Пташка для Сокола, или Солнце души моей

1

Когда он увидел её впервые – его ослепило.

Знойное южное солнце хлёстко ударило по глазам золотым лезвием, и Шункар невольно зажмурился.

Обычно он не позволял себе такой слабости. Ведь даже миг слепоты в окружении чужих людей мог стоить жизни. А сейчас, в людском море, на самом большом рынке Анкачи, посторонних хватало с лихвой.

Но с солнцем сложно спорить.

И вот он на мгновение прикрыл веки, а когда снова распахнул глаза – увидел её…

***

Шункар помнил тот день в мельчайших деталях. День, с которого всё началось.

И не раз потом задавался вопросом: «А как бы сложилась его судьба, не согласись он в то утро пойти на невольничий рынок с Рашадом?»

Во всём огромном Анкачи не нашлось бы другого места, столь же ненавистного Шункару, как это. И добровольно он ни за что не вступил бы на эту шумную, многолюдную пыльную площадь, раскалённую от зноя, пропахшую потом и грязью.

Но Рашад был его другом. Эту искреннюю привязанность не могло испортить даже то, что Рашад родился сыном бая[1], в то время как сам Шункар всего лишь служил ратником при дворе хана.

Пусть он был самым лучшим из воинов повелителя, пусть его прозвище знал каждый в Анкачи, пусть называли его зачастую: «Господин Шункар», но всё же.

Итак, Рашад умолял не бросать его одного, и пришлось согласиться.

– Ну, прости, Шункар! – в очередной раз завёл свою песню приятель, покосившись на его угрюмое лицо. – Знаю, тебе тошно от всего этого. Поверь, мне тоже! Но отец попросил купить нового садовника, а я не мог отказать отцу. Ты же знаешь, с каким почтением я к нему отношусь. Обещаю, мы здесь ненадолго. Возьмём первого же попавшегося мальчишку, и прочь отсюда, прочь…

Рашад брезгливо поморщился, обходя подальше двух сидящих прямо на земле косматых, грязных женщин. На обеих были рабские ошейники и цепи, но, чтобы понять, кто они такие, достаточно было посмотреть в полные безысходности глаза.

– А чем твоему отцу не угодил старый Джальбек? – спросил Шункар, чтобы отвлечься хоть как-то.

Судьба добродушного пожилого раба его действительно волновала. Старик часто встречал его у ворот, был приветлив и учтив, улыбался от души, а порой рассказывал что-то интересное.

– Джальбек… – Рашад улыбнулся, – Джальбек всем угодил. И лучше него за матушкиными розами никто ухаживать не умеет, но он не молодеет, увы. Целый день на жаре работать очень тяжело, хоть он и не показывает вида. Пусть уже дремлет себе в тени, а сад поручит кому-то молодому и шустрому.

– Но… он ведь останется доживать свой срок в вашем доме? – на всякий случай уточнил Шункар.

– Разумеется, друг мой! Ты же знаешь моего отца – бай Эхмет не выбрасывает старых рабов на улицу, как некоторые. Как можно обрекать на голодную смерть того, кто всю жизнь служил тебе?! – возмутился Рашад.

И Шункар с улыбкой хлопнул его по плечу и искренне похвалил:

– Твой отец воспитал достойного наследника.

– О, глянь-ка, вон тот юноша, кажется, довольно крепким и здоровым… Пойдём ближе! – Рашад мотнул головой, призывая за собой.

Друг, как и обещал, старался поскорее закончить с этим неприятным им обоим делом.

Рабство в Неукротимой Степи было явлением привычным и обыденным. Ханства воевали между собой, да и соседей нередко притесняли: чаще всего северян – Сазарию, Зкифу, но и на запад, в Велларию, порой ходили. Пленников, добытых в таких походах, везли на рынки, на них всегда был спрос.

Но одно дело – просто знать об этом, видеть, как рабы прислуживают у тебя в доме и во дворце хана, где они сыты, хорошо одеты, чисты, здоровы, и совсем другое – наблюдать за этим на рынке, куда людей пригоняют как скот.

Вот сейчас, не особо торгуясь, Рашад купил рослого смуглого зкифа лет восемнадцати за шестьдесят серебряных дирхемов.

Столько мог стоить хороший жеребец, а тут… человек. Но так уж повелось – лошади в Степи зачастую ценились дороже рабов.

Пора было забирать мальчишку, который теперь будет работать в доме бая Эхмета, и поскорее выбираться с этой проклятой площади.

И тут-то яркий луч на миг ослепил Шункара, до боли обжёг глаза.

А когда он снова обрёл способность видеть, разглядел, что нестерпимо-жгучие блики отразились от обычного рабского ошейника. Солнце и сейчас горело на его сверкающей поверхности так, что казалось – это не оковы, а золотое ожерелье украшает изящную шею…

А потом взгляд скользнул дальше… по тонким ключицам, высокой груди, плечам, бледному лицу…

В конце концов, Шункар наткнулся на горящие неистовым голубым пламенем глаза, яркие и прозрачные, как два чистейших топаза.

И Шункар вмиг позабыл про Рашада и его нового садовника, всё его внимание теперь было приковано к незнакомке, обжигавшей даже на расстоянии в несколько шагов, как павшее на землю солнце.

***

Светлые глаза на юге – явление редкое. И ценное.

Невольница явно родом не из Степи. На веллу похожа.

Невысокая, хрупкая, тонкокостная. Будто не живая женщина, а пери[2] из сказки.

Косы толстые, богатые, тёмные, но не такие смоляные, как у дочерей юга.

А вот кожа светлая и прозрачная, как дорогой фарфор. Хитрый торговец недаром держит эту рабыню в тени, боится испортить такую красоту.

И глаза… эти огромные небесные глаза…

Ну, точно, точно она из Велларии!

Сердце сдавило арканом[3] боли, но он привычно отмахнулся от этой полузабытой тоски.

2

Торговец взвыл от боли, задёргался беспомощно, но разве смог бы он вырваться из стальных тисков Шункара.

Желание раздробить кости мерзавцу или вовсе свернуть шею было непреодолимым, и если бы не Рашад, повисший в этот миг на плечах друга, всё наверняка закончилось бы убийством. И, скорее всего, даже хан Темиран не помиловал бы своего верного стража, а наказал за самоуправство.

Шункар отшвырнул торговца, и тот упал на землю рядом с рабыней.

А девчонка, сжавшись в комочек, дрожа всем телом, с одинаковым ужасом взирала и на своего обидчика, и на своего спасителя. По щекам её беззвучно катились слёзы.

Лучше бы он не видел этих слёз и рассечённой плетью кожи… Желание раздавить обидевшего её подлеца накрыло с ещё большей силой.

– Ты что творишь, выродок? – зарычал Шункар, пытаясь взять себя в руки. – Ты же убьёшь её!

Торговец, кряхтя и постанывая, кое-как поднялся, глянул волком. Вокруг собирались любопытные ротозеи, и шакал сразу осмелел.

– А тебе-то что за дело? Девка – моя. Я её проучить хотел. Эта дрянь совсем страха не ведает, на уважаемого человека напала. Позор на мою голову! Где это видано, чтобы рабыня смела на господ кидаться, на хозяина руку поднимать? Дикарка безумная! Верно тот бай сказал – асха бешеная. Вот только и остаётся, плетью её учить, дурь выбивать. А иначе никогда я её не продам…

Как Шункар удержался и не бросился снова в драку, ведает только Отец-Небо.

Скрипнув зубами, он заговорил уже спокойнее, обволакивая вязью слов, внушая то, что было нужно ему. Пусть сам Шункар так не думал, но эту сволочь бесполезно призывать к совести и милосердию, такие знают лишь одно слово – выгода.

– А если насмерть засечёшь?! Умрёт – вовсе ничего не получишь.

– Не умрёт. Велла… – скривился насмешливо торговец. – А они живучие…

Живучие. Это точно. Сильные. Всем врагам назло выживают.

Кулаки Шункара вновь сжались, но, шумно вздохнув, он всё-таки продолжил увещевания:

– Пусть не умрёт… Но шрамы точно останутся. Такая красивая невольница, – цокнул языком Шункар, – да её к самому хану в гарем продать можно! А ты эту красоту сейчас испортишь. Зачем так неосмотрительно делаешь? Уродливую рабыню только за бесценок в поле работать кто-нибудь заберёт…

– Да её и так никто не купит! – с досадой выкрикнул хозяин девчонки, обвиняюще ткнув в её сторону пальцем. – Кормлю только задаром. Уже сколько желающих до этой красоты находилось, а как увидят, что строптива и дика, так и не берут. Всех остальных уже распродал, а эта… Будто проклял кто. Мне её убить проще. Никто её не купит! Ух, мерзавка, так бы и пришиб! – торговец снова замахнулся, велла вскинула руку, закрываясь от плети.

– Не смей! – рявкнул Шункар.

Он вырос прямо перед торговцем, отпихнул его прочь. Хозяин девицы покраснел, фыркнул спесиво и даже успел открыть рот.

Но Шункар его опередил:

– Я куплю.

– Что? – крякнул изумлённо работорговец.

– Что? – эхом охнул откуда-то сбоку Рашад.

– Сколько ты за неё хочешь? – надменно процедил Шункар. – Я покупаю эту женщину.

Торговец растерянно хлопал глазами, кажется, не мог поверить в собственное счастье.

– Сколько? – твёрдо повторил Шункар.

Выражение лица мужичонки изменилось, алчный блеск разгорелся в глазах, лукавая улыбка скользнула по губам.

– Три сотни дирхемов, уважаемый, – бросил он, и глазом не моргнув.

Вот же наглец, вот шакал ненасытный! Да за такие деньги можно целый гарем купить!

