Протоколы драконьего розыска

ГЛАВА 1. Последний урожай.

Дождь бил в окно унылого кабинета с таким упорством, будто хотел вымыть город до основания, смыть всю грязь, все преступления и всю усталость, которая въелась в стены этого здания. Зоя приоткрыла один глаз, потом второй, и с тихим, почти бесшумным стоном опустила лоб на прохладную поверхность стола. Под щекой зашуршала бумага. Пахло пылью, старыми папками и безысходностью понедельника.

Перед ней стояла пустая кружка. На боку криво прилепленная наклейка гласила: «Служба безопасности сна. Не нарушать». На дне темнела коричневая плёнка от вчерашнего кофе. Кофе здесь варили такой, что им можно было чистить замки от ржавчины. Или сознание от лишних мыслей. Зоя предпочитала второе.

В голове гудело. Вчерашнее дело - пьяный дебош с поножовщиной в общежитии - закончилось далеко за полночь. Три часа сна, если это можно было назвать сном. Скорее, кратковременной потерей сознания.

— Опять героически спасала мир во сне? Надеюсь, спасала от себя самой. А то мы тогда вообще домой не придём.

Голос из дверного проёма заставил её вздрогнуть. Не потому, что испугалась, рефлексы. Она медленно подняла голову. В дверях стоял Михалыч, её напарник. В каждой руке он держал по дымящейся кружке, а под мышкой зажал толстую синюю папку. Как он умудрялся не облиться, не уронить и не сломать себе шею, оставалось загадкой их отдела. Ему было под пятьдесят, лицо - карта всех стрессов оперативной работы, но глаза всё ещё умели смеяться. Сейчас они смотрели на неё с привычной смесью сочувствия и укора.

— Не спасала, - Зоя отлепила от лба листок с отчётом. — Составляла список людей, которых отправлю в первую экспедицию на Марс. Без обратного билета. Ты, кстати, в топе.

— Полегче, сама знаешь, у меня вестибулярный аппарат как у котёнка в центрифуге. И вообще, я же с гуманитарной помощью, - он аккуратно, как сапёр со взрывчаткой, поставил перед ней одну из кружек. Пар поднялся к её лицу, пахнул горьковатой надеждой. — И с делом. Свеженькое. Очень свеженькое. Я, честно, надеюсь, ты не возьмёшься. Но, зная тебя… Ладно, надежда умирает последней.

Зоя взяла кружку двумя руками, вдохнула аромат. Тепло разлилось по ладоням, пробиваясь сквозь вечную зябкость, которая сидела в костях после бессонных ночей и дождливых дежурств. Она сделала маленький глоток. Горечь была привычной, почти успокаивающей.

— Что на этот раз? - спросила она, уже чувствуя подвох по тону Михалыча. — Очередной гений спёр золотой унитаз из областного музея? Или бабушка опять заявила, что сосед колдует по ночам и ворует у неё кота?

Михалыч не улыбнулся. Всё веселье мгновенно испарилось с его лица. Он тяжело опустился на стул напротив, поставив свою кружку и положив папку на стол. Лицо его стало серым, усталым.

— Хуже. Дети.

Тихое слово упало в тишину кабинета, словно тяжёлый камень в болото. Зоя почувствовала, как по спине, от копчика до самого затылка, пробежал холодный, мерзкий холодок. Она ненавидела дела с детьми. Ненавидела всем своим существом, каждой клеточкой, которая до сих пор помнила запах детдомовского коридора, тупую жестокость приёмных «родителей», выбравших её не для любви, а для пособия, и собственное беспомощное детское бешенство. Это ненависть и привела её в полицию. Чтобы сильные не обижали слабых. Чтобы хоть кто-то мог дать сдачи. Чтобы таких, как она, было меньше.

Она поставила кружку, выпрямила спину. В её движениях не было ни суеты, ни паники. Только собранность. Холодная, отточенная годами профессиональная собранность, которая была её главным щитом.

— Говори, - сказала Зоя, и её голос прозвучал ровно, почти монотонно.

— Мальчик. Шесть лет. Артём Ковалёв. Нашли сегодня в семь утра. Место - заброшенная теплица в частном секторе, на самой окраине, за кольцевой. Бабушка, с которой он жил, сообщила о пропаже вчера вечером. Говорит, он играл во дворе, она зашла в дом на минутку, чайник поставить. Вернулась - его нет. Обыскали всё. Соседи помогали. Ничего.

— Похищение с требованием выкупа?

— Не было звонков. Никаких. Тело нашли наши, когда обшаривали окрестности. Нашёл участковый, заглянул в теплицу из любопытства. Зоя… - Михалыч замолчал, его пальцы нервно постучали по крышке папки. — Тело… оно не просто мёртвое. Оно…

Он не смог подобрать слова. Вместо этого он открыл папку и вытащил оттуда несколько фотографий, сделанных на месте криминалистами. Аккуратно, будто боясь обжечься, положил их перед ней.

Зоя посмотрела. И мир на секунду потерял цвет и звук.

На первой фотографии была общая панорама. Заброшенная теплица, ржавые стойки, битое стекло под ногами. И в центре, на расстеленном странно чистом, почти новом голубом покрывале, лежало маленькое тельце. Мальчик. Он был одет в пижаму с мультяшными машинками. Одна нога в носке, вторая - босая.

Но это было не главное. Главное было в том, как это тельце выглядело.

Оно было высушено. Не просто бледное. Высушено, как гербарий, как осенний лист, забытый в книге. Кожа, жёлто-серая, неестественно натянутая, обтягивала мелкие косточки черепа, ключицы, рёбра. Она была похожа на пергамент, на старую, потрескавшуюся бумагу. Глаза закрыты, веки втянуты. Губы поджаты, ввалились внутрь.

А из полуоткрытого рта вываливались ягоды. Тёмно-фиолетовые, почти чёрные, сочные, глянцевые ягоды черники. Они лежали на высохшем лице.

— Что… - голос Зои сорвался на хрип. Она сглотнула, сделала ещё один глоток обжигающего кофе, заставила себя дышать ровно. — Что ещё? Подробности.

Михалыч, увидев, что она не сломалась, заговорил быстрее, монотонно, цитируя предварительный отчёт:

— Носовые ходы и ушные раковины также заполнены черникой. Ягоды… идеально спелые, свежие, сочные. На контрасте с состоянием тела… леденяще. Видимых повреждений, следов насилия, сексуального характера - нет. Только это обезвоживание. Патологоанатом, который приехал на место, сказал, что такое впечатление, будто у ребёнка за несколько часов выкачали всю жидкость из организма на клеточном уровне. Но как - непонятно. Ни проколов, ни ран. И… рядом на земле лежало вот это.