реагирующим на свет иначе, чем обычная сталь. Колёса были широкими, с протектором, который явно проектировался для поверхностей, не предусмотренных стандартной классификацией дорожных покрытий. На крыше — антенны, несколько штук, разной формы. Спереди — дополнительная защитная решётка.
И приборная панель, видневшаяся через лобовое стекло, была явно нестандартной.
— Это что? — спросил Лиам.
— Транспорт, — сказал Бобби.
— Я вижу. Конкретнее.
— Модифицированный «Патфайндер». — Бобби подошёл, похлопал по капоту с видом человека, хлопающего по плечу старого знакомого. — Восемьдесят процентов стандартный. Остальное — наше.
— Какое «наше»?
— Отдельская доработка. Три года назад инженеры из сиднейского штаба привезли прибор, установили, протестировали. С тех пор машина ведёт себя специфически. — Бобби произнёс «специфически» тоном человека, выбирающего наиболее нейтральное из доступных слов.
Лиам посмотрел на Зару.
— Ты знала?
— Я читала отчёт, — сказала она.
— И?
— И предпочла, чтобы ты увидел сам. Некоторые вещи в отчётах выглядят преувеличением, пока не видишь их лично.
Это не было обнадёживающим вступлением.
Бобби открыл водительскую дверь — она открылась с тихим звуком, слегка отличавшимся от обычного металлического щелчка, больше похожим на выдох — и жестом пригласил Лиама сесть.
Лиам сел за руль.
Приборная панель была, в общем, похожа на стандартную — спидометр, тахометр, температура двигателя. Но между обычными индикаторами располагался дополнительный экран размером с небольшой планшет, сейчас тёмный. И под ним — небольшая решётка динамика с едва заметной подсветкой. Синей. Той самой, которую Лиам уже начинал ассоциировать с вещами, требующими осторожности.
— Как она заводится? — спросил он.
— Как обычно, — сказал Бобби. — Ключ. Вот.
Ключ был обычным. Лиам вставил его, повернул.
Двигатель запустился — ровно, мощно, с той низкой вибрацией, которая говорит о хорошо откалиброванном моторе. Экран на приборной панели ожил: сначала — стандартная загрузка навигации и данных, потом поверх всего этого появилась строка.
Одна строка текста.
*Доброе утро. Сводка новостей загружается.*.
Лиам убрал руки с руля.
— Бобби, — сказал он.
— Да, — сказал Бобби из-за плеча.
— Машина поздоровалась.
— Это нормально.
— Она сказала, что загружает новости.
— Это тоже нормально.
— Это не нормально, Бобби.
— Привыкнешь, — сказал Бобби с интонацией человека, который сам привык к этому не сразу, но не намерен углубляться в подробности.
Экран тем временем деловито демонстрировал заголовки. Лиам невольно читал: наводнение в Квинсленде, правительственный скандал в Канберре, обвал на бирже, три катастрофы в разных частях света. Обычная утренняя сводка — плотная, тяжёлая, как всегда.
Двигатель, пока экран показывал новости, начал звучать иначе. Чуть ровнее, чуть глубже. Как будто машина читала заголовки и находила в них что-то, что шло ей на пользу.
— Подождите, — сказал Лиам медленно. Посмотрел на Зару, которая уже устраивалась на пассажирском сиденье. — Она питается новостями.
— Плохими, — уточнила Зара. — Только плохими. Хорошие она игнорирует.
— Это невозможно.
— И тем не менее. Инженеры объясняют это тем, что модификация системы питания работает на вероятностных всплесках. Плохие новости — это зафиксированные отклонения от стандартного хода событий. Каждое такое отклонение генерирует небольшой импульс вероятностного поля. Машина его улавливает и конвертирует в дополнительную мощность.
— То есть чем хуже новости.
— Тем лучше едет, — закончила Зара. — При стандартном топливе дальность хода — около шестисот километров. При хорошем информационном фоне — до восьмисот. При кризисных новостях — по отчётам, до тысячи двухсот.
Лиам смотрел на приборную панель. Сводка продолжалась — экономический кризис, политическая нестабильность, природные катастрофы. Стандартный новостной день планеты Земля.
Индикатор мощности двигателя стоял почти на максимуме.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Это работает. Принимаю. — Он взялся за руль. — Но у меня вопрос.
— Один? — спросила Зара.
— Первый из нескольких. Машина понимает только английские новости?
Бобби, стоявший у двери, слегка улыбнулся — впервые за время знакомства.
— Нет, — сказал он. — Восемнадцать языков. Арабский берёт неплохо, китайский — хуже. Русский любит особенно.
— Почему русский?
— Никто не знает, — сказал Бобби с видом человека, который уже не первый год задаёт этот вопрос инженерам и получает в ответ пожимание плечами. — Инженеры говорят, что, возможно, дело в синтаксических конструкциях. Русский язык в плохих новостях структурирован так, что вероятностный импульс особенно чёткий.
— Это самое странное объяснение, которое я слышал, — сказал Лиам.
— Сегодня, — добавила Зара.
Она была права. День только начинался.
Выехали через двадцать минут — после того как Бобби коротко проинструктировал Лиама по управлению, которое в целом было стандартным, с поправкой на несколько дополнительных рычагов. Один из них, по словам Бобби, «лучше не трогать без необходимости» — на вопрос «почему» ответ был: «Однажды тронули. Машина уехала на три километра вперёд раньше нас».
Лиам решил не уточнять.