Даже Рашад, сын бая, привыкший к роскоши и достатку, охнул потрясённо.

А Шункар прорычал:

– Ты из ума выжил от радости, или как?! У этой девки что, кости из чистого золота? Да лучшие наложницы хана не стоят больше сотни!

– Сам сказал, уважаемый – такую и к хану в гарем не стыдно привести, – усмехнулся бессовестный торговец.

Да, Шункар уже понял, что допустил большую ошибку – на рынке никогда нельзя показывать, что товар тебе очень нужен или сильно понравился, нечестные торговцы тотчас поднимут цену в пять раз. Он позволил себе слишком много горячности, вступившись за девчонку, теперь этот мерзавец возомнил себя хозяином положения – знает, что Шункар без рабыни не уйдет, последнее отдаст.

Но триста дирхемов – это грабеж!

Словно подтверждая его мысли, Рашад коснулся плеча друга:

– Шункар, оставь! Триста монет серебром! Это неслыханно. Да тебе за три луны службы столько не платят. Зачем она тебе? Брось! Пойдём!

– Шункар, сам Шункар? – изумлённо вскинул брови торговец. – Так ты тот самый Сокол, Белый Кречет хана Темирана? Прости, господин, не узнал! Я редкий гость в Анкачи… Что ж, только из уважения к твоим подвигам, забирай девку за двести восемьдесят дирхемов!

– Не больше сотни! – покачал головой Шункар.

– Э, нет, не годится… Тогда уж лучше я продам её в дом для утех… Там её быстро научат покорности. Поднимайся, дикая! – торговец дернул девчонку за густую косу, вынуждая встать.

Она вырвалась, отскочила, готовая снова сражаться за себя, как степная кошка – асха.

Повинуясь странному порыву душу, Шункар вдруг негромко сказал по-велларски:

– Не бойся! Он больше тебя не тронет. Обещаю.

Её огромные глаза распахнулись ещё шире, смотрели недоверчиво, изумлённо, пугливо. Светлый взгляд пробежался по рослой фигуре ратника с головы до ног и обратно. Она всмотрелась в его лицо, глаза…

И вдруг ахнула коротко, наконец-то сопоставив что-то в своей голове.

– Даю сто пятьдесят, и не дирхемом больше! – отрезал Шункар теперь уже по-акшарски, снова обращаясь к торговцу.

– Двести пятьдесят!

– Нет!

– Тогда прощайся с девкой! Где тут у вас ближайший… – проклятый торговец подтолкнул девицу в спину, словно собираясь уйти.

– Двести! Даю двести! – схватил его за плечо Шункар. – А иначе… заберу её вовсе без платы… именем хана! Для служения в ханском дворце… Ты ведь не посмеешь отказать в подарке нашему хану?

3

Глядя, как торговец тщательно пересчитывал монеты, невольница, кажется, начинала понимать, что произошло. Но от этого страх и растерянность ещё отчётливее проступили на её лице. Наверняка она тоже понимала, что просто так столько денег не дают, и теперь гадала, на какую же страшную участь обрёк её хозяин.

– Я тебя купил. Ты пойдёшь со мной, – снова обратился Шункар по-велларски, желая успокоить ничего не понимавшую девчонку.

Но вышло только хуже…

Взгляд веллы так и кричал: «Почему так много? Что ты задумал сделать со мной?»

А когда он достал кинжал из ножен и шагнул к ней, девица попыталась отпрыгнуть к стене.

– Тише! – велел Шункар, удержав её руки и намереваясь разрезать путы.

– Я бы не стал! – предостерёг довольный сделкой торговец. – Ты же видел, господин Шункар, она злобная и дикая…

Шункар поймал небесно-голубой взгляд – свирепый и полный ненависти, помедлил задумчиво, но глаз не отвёл.

А потом опять заговорил по-велларски – спокойно, уверенно, твёрдо:

– Послушай! Я тебя забираю. Больше тебя никто бить не будет. Обещаю, что не подниму на тебя руку, не сделаю ничего дурного. Но и тебя прошу – веди себя как женщина, достойная уважения, а не как дикий зверь! Обещаешь?

– Обещаю, – девица вскинула голову с вызовом, – если и ты будешь вести себя как мужчина, достойный уважения!

А голос у неё оказался ещё красивее, чем её небесные очи, гибкий стан и бархатная кожа – нежный, чарующий, серебряный, как звонкий колокольчик. Такие обереги подвешивают над дверью в далёкой Велларии, чтобы не впустить в дом злых духов.

Её голос отозвался сладкой дрожью где-то внутри, заставляя сердце стучать быстрее.

Тут ещё взгляд невольно зацепился за обнажённое плечо и почти выскользнувшее из растерзанного балахона молочно-белое полушарие. Упругая юная грудь вздымалась от взволнованного дыхания – одно резкое движение, и окажется у всех на виду.

Нестерпимо захотелось вернуть обратно рваное платье, завернуть её в покрывало, спрятать, укрыть от чужих алчных глаз.

А ещё острее хотелось дотронуться, коснуться её нежной кожи, скользнуть пальцами по…

Ну и, чем ты лучше, Шункар? Разве в твоих глазах меньше похоти, чем у всех этих, что глазели сейчас со стороны?

Сокол тряхнул головой, отгоняя наваждение. Снова посмотрел на рабыню.

Невольно усмехнулся, глядя на своё приобретение. Такая маленькая, хрупкая, как крохотная пташка – ненароком раздавить можно, причём одной рукой.

Она сейчас полностью в его власти, и знает это. Но не боится или... делает вид, что не боится. По крайней мере, не даёт страхам вырваться из души наружу, отразиться на лице, в глазах.

– Договорились! – кивнул с улыбкой Шункар. – А теперь я освобожу твои руки…

***

– Что на тебя нашло, друг? – возмущенно бормотал Рашад, пока они выбирались с рынка. – Ты же никогда не держал в доме наложниц. Обходился служанками во дворце. Да ещё столько денег за неё отдал! Никак солнце тебе сегодня голову напекло…

Солнце… Да. Ослепило, голову напекло, разума лишило…

Шункар покосился на рабыню, угрюмо плетущуюся рядом с новым садовником бая Эхмета. Мальчишка-зкиф, вроде, и глаз поднять не смел, но на красавицу умудрялся поглядывать. И Шункар снова поймал себя на глупом желании втиснуться между ними и спрятать девчонку за своей широкой спиной.

Нет, так дело не пойдёт! Что это наваждение? Может, она, в самом деле, не человек, а волшебница-пери. Или вовсе… шайтан-искуситель.

Шункар пытался думать о чём-то ещё. Но мысли снова упрямо соскакивали на неё. Нужно срочно раздобыть какой-то платок или покрывало… Разорванное платье того и гляди с неё свалится.

– Зачем ты её купил? – снова посетовал Рашад.

Да уж, хороший вопрос, очень хороший.

– Кто-то должен был… – пожал плечами Шункар, их с другом взгляды пересеклись на миг, и оба расхохотались.

Рашад только рукой махнул. Мол, что с тебя чудака взять!

– Отцу скажи – деньги я сегодня же вечером принесу, – поспешно добавил Сокол, чувствуя себя очень неловко из-за того, что пришлось брать в долг.

– Перестань! В нашем доме в твоей честности никто не сомневается… Можешь не спешить так!

– Э, нет, я же спать не смогу спокойно! – покачал головой Шункар, и они снова рассмеялись.

Девица метнула в их сторону злой настороженный взгляд. Неужто подумала, что они над ней потешаются?

Она чуть обогнала Шункара…

Взгляд скользнул по её истерзанной плетью спине, и смех сразу угас. Сокол сжал зубы до хруста. Этому поганцу с рынка следовало шею свернуть, а не двести дирхемов платить. Как подлый шакал эту бедную пташку не убил, только Отец-Небо ведает.

Багровые рубцы на белой коже должны были ныть и гореть нестерпимо, но девчонка даже не пискнула жалобно за всё это время.

Ничего… Эти ссадины заживут. Главное, что новых больше не появится.

Словно уловив мрачные мысли друга, Рашад тоже согнал с лица улыбку, а ещё через миг спросил угрюмо:

– Ты купил её, потому что она велла?

Шункар ответил не сразу.

–Я её купил, потому что… Купил, и всё, – вздохнул, помолчал и лишь потом снова повторил: – Кто-то же должен был…

Они наконец-то выбрались с площади, где продавали рабов, и шли теперь по обычным торговым рядам – и даже дышать сразу стало как-то легче.

Рынок галдел и шумел, как большая птичья стая.

Сейчас это сравнение было особенно уместно, ведь они шли в той части, где продавали домашний скот, а ещё зверье и пернатых, привезённых из далёких стран. Состоятельные акшарцы любили держать в доме что-то необычное – этакое чудо, которым можно удивить гостей. Но пока эти диковинки не нашли своих владельцев и пищали, рычали, шипели, звенели на разные голоса из всевозможных клеток.

Взгляд мимолётно зацепился за торговца, который прямо тут, в лавке, подрезал крылья одной из своих пленниц с ярким сине-зелёным оперением. Птица вырывалась и отчаянно пищала, но её хозяин быстро и привычно делал своё дело.

4

Наконец, ряды с живым товаром закончились, начались лавки пряностей, орехов, сладостей и фруктов. Но Шункар свернул торопливо левее, туда, где продавали наряды и обувь.

У первой же лавки приостановился, бегло окинул взглядом разноцветные ткани, красовавшиеся на стенах, и с растерянностью понял, что ничего не смыслит в этих тряпках.

– Доброго дня вам, уважаемые! Да благословит… – приосанившись, завёл было свою песню торговец.

– И тебе доброго дня, уважаемый! – невежливо перебил Шункар. – Дай нам какое-нибудь покрывало!

