Пума - детектив

Глава 1

Когда человеческое сознание оказывается заперто в теле животного, это становится настоящим испытанием, которое шокирует, дразнит и лишает покоя. Короче, это полный звездец.

Он с тоской смотрел на прутья своей тесной клетки, словно пытаясь найти в них выход, но они навсегда преграждали ему путь к свободе, которую он жаждал каждой клеточкой своего израненного тела. Металл прутьев был толщиной в палец взрослого мужчины, а высота клетки едва позволяла ему встать в полный рост, что лишь усиливало его унижение и беспомощность. Он был рабом и понимал это. И ненавидел всей душой.

Он уже привык находиться в этом вонючем подвале, с толикой света, пробивавшимся через маленькое окно под потолком. Влажный затхлый воздух раздражал его чувствительный нос. Он бы всё отдал сейчас, чтобы побегать по лесу и погреться на солнышке. Мечты, мечты. Только они у него и остались.

Хотя сейчас его тело занимало заметно меньше места, ведь он ходил на четырех лапах, он всё равно чувствовал себя сжатым и угнетённым. Его голова сильно упиралась в потолок, и круглые уши задевали прутья, как будто каждый их шорох напоминал ему о его беспомощности.

Пустота, обречённость — вот что он чувствовал.

Всё вокруг было таким туманным и зыбким от усталости, как в дымке забытого сна, в который он больше не мог погрузиться. Ему не давали спать долго. Депривация сна — всплыл термин в его голове.

Сначала, когда он только попал сюда, он постоянно пытался сбежать, нападал на охрану, отказывался от пищи, но они быстро усмирили его. Электрошоковые дубинки для скота очень хорошо вправляют мозги и учат покорности. Они почти сломали его, выбив все человеческое и оставив только звериное. Он все ещё держался, но невольно думал, несколько его ещё хватит.

Он знал только одно: он ненавидел это место, эту клетку, этот кажущийся вечным затвор, который поглощал его душу и заставлял мечтать о том, каково это — быть свободным и неудержимым.

Зыбкая, ускользающая память подбрасывала ему образы, приносящие хоть какое-то утешение. Смех его котёнка, запах моря и ощущение мокрого песка под босыми ногами были такими же яркими и трепетными в его воспоминаниях, как и в тот день, когда они впервые возникли в его памяти. Когда эти ублюдки позволяли ему спать дольше нескольких минут, на его сны спускались лучи счастья и радости, и он вновь видел те простые дни с Ясми, когда они строили замки из песка, наблюдали за медузами, ели шарики ванильного мороженого и смотрели "Улицу Сезам", громко смеясь над шутками персонажей, предвкушая, как вечером будут смотреть мультики про принцесс. У него есть дочь, да, он помнит.

В их сердцах царила беззаботность и нежность, которая, кажется, могла бы растопить любой лед, скованный обидой и страхом, но теперь всё это превратилось в далекие и угасшие звезды, отзывающиеся лишь эхом тоски. Он хотел к ней, тосковал и рвался туда, где его ждут.

Те несколько ночей, что они провели вместе, она сползала с раскладного кресла-кровати и забиралась к нему на койку, стаскивала с него одеяло, и к утру превращалась в маленькую гусеницу, которая уютно свернулась рядом.

Он всегда мёрз под утро и клятвенно обещал себе купить ещё одно покрывало, но с каждым проходящим днём всегда забывал об этом в суете бесконечных дел, обременённых гнетущими заботами.

Все эти моменты, один за другим, складывались в его сердце, как злые призраки, напоминая о том, чего он был лишён, о домашнем тепле и любви, которые теперь были недосягаемым золотым светом в тёмной и глухой бездне.

Сколько времени прошло с тех пор, как он видел своего котёнка в последний раз? Десять, двенадцать месяцев и сколько-то дней? Где-то после шестого месяца он полностью перестал считать время, и оно смазалось для него, стало словно песком, ускользающим сквозь пальцы. Оно перестало играть важную роль. Теперь он находился в заточении, и борьба за жизнь перекрыла всё в его сознании, звеня, как громкий металлический колокол, не оставляющий места для других мыслей.

Вместо этого он стал считать жизни, которые унёс во имя своего выживания. Убивать ему не нравилось, но никто не оставил ему выбора. Его вообще не спрашивали.

К счастью для него, его ставили только против животных, диких и необузданных, безжалостных существ, похожих на него самого, от которых зависело его существование здесь и сейчас. В первый день его противником стал невероятный оборотень-волк, выше его, массивнее. Он думал, что не справится, но инстинкт самосохранения сработал как надо. Он поразил всех, победив верволка, чуть не перегрыз ему глотку, но отказавшись убивать в последний момент, так как в глубине души понимал, что не будет опускаться до уровня своих врагов.

Они хоть и выглядели как люди, были настоящими зверями.

За это его наказали голодовкой, три дня без еды должны были научить его смирению. Но черта с два, если он понял урок. Он знал всю жестокость этого мира, но не позволил себе стать частью его абсурдной системы. Неважно, сейчас он не будет убивать разумных существ, вне зависимости от того, какова была его собственная судьба. Слава звёздам, его не ставили против людей. Он не знал, смог бы он убить человека ради своего существования, что грозило бы ввергнуть его в пучину страха и ненависти к себе; он боялся оказаться перед таким выбором, как будто готов был весь мир разнести, лишь бы избежать этого.

Он запоминал лица мужчин и женщин, которые собирались вокруг, глазели, кричали и улюлюкали в надежде, что однажды он взглянет им в глаза, и они узнают, какой абсолютный ужас он испытывал каждый раз, когда его бросали на арену против чего-то гораздо большего и сильного, чем он сам.

Он потерял счёт противникам. Его выставляли против гиен, своры собак, леопарда. Особенно толпе нравилось когда его рвали собаки. Он плохо разбирался в породах но Пит були и вообще все бойцовые были очень опасны. На арене не было возможности убежать и спрятаться. Он бы с удовольствием забрался на дерево и переждал, поддразнивая свору сверху, но у него не было такой возможности. Сначала только звериная реакция, сила и когти. А ещё инстинктивная боязнь собак, они опознавали в нем оборотня и опасались. Это играло в его пользу.