Дорога от Алис-Спрингс на юг к Улуру — это сто восемьдесят километров, большую часть которых называть «дорогой» можно лишь в самом широком смысле слова: первые километров сорок — нормальный асфальт, потом начинается красная земля, укатанная и более-менее ровная, а потом просто — пространство, в котором предполагается движение. Небо опускалось на горизонте, и в этом слиянии красной земли и синего неба было что-то первобытное, как будто ты едешь не по маршруту на карте, а по самому раннему черновику планеты.
Лиам вёл машину. Зара работала с планшетом. Новостной экран периодически обновлялся, и двигатель реагировал — чуть ровнее на плохих заголовках, чуть тише на паузах между сводками.
— Нам нужно поговорить о координатах, — сказал Лиам через полчаса езды.
— Говори.
— Двадцать километров к северо-западу от Улуру — это не туристическая зона. Это закрытая территория, принадлежащая общине аnangu. — Он помолчал. — У нас есть разрешение?
— Есть согласование с общиной, — сказала Зара. — Бобби занимался. Старейшины знают.
— Они знают про систему?
— Они знают про систему значительно дольше нас. — Зара убрала планшет. Посмотрела в окно на проносившуюся мимо пустыню. — Ананью живут рядом с Улуру тысячи лет. Их устные предания описывают то, что мы теперь называем вероятностным полем, — другими словами, другими образами, но по содержанию точно. Они называют это Тжукурпа — Время Сновидений. Это не метафора, Уокер. Это их способ описать то, что инженеры нашего отдела называют вероятностными слоями.
— Они знали раньше нас.
— Они всегда знали. — В голосе Зары было что-то, что Лиам идентифицировал как смущение — не личное, а более общее, которое бывает у людей, когда они говорят о том, что их цивилизация поняла значительно позже, чем следовало. — Мы пришли с приборами и теориями, а они просто жили рядом с этим. Без приборов, без теорий — просто с пониманием, что место особенное и требует уважения.
— И старейшины не против того, чтобы мы туда ехали?
— Один из старейшин сказал Бобби следующее, — Зара достала блокнот — бумажный, не планшет, что было неожиданно, — и прочитала. — «Эта земля ждала этого разговора долго. Пусть едут. Но пусть слушают больше, чем говорят».
Лиам помолчал.
— Мудро, — сказал он.
— Да.
Экран на панели обновился. Новый заголовок: крупный технологический сбой в Токио, биржи реагируют падением. Двигатель ровно прибавил оборотов — совсем чуть-чуть, едва заметно, как довольный вздох.
— Слушай, — сказал Лиам. — Мне нужно спросить тебя кое-что. Не про систему.
— Про что?
— Про тебя. Ты сказала вчера, что живёшь там, где работа. Ты сказала, что в прошлом году была в Аутбэке одна. — Он смотрел на дорогу. — Это не звучит как обычная служебная командировка. Это звучит как выбор. Специфический.
Зара долго не отвечала. Достаточно долго, чтобы Лиам начал думать, что вопрос был лишним. Потом она сказала:
— Я хороший специалист в том, что делаю.
— Это не ответ.
— Это часть ответа. — Пауза. — Есть вещи, которые лучше понимаешь, когда у тебя нет никуда возвращаться, кроме работы. Это делает тебя сосредоточенным. Практичным.
— Или одиноким.
— Это не взаимоисключающие состояния.
Лиам не нашёл, что ответить. Не потому что не хотел — просто в этой фразе было что-то окончательное, что не требовало продолжения.
Они ехали молча ещё минут двадцать.
Потом детектор, лежавший между сиденьями, пискнул.
Зара взяла его. Посмотрела на показания.
— Три и семь, — сказала она.
— Мы ещё в ста километрах от Улуру.
— Да.
— Три и семь — это уже выше нормы.
— Да.
— И будет только хуже.
— Да. — Она убрала детектор. — Уокер, притормози на секунду.
Он притормозил. Машина остановилась посреди красной равнины. Вокруг — ничего: земля, небо, горизонт. Тишина, в которой слышно, как где-то очень далеко кричит птица.
Зара вышла из машины. Встала рядом с дверью. Лиам тоже вышел.
Она смотрела на горизонт — туда, где в дрожащем мареве что-то угадывалось. Не Улуру — до него было ещё далеко, — но что-то. Изменение в качестве воздуха. Едва заметное, на границе восприятия.
— Чувствуешь? — спросила она.
Лиам стоял и слушал — не ушами, а тем внутренним инструментом, которому нет названия, но который есть у людей, когда они достаточно долго останавливаются посреди большого молчания.
Да. Чувствовал.
Что-то большое. Очень спокойное. Очень старое. Не угрожающее — нет. Скорее — внимательное. Как будто пространство вокруг них было не просто пространством, а пространством, которое замечало присутствие людей.
— Три коротких, — сказал он тихо. — Два длинных. Один короткий.
Зара посмотрела на него.
— Ты слышишь его здесь?
— Не слышу. Чувствую. — Он помолчал. — Как будто ритм — в земле. Под ногами.
Зара кивнула медленно. Достала свой бумажный блокнот. Записала что-то.
— Поехали, — сказала она.
Они сели обратно в машину. Лиам завёл двигатель — экран обновился новой порцией плохих новостей, двигатель ответил ровным довольным гулом.
Машина тронулась — уверенно, мощно, с той особенной лёгкостью, которая бывает у транспорта, чувствующего правильное направление.