– Покрывало? – улыбнулся торговец, вскинув тёмные брови.

– Ну да… Вот, женщине… накинуть… – он мотнул головой на рабыню.

– Шёлк, хлопок, шерсть… Нарядное или…

– Ох, шайтан! – закатил глаза Шункар, теряя терпение. – Да любую тряпку прикрыться дай!

Вымещать накопившуюся злость на этом незнакомом человеке не стоило. Он ведь не виноват, что день у Сокола не задался. Но попробуй тут удержись.

Торговец чуть отпрянул, теперь уже внимательнее оглядел веллу и наконец сообразил, что это всего лишь рабыня, и ей вряд ли стоит предлагать что-то изысканное и дорогое.

И всё-таки хитрец своей выгоды не упустил. Он тотчас с улыбкой подал тонкое синее полотно, украшенное по краю вышивкой. Явно это было не самое дешёвое покрывало в его лавке. Но Шункар заплатил, даже не торгуясь, лишь бы скорее покончить с этим.

Отойдя несколько шагов от лавки, он распахнул шелковистый синий отрез – тот затрепетал на ветру, как морская гладь.

Приблизившись, Шункар набросил лёгкую ткань на плечи рабыни, покрывая заодно и голову. В это мгновение он оказался так близко к ней, что ощутил её сбившееся дыхание.

Щеки девицы запылали, как маки в степи, когда он мимолётно коснулся её оголенного плеча. Велла дёрнулась, отступая на шаг, ткань прилегла к спине слишком плотно…

И она впервые издала короткий стон, зашипела, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы.

Шункар отдёрнул руки, страшась причинить новую боль, сглотнул и, дождавшись, пока она затихла, и страдальческая гримаса сошла с её лица, велел:

– Поправь сама! Я неловкий. Мои руки больше к оружию привыкли…

Она осторожно разгладила покрывало, при этом всё время пугливо поглядывала на Шункара, словно ждала какого-то подвоха или удара. И лишь когда васильковый шёлк окутал всё её тело, будто морские волны, судорожно вздохнула и чуть расправила плечи.

В этом покрывале она уже не казалась такой несчастной, истерзанной и хрупкой.

Торговец, в отличие от Шункара, точно знал толк в женских нарядах. Этот сапфирно-синий цвет сделал и без того красивые глаза невольницы ослепительно-яркими. И ей самой неожиданно придал стати.

– Благодарю! – тихо сказала она и опустила голову, смутившись его долгого прямого взгляда.

– Красиво… – не удержался Шункар.

Хотелось сказать что-то ещё, но красноречие никогда не было его сильной стороной.

Тут ещё Рашад окликнул, поторапливая. И они двинулись дальше.

Вскоре рынок остался позади, и теперь их дороги должны были разойтись.

Шункар попрощался с Рашадом, ещё раз поблагодарил и пообещал навестить вечером и принести долг.

Проводив друга взглядом, Шункар покосился на свою неожиданную покупку и призывно махнул рукой.

Теперь, оставшись один на один, он чувствовал себя ещё более неловко. Тишина давила. Нужно было что-то спросить или объяснить.

Но в голову, как назло, ничего умного не приходило.

И тут неожиданно заговорила она…

***

– Ты меня к хану ведешь? – рабыня даже приостановилась, тревожно поглядывая на величественные каменные своды, возвышавшиеся над всем Анкачи. – Это ведь ханский дворец?

– Я веду тебя к себе домой, – покосившись на неё, усмехнулся Шункар.

– Ты живешь во дворце? – удивлённо уточнила она, так и не сдвинувшись с места.

– Ханский дворец огромный, – терпеливо разъяснил Сокол. – Это не только то место, где живёт хан Темиран. Это целый город внутри столицы – Малый Анкачи. Здесь дома родичей хана, советников, его телохранителей, слуг, гарем, а ещё конюшни, мастерские, кладовые… И много ещё всякого. Я живу в одном из таких домов за этой стеной. Сюда пускают только тех, кто служит у хана. А там, дальше, есть ещё одна стена, вокруг дворца… Вот там и живёт сам хан. Туда попасть намного сложнее. Тебе там делать нечего. А вот я могу войти и туда.

– Значит, ты служишь хану? – обдумав его речь, вскинула голову девчонка, добавила зло, язвительно, колко: – Верный пёс Господина Степей…

Шункар не обиделся бы на это сравнение, но вот в её голосе прозвучало что-то такое…

Захотелось ответить так же ядовито:

– Лучше быть верным псом при хорошем хозяине, чем избитой дикой кошкой при плохом.

Она фыркнула точь-в-точь как та самая асха, но больше ничего не добавила.

Шункар посмотрел на плетущуюся рядом девчонку, и ему стало совестно за свою грубость. Она, конечно, жалит как оса, но, видно же, это не от злобности нрава, а от страха и уязвимости.

Он – мужчина. Он старше, сильнее, мудрее. Ему следует держать себя в руках.

– Как тебя зовут? – спросил он, чтобы сгладить неприятный момент.

Но девчонка опять вспылила, словно испытывая его терпение:

– Не всё ли равно? Разве рабыне положено иметь имя?

– Если спрашиваю, значит, хочу знать, как тебя зовут.

– Ты меня купил, и вправе теперь называть, как тебе вздумается, – пожала она плечами. – А я должна безропотно тебя слушать. Так ведь? Но, если сам придумать не можешь, я подскажу… Обычно меня называют Дикарка, Змея, Гадина, Мерзавка…

– Ты это нарочно делаешь? – процедил Шункар и вздохнул шумно. – Сердишь меня, нарочно?

– Да, – с вызовом кивнула она. – Всё назло тебе!

Вот же… змея! Эта девица, в самом деле, доведёт любого!

– Назло? Зачем? – оторопело уставился на неё Шункар. – Разве я тебя чем-то обидел? Я лишь спросил, как тебя зовут по-настоящему…

5

– Это твоё имя? – удивилась она.

– Вроде того… Прозвище.

Она задумалась на пару мгновений и тотчас заговорила снова:

– Я уже слышала это слово. Что оно значит?

– Сокол. Кречет. Акшарцы любят охоту с ловчими птицами. С уважением относятся к крылатым хищникам. Так что… это хорошее прозвище. Сам хан назвал меня так.

– Хан… – зло фыркнула Алия. – Говоришь так, будто это какая-то награда! Может, в глазах степняков это и почётно. Но неужели тебя это радует? Ведь никакой ты не Шункар. У тебя отняли имя, дали прозвище... Будто псу или тому же приручённому соколу. Как можно с таким смириться?

Эта девчонка слишком много себе позволяет. Надо бы сразу указать ей место, прямо сейчас, пока она не решила, что имеет право говорить с ним подобным образом…

Но вместо этого он лишь скрипнул зубами и ответил, будто оправдываясь:

– Это имя не хуже того, что было раньше. Так меня зовут здесь. Я давно привык. Не понимаю, что тебе не нравится?

А она внезапно храбро шагнула ближе, заглянула в лицо, пытливо всматриваясь в глаза, словно саму душу увидеть хотела.

– Думаешь, взял их имя и стал как они? Но ведь ты не один из них! Никакой ты не Шункар! – упрямо повторила Алия. – У тебя глаза светлые, и волосы не такие чёрные, и кожа… Эта смуглость от солнца, ты не родился таким. Я права? Откуда ты знаешь мой язык? Ты веллар? Как тебя звали прежде? Как ты оказался здесь?

– Какая разница? – огрызнулся Сокол в ответ. Ещё не хватало откровенничать с незнакомой девкой! – Я живу в Акшартостане и служу хану Темирану. Зови меня Шункар и перестань задавать глупые вопросы!

– Служишь хану… Как ты так можешь?! – она вспыхнула, как пламя костра под порывом ветра, сжала маленькие кулачки, в небесных глазах алмазами заблестели слёзы. – Степняки сожгли мою деревню. И твою тоже наверняка сожгли… А ты служишь их хану!

– Мою деревню сжёг не этот хан, – устало вздохнул Шункар. – И твою, если уж на то пошло, тоже. В Неукротимой Степи, чтоб ты понимала, множество племён и множество вождей. Хан Темиран никогда не водил своё войско против Велларии.

– Да все они одинаковые! – гневно выкрикнула она, всё-таки не сдержав слёзы.

– Не суди поспешно! – холодно оборвал её Сокол. – Особенно о том, чего не знаешь. И не кричи на всю улицу! Они, конечно, тебя не понимают, но женщине не пристало так себя вести. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя звали Дикаркой?

Она снова фыркнула спесиво, отворачиваясь и крепче стягивая покрывало на груди.

– Идём домой! Солнце сегодня палит невыносимо…

Она покорно двинулась следом, но тишина не продлилась долго.

– Зачем я тебе? Ты очень много за меня заплатил. Я видела… – теперь она смотрела тревожно, с опаской. – Зачем? Что ты задумал?

– Ты чем-то недовольна? – хмыкнул Шункар.

Она опустила взгляд стыдливо. Надо же! А Сокол уже привычно ждал дерзости и яда.

– Просто… хочу понять… тебя… И… знать, что меня ждёт.

– Лучше подумай, что ждало тебя там, у этого мерзавца! – Шункар тяжело вздохнул. – Он убил бы тебя. Или искалечил. Или отдал в дом для утех. А это ещё хуже. Женщины там… долго не живут.

– Хочешь сказать, что… ты меня пожалел? – недоверчиво вскинула она тёмную бровь. – Столько денег отдал, просто… из жалости?

Шункар усмехнулся невесело и покачал головой.

– Жалеют убогих и слабых. Разве это про тебя? – тихо сказал он. – А я… всего лишь хочу, чтобы ты жила.

***

Дом встретил сладостной прохладой и привычной тишиной.

Шункар шёл не оглядываясь – чувствовал, что его «подарок небес» идёт следом, хоть и не слышал шагов, так они были легки и невесомы.

Но когда они оказались в тенистом внутреннем дворике, где у прежнего хозяина даже был небольшой сад, а сейчас лишь торчали сухие мёртвые ветки, за спиной его вдруг раздалось разочарованно-скорбно:

– Ох… тут всё засохло! В твоём саду вместо роз одни колючки…

– И теперь их на одну больше, – не удержался Шункар. – Самое место для тебя.

Алия уже ожидаемо фыркнула и сердито поджала губы.

И он снова пожалел о своих словах, добавил зачем-то:

– Некогда мне за садом смотреть… А служанка в доме только одна. Сейчас познакомлю…

Они как раз вошли снова в дом, и Шункар позвал громко:

– Зофия!

Тихие шаркающие шаги торопливо приближались.

– Господин Шункар…

Зофия привычно поклонилась, хоть он уже много раз просил её этого не делать. Было совестно, что женщина в два раза старше гнёт перед ним спину. Но пожилая велла упрямо продолжала – боялась, что привыкнет, а потом забудет поклониться при ком-то постороннем.

А уж нынче, когда он пришёл не один, поклон и почтение были обязательны.

– Зофия, принимай гостью! – распорядился Шункар, чуть подтолкнув вперёд купленную рабыню. – Это Алия. Покажи ей тут всё, выбери комнату, где Алия будет жить. Да… В первую очередь, помоги вымыться! И дай пока что-нибудь из своей одежды. Завтра нужно будет позвать к нам женщину, которая шьёт… Ты, наверняка, знаешь кого-то…

– Конечно, господин, всё сделаю, – кивнула с улыбкой женщина.

На девицу она поглядывала с недоумением и тревогой. А та как раз шагнула вперёд, и покрывало на её груди распахнулось, обнажая тонкую шею и рабский ошейник.

Вот тут служанка не сдержалась и ахнула:

– Ты купил наложницу, господин?

Две пары женских глаз впились в него, ожидая ответа.

Шункар скривился и неопределенно махнул рукой:

– Помощницу тебе купил… А то скучно одной. Пусть вон… за розами приглядывает, а то… одни колючки! – Он бросил взгляд на Алию: – Потом… Когда спина заживёт. Зофия, у тебя где-то мазь была хорошая… Помнишь, ты мне рану на боку лечила. Посмотри её спину, будь добра! Плетью досталось… – добавил он, заметив недоумение женщины.

Зофия ахнула и прикрыла рот рукой.

– Ну… ступайте!

– Пойдём, дочка! – позвала Зофия по-велларски, как говорила и прежде.

6

Какое-то время Шункар лежал, глядя в потолок. И тишину нарушали лишь его собственные мысли. А их было много. Кружили шумной птичьей стаей в голове, неслись неукротимым диким табуном.

Нужно было принять душой и разумом всё, что случилось сегодня. А это оказалось не так-то просто.

Хорошо, что сегодня у него свободный день, и не нужно идти во дворец. Если, конечно, не случится чего-то непредвиденного, и хан не пришлёт за ним.

А сейчас есть время подумать.

Шункар понимал, что сделал большую глупость.

Истратил почти все свои накопления… И ради чего? Что он приобрёл? Лишние хлопоты на свою голову.

Зачем ему эта колючая дикая девчонка? Которая, вместо благодарности, ещё и норовит ужалить посильнее. Зачем взваливать на себя заботу о совершенно чужом человеке?

Разве ему плохо жилось до этого? Беспечно и сытно. И думать нужно было лишь о собственной шкуре да безопасности хана.

А теперь вот думай о ней, переживай, примеряйся к словам, чтобы напрасно не обидеть. Лишние траты, лишние заботы.

Да, разумеется, он сделал большую глупость.

Так твердил ему разум. Но сердце говорило другое…

Он не мог поступить иначе, не мог закрыть глаза и пройти мимо, просто оставить эту девчонку там и забыть о ней.

Забыть о ней… Да уж…

Разве можно забыть такую? Эти глаза… Ох, эти глаза без ножа режут!

Она была столь же красива, сколь и дерзка. Но красивых женщин Шункар видел достаточно. Нет, причина было в другом. И даже не в том, что она велла.

Что-то цепляло в ней, притягивало, входило занозой в душу… Не зря ведь он её колючкой назвал.

Она манила и влекла. И вот даже сейчас он ловил себя на желании пойти посмотреть, как Алия устроилась, перекинуться хоть парой слов, взглянуть на неё ещё раз.

И вот это Шункару совсем не нравилось. Плох тот воин, который не властен над своими желаниями, который теряет голову из-за женщины. Такой воин очень быстро может лишиться головы уже по-настоящему.

Он всё это знал, всё понимал, но странная тяга с каждым мгновением лишь росла и набирала силу.

Это всё от безделья! Точно. Вот завтра пойдёт на службу, как обычно, там будет некогда думать о всяких синеглазых колючках.

В конце концов, он решил не ждать вечера, а прямо сейчас взять деньги и сходить вернуть долг Рашаду. Может, так из головы выветрятся эти глупости.

***

Решил – сделал. Сокол не любил тратить время напрасно.

Шункар отсчитал двести дирхемов, с тоской взглянул на то, что осталось на дне небольшого сундучка, где он держал свои сбережения.

Да-а-а… И на это ещё до конца месяца надо как-то прожить.

С голоду они, конечно, не умрут. Уж на то, чтобы прокормить Зофию и его новую рабыню, денег хватит. Вряд ли Алия много ест… Небось, клюёт, как пташка, по зёрнышку. А сам Шункар всегда может наведаться на ханскую кухню.

Но ведь девчонке ещё надо купить одежду и обувь. Да и другие траты могут случиться.

При крайней нужде, конечно, всегда можно пойти на поклон к хану, чтобы тот выдал жалование раньше срока, но просить Шункар ненавидел ещё больше, чем брать в долг.

Ладно, что-нибудь придумает, выкрутится… Это всего лишь деньги.

Зато белые плечи этой дерзкой кошки больше никогда не почувствуют на себе, что такое плеть. И никакой мерзкий жирный бай не опозорит её при всём народе, содрав одежду, и… не возьмёт её силой.

Да что это за напасть? Опять все мысли о ней! Хватит, Сокол, хватит!

Ты же собрался к Рашаду – так иди!

Ушёл он недалеко…

Прежде чем отлучиться, решил предупредить Зофию, куда отправляется и как скоро вернётся. Всё-таки за Шункаром могли прийти в любое время дня и ночи, и если кто-то явится, Зофия должна знать, что ответить.

Обычно служанку можно было застать на кухне, где она хозяйничала чаще всего. Вот и сейчас Шункар вышел во внутренний двор, направляясь к ней, но внезапно остановился, прислушиваясь.

В открытое окно долетали не только дивные ароматы свежей выпечки, но и пара женских голосов. Говорили они негромко, но Шункар слышал каждое слово. Привычку подслушивать Сокол всегда считал недостойной и гадкой, но сейчас, изменяя собственным принципам, не удержался от этого низкого занятия. Ему отчаянно хотелось знать, что на самом деле думает эта вредная девица, а ведь ему в лицо она снова будет говорить только дерзости и насмешки.

– Ешь, дочка, ешь! Не смущайся! Наголодалась, бедная… – ворковала заботливо Зофия. – Ничего, теперь будешь сыта да хозяином обласкана.

– Спасибо, госпожа! – чуть невнятно отозвалась Алия, видно, жевала что-то. – Спасибо за вашу доброту! Только ласки хозяина вашего мне не надо. Пусть только попробует…

– Ох, глупая! Я же вовсе не о том, – рассмеялась Зофия. – Я к тому, что повезло тебе. Господин Шункар добрый хозяин, зря не обидит. Я у него уже пять лет живу. За всё время слова плохого не сказал. А если даже дойдет до того, о чём ты подумала, бесстыдница, – Зофия перешла на шёпот, хоть и не могла знать, что Шункар её слышит, – так тоже ничего тут плохого не вижу. Ваше дело молодое… Коли всё по любви да согласию, так ничего в том дурного нет. Если такой мужчина тебя в свою постель возьмёт, благодарить надо Отца-Небо и Мать-Землю! Редко какой наложнице этакое счастье выпадает. Собой хорош. Молодой, статный да сильный. В Анкачи уважаемый. И деньги имеет и сердце доброе. Чем тебе не угодил, не пойму?

– Уважаемый… – зло фыркнула девчонка. – Хану продался за серебро. Степняки наши деревни жгут, велларов как скот режут, в полон угоняют, а он их хану ноги целует…

Шункар стиснул зубы до хруста. Её слова ударили по душе хлёстко, как пощечина.

– За это ханское серебро, дочка, он сегодня жизнь твою выкупил, – проворчала Зофия. – Ты про это вспоминай почаще, может, тогда и глаза пошире откроются! Уважать и любить насильно не заставишь. Того от тебя никто и не требует. Думать можешь, что угодно. Но за языком своим острым, милая моя, ты получше следи! Коли хочешь, чтобы я к тебе с добром относилась, гадкие слова про хозяина говорить при мне не смей! Я, как и ты, господину жизнью своей и свободой обязана. И, в отличие от тебя, благодарной быть умею.

7

– Проходи, Шункар, проходи, друг! Садись! Обед со мной раздели!

– Благодарю, Рашад! Не стоит… Я только долг отдать. Вот, возьми сразу!

– Э, нет… так быстро я тебя не отпущу! – рассмеялся его приятель, забирая кошель, в котором позвякивали две сотни дирхемов. – Отца ещё дома нет. Вернётся – передам. Давай, садись, рассказывай! А то мне одному скучно… Ну… Как там твоя дикая асха?

– Обживается потихоньку, – усмехнувшись, пожал плечами Шункар. – Да какая она асха? Птенец желторотый. Пищит только громко, стращает, а у самой ни клюва, ни когтей – отпор дать.

– Не скажи! – снова рассмеялся Рашад. – Для птенца у неё слишком красивые перышки. Да и коготки есть… Она их ещё там, на рынке показала. Вот интересно, что она тебе вперёд расцарапает – спину или лицо? Смотри там с ней осторожнее, а то завтра явишься на службу с разодранной рожей. Вот потеха будет: непобедимого Шункара девчонка побила.

– Без твоих советов разберусь! – беззлобно огрызнулся Сокол. – Может, я её вообще не за тем купил.

– А зачем? – продолжал шутливо глумиться Рашад. – Скажи ещё, рубахи стирать! Не поверю ни за что.

– А что, если так? Купил, чтобы Зофие помогала. Что ты на это скажешь?

– Скажу, что тогда ты дурак! Такую красавицу в дом привести, двести дирхемов отдать, и отправить не в постель, а на кухню… Нет, мой друг Шункар, такую глупость сделать не мог.

«Но сделал…» – пронеслось в голове, и Сокол усмехнулся собственным мыслям.

– Я не беру женщин силой, – он надеялся, что эти слова станут ответом сразу на все вопросы Рашада.

Но друг только усмехнулся:

– Знаю. Но разве я об этом говорил? Просто сделай так, чтобы она сама к тебе пришла!

«Да уж… Просто сделай так…Проще не бывает!»

Воображение мгновенно нарисовало картину: его комната, вечерний сумрак, приоткрывается дверь, и бесшумно входит она – скидывает синее, как море, покрывало, а под ним… Сердце сбилось с такта, от закипевшей крови бросило в жар.

– Ладно, я пойду, – поднялся Шункар. Сегодня эти пустые разговоры вызывали злость. – Благодарю ещё раз, что выручил.

– Не терпится свою пташку приласкать? – продолжал подначки Рашад.

– Вот же привязался! – фыркнул Сокол раздражённо. – Да, не терпится. А ты сиди один и завидуй!

Рашад на это только расхохотался.

***

Шункару действительно не терпелось вернуться. Увидеть её, убедиться, что эта волшебная пери ему не пригрезилась.

А там… пусть снова жалит стрелами своих острых слов, пусть обжигает синим пламенем глаз. Это не самая большая плата за право владеть этим сокровищем.

А ещё в сердце теперь неотступно жил страх потерять её. Если она попытается сбежать…

Раз уж подобные мысли поселились в её голове, рано или поздно Алия попробует это сделать. И тут бесполезно садить пташку в клетку и запирать, всё равно найдёт способ ускользнуть. Надо как-то донести до этой девчонки, чем грозит ей побег.

Или, может, поступить иначе – дать ей то, что она хочет – свободу?

Нет, вот это точно пока делать рано. Без рабских меток она сорвётся в путь сразу же… И погибнет, погибнет наверняка.

Что ж, хотя бы с малого начать – сперва избавить её от ошейника. А там видно будет. Не хочется из-за собственной глупости разыскивать её потом по всей Степи.

Зофия вышла навстречу хозяину, улыбнулась приветливо, сообщила, что никто его не спрашивал, и поинтересовалась, накрывать ли уже стол.

– Сперва в купальню схожу, освежусь. Жара сегодня невыносимая… А уж после обед, – ответил Шункар и тотчас не удержался: – А где Алия?

– У себя она, господин, – служанка неопределённо махнула рукой. – Я её в ту комнату определила, что с окном во двор, как раз напротив ваших покоев.

Шункар кивнул одобрительно.

Если, в самом деле, заняться загубленным садом, вернуть к жизни розы, что раньше росли во внутреннем дворике, то прямо под окном у Алии будут благоухать цветы. И она наверняка станет отворять деревянные решётки, садиться на широкий подоконник и любоваться прекрасными розами, а он сможет тайком любоваться ею…

– Отправь-ка её ко мне! – вдруг бросил Шункар уже вдогонку уходящей Зофие.

– Хорошо, господин, – чуть нахмурившись, поклонилась женщина.

***

В доме всегда было прохладнее, чем на раскалённых улицах города. Толстые каменные стены спасали от знойного южного солнца.

Но всё равно хотелось окунуться в чуть прохладную воду и смыть с себя пыль и пот. Шункар направился в купальню, примыкавшую к его комнате. Разделся, окунулся головой в широкую бадью, а затем и вовсе окатил себя от макушки до ног.

Поток воды принёс желанную свежесть и облегчение.

Шункар встряхнулся, как пёс, расшвыряв сверкающие алмазы брызг. Потом завернулся до пояса в хлопковое покрывало и направился в комнату.

Приглушенный испуганный возглас заставил его замереть на пороге.

Алия застыла посреди комнаты и, казалось, даже дышать перестала. Взгляд широко распахнутых синих глаз буквально прилип к его полуголому телу. По побледневшему лицу стремительно разливался стыдливый румянец.

А ещё в глазах всё сильнее проступал страх. Она отчаянно пыталась держать себя в руках, но, казалось, достаточно сделать шаг навстречу, и девчонка сорвётся с места, бросится в самый дальний угол.

Вот же!

Сокол уже забыл, что велел ей прийти. Ну, вернее, он даже не подумал, что она явится столь быстро и застанет его в таком виде. Хорошо ещё, хоть что-то на себя накинул.

Звенящее молчание затягивалось.

Шункар видел даже на таком расстоянии, как она начинает дрожать, напряжённая, как тетива лука. Как мысленно собирается, готовится дать отпор.

Нужно было срочно что-то сделать!

– Ты уже пришла… – невозмутимо произнёс он, и лишь Отец-Небо ведает, как сложно далось ему это спокойствие в голосе.

Она вздрогнула от звука его голоса, как от удара хлыстом, вскинула с вызовом подбородок, обожгла взглядом, полным горечи и ненависти, и с привычным ядом отозвалась:

8

Алия до сих пор так и стояла застывшим мраморным изваянием. Увидев, что Шункар оделся, она едва заметно вздохнула, но продолжала неотрывно следить за ним, словно маленький зверёк за опасным хищником. Это злило.

И он бросил в сердцах, жёстче, чем хотел:

– Да не трясись ты так! Я же сказал сразу, что ничего дурного тебе не сделаю.

– Я вовсе не боюсь! – с вызовом вскинулась она.

– Оно и видно, – хмыкнул Сокол.

– Не боюсь, – упрямо повторила она. – Просто ещё из ума не выжила, верить мужским обещаниям… Да и то, что для меня дурное, вы таким совсем не считаете…

– О! Ты, оказывается, так хорошо знаешь мужчин… – усмехнулся он.

Глупая неуместная ревность царапнула когтями по сердцу.

– Что там знать? – скривилась Алия. – Всем вам только одно и нужно…

Ну? И разве она не права?

Шункар самому себе врать не собирался. Один взгляд на эту вздорную девчонку мгновенно пробуждал в нём неукротимый огонь желания. Да что там взгляд – одна мысль о ней!

– Так этот мир создан был. Мужчине нужна женщина, женщине нужен мужчина, в этом действительно нет ничего дурного… – пожал плечами Шункар, остановившись напротив и рассматривая её.

Сейчас, отмывшись от дорожной грязи, она стала ещё притягательнее. Ещё влажные тёмные волосы струились по плечам, кожа светилась безупречной белизной.

А вот одежда… Платье Зофии было слишком большим, мешковатым, прятало её ладную фигуру от его ненасытных глаз, но широкий вырез горловины так и норовил соскользнуть с плеча. И её нежная шея, ключицы оставались на виду…

Их так хотелось коснуться.

– Но тот, кто берёт женщину насильно, – холодно продолжил Шункар, – не мужчина. Невелика доблесть надругаться над слабой. Да и какая радость в том, кто делить ложе с той, которая тебя ненавидит?

– Не знаю. Это ты у своих дружков-степняков спроси! – пробурчала она. – Хочешь сказать, что не такой? Тогда зачем велел мне прийти?

У Шункара похолодело в груди от зазвеневшей в её голосе боли и промелькнувшей едкой мысли, что о принуждении она может знать не понаслышке. Сокол же не ведал, что творил с ней этот мерзкий торговец рабами.

Спросить прямо язык так и не повернулся.

Шункар решил просто ответить на её вопрос и отвлечь от этого неприятного разговора.

– Ошейник твой хотел посмотреть… Подойди!

Она вскинула на него удивлённый взгляд, но даже не шевельнулась.

– Ты же говоришь, что не боишься… – подначил Шункар. – Так подойди!

Она фыркнула и молча сделала несколько стремительных шагов. Смотрела с вызовом исподлобья. Словно проверку ему какую-то учиняла.

Но стоило ему протянуть руку, как отпрянула резко.

– Стой спокойно! – велел Шункар и сам подался вперёд, подцепил тонкое металлическое кольцо пальцем, коснулся случайно тонкой шеи…

И больше ничего не успел.

Алия гневно дёрнулась, ударила его сначала по руке, потом маленьким кулачком в грудь, тотчас вскинула ладонь снова, с явным желанием вцепиться в лицо.

Шункар машинально отступил на шаг, и мигом поймал её в кольцо своих рук, обезоруживая, развернул тотчас и прижал к себе спиной. Это вышло само собой – от привычек воина невозможно избавиться. Теперь Алия не могла до него дотянуться, но зашипела и попыталась укусить.

– Тише ты, неугомонная! – рыкнул он практически ей в ухо. – Вот же, наказание моё! Успокойся! Я снять его хочу! Слышишь? Снять!

Она замерла, перестав бушевать, но Шункар выждал ещё несколько мгновений, прежде чем освободить.

Оказалось, что выпустить её из своих объятий – такую хрупкую, маленькую и трепетную – не так-то просто. Он чувствовал, как неистово колотится под его ладонью её горячее сердечко, как она съёжилась, затаилась.

Ну, точно, крохотная пташка, зажатая в кулаке мальчишки.

В детстве Шункар с друзьями нередко озорничал, ловил пичуг. Нет, не губил, всегда на волю отпускал. Просто любопытно было изловить, в руках подержать, погладить, рассмотреть…

Ничего плохого он им не делал, но пташки всё равно боялись. И сердечко у них трепыхалось точно так.

Вот и эта девчонка, как пташка малая… Испугалась, глупенькая…

Но откуда ей знать, что он зла не замышляет? Алия боялась его сильных рук и рвалась на волю.

Шункар ослабил хватку, снова потянулся к ошейнику, добавил сурово:

– Спокойно стой! Я только посмотрю. Может, снять смогу… Сам. Если, кончено, без магии нацепили…

Она, в самом деле, присмирела, чуть откинула голову, позволила Шункару склониться ближе. Только горящих глаз так и не опустила, смотрела прямо в лицо.

У Сокола от этого взгляда сбивалось дыхание.

Она сейчас была так близко, что ему ничего бы не стоило коснуться её приоткрытых губ. Но пока он держался.

А вот пальцы, пробежавшись по холодному металлу ошейника, прощупали замок… И всё-таки не утерпели – дотронулись до кожи, скользнули мягко по жилке, бьющейся под нежной, прозрачной кожей, а потом поймали тёмный шелковистый локон и бережно отвели за плечо.

Её волосы, ещё не просохшие после купания, пахли цветами, щекотали, будто дразня, ладонь. Так и хотелось запустить в них руку. Притянуть её к себе ближе и впиться в эти алые губы, словно ждущие поцелуя.

– Кажется, обычный… – едва совладав с голосом, сообщил Шункар. – Значит, смогу снять…

– А не боишься? – колко усмехнулась она. – Что сбегу… Не боишься?

Шункар поглядел на эту занозу сверху вниз, качнул головой, ухмыльнувшись – мол, нет, не боюсь.

А потом, склонившись к сразу покрасневшему ушку, почти коснувшись щекой её скулы, хрипло шепнул:

– Не отпущу!

Она вспыхнула, щёки заалели. С губ уже готова была сорваться очередная колкость…

Но Шункар перебил её порыв:

– Замри и не шевелись! Просто стой спокойно, а лучше обопрись на меня! – при этом он бесцеремонно подхватил её ладони, положил себе на грудь. – Не хочу ненароком свернуть тебе шею…

Алия от его наглости сперва опешила, потом снова фыркнула, но сказать так ничего и не успела.

9

Что делать с плачущей женщиной, Сокол представлял смутно. И он заговорил снова, пытаясь отлечь её разговорами, лишь бы она не разрыдалась сильнее.

– Я избавил бы тебя и от этого… – Шункар, едва касаясь, провёл пальцами по узорной вязи на её запястьях.

Магические рабские оковы напоминали рисунок на коже хной, но тускло мерцали, стоило до них дотронуться. Переплетение тонких рыжеватых линий, словно гибкие веточки. Выглядело даже красиво…

Если не знать, что это такое.

Шункару доводилось видеть племена, которые украшали себя таким странным образом. Разрисовывали себе руки и лица. Причём и мужчины, и женщины, и дети. Эти люди верили, что подобные рисунки защитят их от бед и врагов.

Но узоры не спасли никого из них…

Однако сейчас мысли Сокола были не об этом.

То, что он видел на руках Алии, служило не для украшения или оберега. Эта метка, ясно указывающая на её незавидное положение. Нарисованные магией браслеты – символ того, что она лишь красивая вещь, дорогая забава хозяина.

А ещё… это невидимая клетка или, скорее, цепь. С такими узорами рабам далеко не уйти.

Конечно, спрятать их проще, чем тот же ошейник. Но металлический обруч на шее был лишь способом указать на раба, а заодно унизить – мол, знай своё место, теперь ты жалкий пёс, и полностью во власти своего господина.

А вот рабские метки… С ними всё куда сложнее.

Говорят, колдуны, которые создавали эти оковы, умели и находить по ним беглых невольников. Эти рабские метки оставляли свой след. Знающие люди без труда его находили.

Вот почему обрести свободу любому рабу можно было лишь одним способом – получив её от хозяина. Да только такое редко случалось – большинство так и отправлялось к предкам, не дождавшись освобождения.

– Я избавил бы тебя от этого… – снова задумчиво повторил Шункар. – И избавлю.

В глазах Алии теперь читалась растерянность… Она даже про свои колючки забыла на время. Смотрела так, будто ушам своим не верила.

– Однажды. Когда буду уверен, что ты не погубишь себя этой свободой, – добавил Шункар, и она сразу сникла.

Но ему сейчас нужно было видеть её глаза, нужна была уверенность, что она его слышит и понимает.

– Алия… – он осторожно дотронулся до её подбородка, приподнял лицо. – Послушай меня, прошу! Я же понимаю, что у тебя на уме. Ты думаешь, теперь сбежать будет легче… Ненавистный ошейник больше не давит, – он медленно провёл большим пальцем по красной линии оставшейся на её светлой коже. Но она даже не шелохнулась, будто заворожили. – А запястья от чужих глаз спрятать гораздо проще. Старую, доверчивую Зофию и вовсе обмануть не так уж сложно. Значит, нужно просто дождаться, когда уйдет этот ханский пёс Шункар. Выбраться побыстрее из дома, а там… ищи ветра в степи! А ещё лучше… сделать это ночью, когда все уснут. Ночью точно никто не хватится. Главное, чтобы в Анкачи не схватили, не вернули. А уж за пределами города, в степях, вовек никто не найдет. Так? Можешь, не отвечать! И сам знаю. На твоём месте, я бы думал именно так. И непременно бы попытался…

Она дёрнулась, ускользая от его руки, всё ещё касавшейся её лица и шеи, отвела взгляд, нахмурилась, закусила губу.

– Вот только… ничего у тебя не выйдет! Ты совершенно не знаешь нравы Анкачи. И не знаешь язык Степи. О помощи тебе просить некого, – холодно продолжил Шункар. – А я знаю эти земли, этот народ, их традиции. И я скажу тебе, что ждёт тебя за стенами моего дома. В лучшем случае, смерть. В худшем, новое рабство, унижение и бесчестие. Сбежишь – тебя найдут. Вот по этим самым меткам. Найдут, даже если я умолчу о твоём побеге, дам возможность уйти. Рано или поздно, кто-то заметит тебя и выяснит, что ты рабыня. И тебя казнят. Или продадут новому хозяину. На то, что вернут мне, можешь даже не надеяться! А прятаться долго ты не сможешь. Здесь не принято, чтобы женщина одна разгуливала по улицам. Даже свободная женщина. Спроси, Зофию! Она уже в почтенном возрасте и то не осмеливается нос на улицу показать. Всегда ходит на рынок вместе с одним пожилым рабом моего соседа. Так ей спокойнее. А уж молодая девица, оказавшаяся на улице без мужчины, сразу приравнивается к гулящей. И, значит, обращаться с ней можно, как вздумается. Ты можешь, конечно, украсть у меня одежду, притвориться мужчиной… Но подумай, что с тобой сделают, когда раскроется обман!

Алия сердито сопела, по-прежнему не поднимая глаз.

– Город окружен стеной. Очень высокой стеной. Ты, наверняка, видела… Через неё перебраться можно, только имея крылья. А ты, Пташка, летать, увы, не умеешь. Ворота охраняют воины хана, на стенах они тоже несут дозор. Мимо них ты не прошмыгнёшь. Но… давай представим, что тебе удалось невозможное – ты нашла путь, сбежала из столицы… Что дальше? Сколько дней тебя везли через степи из Велларии? Ты уверена, что сможешь пройти этот долгий путь одна? Пешком. Без еды, без оружия, без лошади. Что ты будешь делать, когда на тебя нападёт стая волков? Или того хуже, встретятся шакалы на двух ногах. Хочешь, чтобы тебя пустили по кругу, безжалостно растерзали и бросили умирать в степи?

Шункар видел, как она сжимается от каждого слова, бьющего как стрела прямо в душу. Но сейчас он должен быть беспощадным. Ради нее.

– Пусть даже эти беды минуют тебя. Степь умеет убивать и без помощи людей или зверья. Я не стану спрашивать, что ты собираешься есть. Про другое подумай! Ты представляешь, что такое идти по степи без повозки, без полога? Укрыться от дневного зноя порой негде. Иногда по два, три дня не найти чистой воды. Ты знаешь, как это… умирать под испепеляющим солнцем? Медленно, мучительно, страшно. Когда кажется, готов полжизни отдать за один глоток воды… Кожа превращается в один сплошной ожог, кровавый волдырь. Знаешь, как долго заживают такие раны?

Вот тут она неожиданно вскинула голову, пристально вглядываясь ему в глаза, и Шункар умолк и сам поспешил отвернуться в сторону.

– Я не пытаюсь запугать тебя, Алия, – заговорил он через пару мгновений. – Просто хочу уберечь от беды. А сделать это я смогу только здесь, в моём доме. Ты не представляешь, что ждёт тебя за его пределами. Не представляешь, как жестока Степь!

10

Лицо Алии залилось краской, взгляд метнулся по комнате, будто она и в самом деле была маленькой пташкой, готовой биться в окно в поисках свободы.

Потом она стыдливо опустила глаза, мотнула головой.

– Нет. Меня – нет.

У Шункара словно гора с плеч свалилась.

Казалось бы, что ему за дело… Но внутри уже закипала белым ключом беспощадная ярость – острое, как лезвие, желание найти и растерзать тех, кто посмел.

Найти вряд ли возможно, но сердцу это не объяснишь. От мысли, что с ней могли сотворить такое…

Как хорошо, что он ошибся, что эта страшная участь миновала Пташку.

Он шумно выдохнул, от облегчения едва ли понимая, что она ещё говорит себе под нос.

А послушать стоило…

– Мне повезло. Невинные рабыни здесь, у вас, ценятся. Таких можно продать намного дороже. Это меня и спасло. Моя сестра успела выкрикнуть, что я не была замужем. И меня не тронули.

Она замолчала, глядя себе под ноги.

А Шункар был только рад, что она на него не смотрела. Кажется, и его лицо сейчас горело, как точёные скулы этой девчонки. Говорить о таких вещах он не привык. Особенно, с женщиной.

«С девицей…» – мысленно поправил Сокол сам себя, и эта мысль неожиданно отозвалась жаром в груди.

Её никто ещё не касался…

Взгляд потянулся снова к хрупким ключицам и едва заметной розовой полосе на шее, там, где ошейник натёр нежную кожу. Так хотелось дотронуться ещё раз, хотя бы на мгновение.

Но сейчас точно не время и не место. Сейчас нужно думать о вещах, куда более серьёзных.

До него наконец-то дошёл смысл всех её слов. Сестра… Так Алия не одна в плен угодила!

– А твоя сестра… Её купили здесь, в Анкачи?

Зачем спрашивал – сам не знал.

Что, если так? Пойдёшь ещё одну рабыню выкупать? Всем, Шункар, помочь невозможно.

А всем и не нужно… Ну а, на ещё одну невольницу деньги найти можно.

– Нет, она не добралась до Анкачи, – покачала головой Алия, так и не поднимая глаз, голос её зазвучал глуше. – Моя сестра… невинной не была. Её мужа убили степняки, когда налетели на наше поселение. И сына тоже убили. А сестра… Один из них каждую ночь забирал её в свой шатёр. Однажды он сделал большую промашку, – злая ухмылка исказила красивые губы веллы, – оставил на виду свой кинжал. Моя сестра вспорола насильнику брюхо, когда он уснул. За это её… – Алия протяжно всхлипнула, но продолжала говорить и говорить, отрешённо, холодно, и слова её сыпались, как тяжёлые мёртвые камни. – Они вытащили её из шатра за волосы и долго били. А нас всех согнали туда, чтобы смотрели, чтобы знали, что ждёт любую непокорную девку. А потом… они… они отрубили ей голову. И бросили там… Даже… проститься… не дали…

Тихий голос Алии превратился в отчаянный вой. Слёзы хлынули рекой. Она стенала, вцепившись руками в тёмные локоны, рыдала, дрожала всем телом.

И Шункар, бывалый воин, переживший не одну бойню, когда от крови становилась алой степь, с ужасом смотрел на неё и понимал, что в жизни не видел ничего более жуткого, чем эта девочка, с разорванной в клочья душой.

От пронзительного горького плача в груди всё сжималось – не вздохнуть. Её бы утешить, что-то доброе сказать, но Шункар не мог подобрать таких слов, чтобы облегчить её безбрежное, как степь, горе.

Алию, видно, ноги держали с трудом.

Заметив, как она пошатнулась, Шункар шагнул ближе и молча привлёк её к себе. Старался держать осторожно, помня о рубцах от плети на её спине. Но Алия всё равно дёрнулась, отстраняясь. И виной тому были, конечно, не шрамы.

Но на это Шункар лишь ещё крепче прижал её к груди, не давая упасть или вырваться.

– Пусти! – чуть слышно пискнула она сквозь всхлипы и рыдания. – Пусти!

Даже кулачком ударила. Но слёзы выпили из неё все силы, удар получился слабым, а потом руки и вовсе безвольно повисли.

Она сдалась, перестала рваться из его медвежьих объятий, уткнулась лицом, как кутёнок, продолжая плакать безутешно и горько. И уже не шипела, когда он осторожно поглаживал её по шёлковым косам. А потом даже сама цеплялась тонкими пальцами за его рубаху, прижимаясь мокрой щекой там, где гулко билось сердце Сокола.

***

Он не знал, сколько они стояли так, сколько слёз она пролила. Казалось, целая жизнь пролетела…

По крайней мере, что-то успело измениться, что-то успело измениться в его судьбе, прямо здесь и сейчас. Шункар почувствовал, он был в этом уверен.

Всхлипы и стенания становились всё тише, но он не спешил разжать объятия. Да и она всё ещё плакала, пусть уже и не так горько и страшно.

И Шункар твердил себе, что просто ждёт, пока она успокоится. И дело вовсе не в том, что ему до безумия нравилось чувствовать её близость.

Не время сейчас для этого. Ей просто нужно немного тепла. Пусть даже от врага, от ханского пса, купившего её за серебро степняков.

Но как можно не замечать эту красоту? И как можно не замечать собственных чувств, тех странных, пугающих чувств, которые она пробуждала?

Ей нужно было немного человеческого тепла.

А вот от неё самой веяло зноем: летним солнцем, раскалённой степью, обжигающим ветром, жаром костра и жгучим перцем.

Разве так бывает? Прежде Шункар не встречался с таким.

Но её аромат выжигал разум и всякое здравомыслие, от него закипала кровь, сбивалось дыхание и пересыхало во рту.

Пора было разрывать эти мучительно-сладкие объятия, иначе он рискует напугать девчонку и добавить ей новых слёз. А её нужно было успокоить, уверить в том, что всё худшее позади. Да и себе вернуть немного благоразумия.

Наверное, поэтому он и решился сказать ей то, что сказал…

– Алия… – позвал негромко, дождался, пока она подняла голову, спрашивая взглядом, чего Шункар хочет. – Послушай меня! Услышь! Ты многое пережила… но теперь… Обещаю, что никому больше не позволю тебя обидеть! Клянусь, пока ты живешь здесь, в моём доме, никто больше не посмеет тебя обидеть! И я… я тоже не обижу. Клянусь, что не трону тебя… – он невольно сглотнул и добавил, – если сама этого не захочешь… Обещаю, что не подниму на тебя руку. Обещаю, что буду тебя защищать. Обещаю, что никогда никому тебя не отдам, не продам, не подарю. Памятью отца и матери клянусь, что буду верен своему слову. И да проклянёт меня Отец-Небо, если я не сдержу своих обещаний!

11

Она ушла, и в комнате сразу стало как-то пусто.

Алия, конечно, занимала не так уж много места, ведь была довольно маленькой – хрупкой и невысокой, особенно по сравнению с самим Шункаром. Но странное ощущение, что теперь здесь слишком просторно, будто чего-то не хватает, никак не отпускало.

Сокол подошёл к окну, прислонился плечом к стене, чтобы не бросаться особо в глаза, и замер в ожидании. Скоро она должна будет пройти здесь…

Его довольно большой дом состоял из двух половин и зажатого между ними внутреннего дворика с садом. Вернее, с тем, что осталось от этого сада.

Жилища степняков обычно делились на женскую и мужскую половину. Даже у тех, кто кочевал, в юрте было принято так.

У Шункара не было семьи, жены или наложниц. В одной части дома жил он сам, в другой – только Зофия. Других слуг не имелось.

Старая велла сама справлялась со всеми хлопотами, Соколу этого казалось вполне достаточно, он никогда не был особо требователен. Если Зофие нужны были мужские руки, женщина нанимала в помощь на день-два одного пожилого акшарца, жившего неподалёку.

Или же Шункар помогал сам – он работы не гнушался. Разумеется, когда находился дома, в Анкачи.

Последний год отъезды случались всё реже.

Хан Темиран собрал в свой железный кулак все соседствующие с Анкачи земли. Сначала много воевал, подчиняя себе всё больше племён степняков. Потом, когда уже показал себя, как сильного, непобедимого воина и правителя, его битвы всё чаще стали происходить без кровопролития. Теперь свой острый язык Темиран пускал в ход охотнее, чем не менее острый меч.

Война затихла, словно устав от своих бесконечных сражений и шумных стай воронья, и уступила место переговорам и уговорам. В этом хан Анкачи тоже был хорош. Даже противники восхваляли его цепкий ум, красноречие и твёрдость характера.

С каждой луной Акшартостан прирастал новыми землями и союзниками, но кровь теперь лилась редко.

И Шункару такое положение дел пришлось по душе. Пусть сам он был воином, пусть не знал и не желал иной участи. Но он слишком хорошо осознавал, что стоит за словами: «Наш хан завоевал новые земли».

Пока Темиран и его ближние люди праздновали победу, кто-то предавал огню павших и отчаянно пытался спасти смертельно раненых. Причём и среди побеждённых, и среди победителей.

Уж лучше пусть хан сражается на словах, пусть покупает новых союзников, соблазняет их серебром и золотом, ублажает наложницами и изысканными яствами.

А Шункару и в мирном Анкачи всегда найдутся дела. Смерти Темирану желали, и когда он воевал, и когда строил мир. А значит, рядом с ним всегда должны быть такие, как Шункар, верные телохранители, которые никогда не ударят в спину.

Хан ценил Шункара и уважал. Некоторые даже по глупости думали, что хан Темиран считает Сокола другом. Но он не позволял себе таких заблуждений – всегда знал своё место, и понимал, как велика пропасть между ханом и обычным ратником, пусть и лучшим во всем Анкачи.

Да и о самом главном тоже забывать не стоило – о том, кто он такой, и какая кровь течёт в его жилах. Алия всё верно сказала: своим он никогда в Степи не станет, сколько бы ни старался.

Но он и не старался. Всегда был сам по себе, держался в стороне.

Наверное, этим и заслужил особое уважение хана. Да и не только его. К мнению Сокола порой прислушивались самые знатные баи Анкачи. Да, ему завидовали, кто-то, пожалуй, даже ненавидел, но при этом с ним считались.

И порой оставалось лишь удивляться, как причудливо сложилась его судьба. Ведь он вполне мог оказаться на том же невольничьем рынке, где купил сегодня Алию.

А он… не последний человек в ханском дворце, и именно Шункару Темиран даёт самые важные, сложные поручения – например, куда-то тайно доставить письмо или встретить и сопроводить в Анкачи очередного несговорчивого соседа, с которым хан намеревается заключить союз.

Это уж не говоря о том, что жизнь самого Господина Степей зачастую в руках Шункара.

Порой хан даже мог заглянуть в гости к своему ручному Соколу. Вот так, без предупреждения, по-приятельски, в очередной раз подтверждая байки о том, что они, дескать, друзья.

***

Алия показалась во дворе, и Сокол тотчас отвлёкся от своих мыслей…

Он ждал её, ведь она непременно должна была пересечь дворик, чтобы вернуться на женскую половину.

«Ещё не нагляделся за сегодня?» – зло уколол Шункар сам себя.

Но что толку с тех насмешек, если на неё хотелось любоваться бесконечно.

Сейчас она шла, понуро опустив голову и плечи, так что уже подсохшие после купальни волосы скрывали большую часть лица. Платье с чужого плеча висело на ней бесформенным мешком. Но она всё равно умудрялась быть прекрасной.

Алия внезапно остановилась у почти облетевшего куста роз.

Что её там могло заинтересовать? Одни сухие ветки, шипы, да пара уцелевших чудом листьев. Но она протянула руку, аккуратно, чтобы не уколоться, потрогала что-то там, и внезапно улыбнулась.

Кажется, это была первая настоящая улыбка, которую он увидел на её губах – тёплая, добрая, светлая, искренняя.

Шункар едва удержался, чтобы не окликнуть её в окно. Так хотелось знать, что же пробудило в сердце этой колючки радость.

Сокол понимал, отчего она стала такой. После всех испытаний, что уже выпали на долю этой девчонки, ещё и не так кусаться и жалить начнёшь. Но как бы ему хотелось, чаще видеть на её дивном лице вот такую нежную, тёплую улыбку.

Вскоре Алия исчезла в доме, а Шункар ещё долго стоял и смотрел на бледно-жёлтые камни, по которым только что ступали её босые ноги.

Мыслей в голове уже не было, лишь какие-то смутные ощущения: мимолётные прикосновения к её коже, аромат волос, горячие слезы, впитавшиеся в его рубаху, мягкость её тела, тихий стук сердца, жар дыхания, горестные рыдания, яростное пламя в синих глазах. Он собирал по осколкам всё, что принёс этот день, и выходило так, что теперь эти обрывки, мгновения рядом с ней и заполняли всю пустоту его одиночества, складывались в какой-то новый, причудливый рисунок, как кусочки цветной смальты в заморской мозаике.

12

За всеми этими непростыми разговорами и ещё более тяжёлыми думами Шункар напрочь забыл про обед. Зофия, не дождавшись, сама явилась напомнить, что пора бы хозяину подкрепиться.

Причём времени с тех пор, как его покинула Алия, уже минуло больше чем достаточно, а Сокол и не заметил.

Это уже начинало пугать по-настоящему.

Может, этой колючей девчонке, в самом деле, подвластны какие-то чары? Иначе как объяснить, что рядом с ней он словно переставал замечать мир вокруг?

Он далеко не юнец и знал разных женщин, его не смутить нагим телом или жарким поцелуем. Но этой дикой Пташке не нужно было даже прикасаться, чтобы разжечь в нём огонь желания. И уже одно то, что она просто стояла рядом, смотрела на него, говорила, пусть даже и колкие дерзости, наполняло сердце таким непривычным восторгом, трепетным и жарким. Он почти ничего про неё не знал, но, чудилось, будто способен угадать даже её мысли. Никогда прежде ни одна женщина не пробуждала в суровой душе воина таких странных чувств.

Даже сейчас, усевшись за щедрый стол и рассеянно поблагодарив Зофию, Шункар забрасывал в рот еду, почти не замечал дивного вкуса блюд, приготовленных доброй старой веллой. Все его мысли снова были о хрупкой, нежной Пташке, которую он совсем недавно бережно держал в своих объятиях.

Он убрёл в этих мыслях так далеко, что удивлённо вздрогнул, когда к нему обратилась Зофия.

– Господин, ты уж прости меня, старую, что я смею тебя допытывать… – смущаясь и пряча глаза, робко начала служанка. – Конечно, не моё это дело, но… уж больно мне девочку жалко! Что ты такое гадкое ей сказал? Какими словами обидел?

– Сказал? Что сказал? Как обидел? – растерянно захлопал глазами Шункар. – Ничего я не говорил! Не пойму, о чём ты?

– Ну… что ты её не словами, а делом обидел, я и вовсе думать не хочу, – сердито поджала губы старушка.

– Зофия! – гневно одёрнул её Сокол. Услышать такое от старой веллы было ой как досадно. – Ладно бы кто чужой… Но ты-то меня столько лет знаешь! Не совестно такое говорить?

– Прости, господин Шункар, прости! Видно, совсем из ума выжила, старая! – замахала руками женщина, покраснев от стыда. – Просто не знаю уже, что и думать…

– Да объясни толком, что случилось?! – Сокол и так ел не в охотку, а теперь и вовсе позабыл про обед.

– Так плачет она, господин, – вздохнула Зофия и сама смахнула блеснувшие на глазах слёзы. – Как вернулась от тебя, так всё плачет и плачет. Я спрашиваю, что случилось, чем помочь, господин что сказал, или болит что? Она только головой мотает и снова ревёт. Уже второй час, поди, без остановки! Разве так можно? Как бы не расхворалась! И так чуть живая, и спина рассечена… Так ещё слёзы лить надумала…

Шункар не дослушал печальные бормотания женщины, отшвырнул скомканное полотенце, которое всё это время терзал в руках, и вскочил из-за стола.

– Господин… – испуганно долетело в спину, но Сокол уже летел прочь.

***

Врываться вот так к чужой тебе девице, конечно, было совершенно непозволительно. Но меньше всего сейчас Шункар думал о приличиях.

Слова старой веллы разбередили в душе ещё более странные и незнакомые чувства, чем те, что уже поселились там сегодня.

Лишь оказавшись в комнате Алии, Сокол приостановился у порога на мгновение, смутившись. Но, отыскав её взглядом и убедившись, что она одета и, вообще, пока его даже не заметила, уже смелее подошёл ближе.

Алия, в самом деле, лежала, отвернувшись к стене, уткнувшись в подушку, сжавшись, обхватив себя руками. Она уже не плакала, как говорила Зофия, но дрожала всем телом, всхлипывала и даже постанывала тихонько, мучительно.

Боясь напугать её и расстроить ещё больше, Шункар опасался к ней прикасаться. Но зрелище, представшее его глазам, разрывало на части его чёрствое сердце.

Так хотелось подхватить её сейчас на руки, усадить к себе на колени, прижать к груди и снова ласково гладить по тёмным косам, пока не иссякнут эти слёзы, пока не отогреется в его объятиях.

И он не удержался, провёл рукой, ласково, едва касаясь, по шёлку её волос и плечу, окликнул осторожно:

– Алия… Что с тобой такое? Чем тебе помочь?

Она не ответила ничего, лишь всхлипнула ещё громче. Он снова коснулся её руки. Очень бережно.

Но она вздрогнула, заёрзала, стараясь скинуть его ладонь, бормоча, как в горячке:

– Не надо! Пусти! Не смей! Не смей!

– Эй, тише, тише, Пташка глупая! – попытался усмирить её Шункар. – Это я. Не бойся! Я же тебе обещал… Слышишь? Алия?

Она перевернулась на спину и, видно, потревожила свои раны – застонала ещё громче, бледное лицо исказила мука. Синие глаза закрыты, темные тени пролегли под ними. Пересохшие губы и вовсе были искусаны.

– Алия? – снова тревожно окликнул её Шункар, коснулся стремительно щеки и лба. – Этого ещё не хватало!

Не зря ему сразу показалось, что рука у Пташки слишком горячая. Девчонка огнём горела, её лихорадило, на груди выступили капли пота, влажные волосы завитками липли к шее.

– Зофия! Зофия! – закричал громко Шункар, не сомневаясь, что служанка где-то поблизости.

Женщина тотчас вбежала в комнату, ну, насколько позволяли её не слишком быстрые ноги.

– Глянь! У неё, и правда, горячка началась! – едва совладав с голосом, объяснил Сокол. – Что делать, Зофия? Ты ей спину лечила? Неужто от плети так?

– Не смей! Пусти! Пусти меня! – снова забилась Алия под его рукой.

– Ты только глянь, она пылает вся, бредит! – с отчаянием воскликнул Шункар. – Ведь ещё совсем недавно такой не была…

– Ох, вот беда, вот беда! – запричитала старушка, оглядывая несчастную рабыню. – Конечно, господин, всё сделала – спинку намазала, как ты велел. Видно, не в этом дело. Намыкалась она, бедняжка, такое даром не проходит. Лишь бы это не какая-то страшная зараза была. А так… выходим! Ты вот что, выйди-ка отсюда! Я ей сейчас на спину повязку сделаю, уксусом от жара оботру, настоем на травах напою. К утру снова будет птичкой порхать. Ступай, господин Шункар!