Пустота

«Вероятно, то, в чём я по-настоящему нуждаюсь, это полная изоляция. Разве возможно написать глубокий текст без страданий? Мне нужно полностью разочароваться! Довести себя до отчаяния и… нет, слишком для меня радикально. Однако имеет место быть… вот к каким, значит, методам я прихожу», — размышляла Елизавета, пытающаяся уснуть, лёжа глубокой ночью в постели. Последнюю фразу она произнесла про себя с иронией, замышляя об избавлении от общества ещё слишком размыто.

Её бессонница появилась относительно недавно, но это явно отразилось на Лизе. Сон редко посещал её ночью, в это время она проваливалась в те мысли, которых обычно старалась избегать. Она думала над самыми разными вопросами человечества, от насущных до самых спорных и даже философских.

Ещё с подросткового возраста её вдохновлял Достоевский. Прочитав однажды «Белые ночи», Лиза ознакомилась с биографией этого автора, а восхитившись им ещё сильнее, она взялась за другие его произведения. Ей казалось, что никто не может понять Достоевского так, как поняла его она — в свои-то четырнадцать лет.

Лиза сравнивала себя то с Раскольниковым, то с мечтателем. Искренне восхищалась Ставрогиным, будто это живой человек, и всячески игнорировала любые пороки героев, даже если те герои — отрицательные. Она влюблялась в красивые образы его персонажей, и ей было этого достаточно. То и дело в её речи проскальзывала фраза: «А Шатов не придёт!» и другие цитаты Фёдора Михайловича. Она говорила его строчками, вдохновлялась ими, жила его произведениями, но, закончив последний роман «Братья Карамазовы», Лиза резко забыла про этого писателя. Будто ничего и не было. Интерес к искусству и культуре исчез, огонь, сверкающий в её глазах при упоминании имени любимого автора, пропал и больше не появлялся.

Не появлялся до некоторых пор, а с возникновением бессонницы огонёк вернулся, и она ещё пуще начала сравнивать себя с великими страдальцами девятнадцатого века.

Отсюда и возникло её желание писать. Писать красиво, как классики! С витиеватым слогом, красивыми оборотами, живыми героями и образами. Елизавета осознавала, что это непросто, но не понимала, насколько. Ей казалось, стоит только немного задуматься и заменить простое слово на сложное, подобрать синоним не так уж и сложно, верно? Она придумывала сюжеты во время своей бессонницы, отклоняла их, придумывала заново и снова бросала. Начинала писать, уставала на первом абзаце и по новой…

«Может, я как Оскар Уайльд? Ему тоже не давало писать его окружение. Избавиться, нужно избавиться ото всех. Тогда я буду одна и буду полностью вовлечена в писательство. И мне не помешают, как помешали ему», — наивно полагала девушка. Ей казалось всё слишком простым, казалось, что всё ей по плечу. Изоляция не казалась ей чем-то страшным, одиночество виделось ей единственным верным путём. Отчаяние она считала признаком удачи, а показывая свои «удачные» тексты другим, разочаровывалась, слыша критику.

«Я не способна ни на что рядом с этими людьми, мне нужно, чтобы они все оставили меня. Или мне нужно оставить их. Какие же были бы у меня красивые произведения, будь я героиней какого-нибудь романа Джейн Остин, например. Будь я хоть чуточку поэтичнее! Но мне мешают другие, нужно отгородить себя от других. Полностью. Дело в других, я знаю это точно. Ну, с обвинениями я, конечно, справляюсь неплохо…» — вновь говорила она себе и вновь, изнемождённая бессонной ночью, бежала на очередную посиделку с однокурсниками в надежде что-то найти.

Она страдала от некрасивых текстов, от вины перед собой, ведь она не могла оставить других ради своей работы! Ради будущего, ради… она старалась погрузить себя в отчаяние, не осознавая, что и так находится в нём. Она писала, текст за текстом, строка за строкой. Недостаточно красиво. Удалено. Клише. Помятые черновики. Сюжетные дыры? Мятый лист.

«В этот раз получилось неплохо, выставлю в соцсети, мне нужно знать, что думают об этом другие!» — и Лиза загружала тексты в интернет, а сталкиваясь с волной критики, удаляла и начинала заново. Снова…

«Снова они твердят мне, что это клише. Что текст перегружен, говорят, графомания одна. Какие же они тупые. Это погружение в текст, создание атмосферы. Это не вода, это красивое обрамление!» — злилась она.

Пальцы бегали по клавиатуре медленно, кофе не помогало, а сон всё равно не приходил к Лизе по ночам. Она вновь встречалась с подругами в надежде на то, что найдёт что-то для своего «дела», а приходя домой, винила себя и своих друзей. «Дура я. И зачем я пошла? Глупости, какие глупости. Я хотела огородить себя от них, но сама побежала к ним навстречу», — горько усмехнувшись, заметила она про себя. — «Что я могла получить? Новых сплетен? Мне давно не нужно это. А они все до жути поверхностны. Мне нужен талант и… немного грусти. М-м-м, да, теперь я думаю достаточно поэтично для романа Остин. Забавно, только тексты лучше не стали».

Она изводила себя. Ей следовало отдохнуть. Стоило выпить снотворного и уснуть. Много чего стоило ей сделать. Хотя бы ради своего успеха. Однако, увидев лишь один путь, она слепо шла по этой кривой дороге, будто в тумане, хотя вокруг было много других тропинок…

— Нет, Сонь, извини, я сегодня не смогу пойти вместе с вами.

— Лизонь, ты в порядке? Выглядишь уставшей в последнее время, и…

— Сказала же, что не пойду сегодня. Дела. Я занята. Позже созвонимся.

И, резко сбросив трубку, Лиза раздражённо откинула телефон в сторону, держась за голову. Её мучали сильные головные боли, которые, как она считала, должны были принести ей очень важные мысли, но на деле приносили лишь неработоспособность.

«Вечно они все мне мешают! Намеренно же хуже хотят сделать! Я уверена, они знают обо всём и мешают мне! Какие глупые, какие!..» — говорила она сама с собой в порыве злости. Лиза уже не пыталась что-то писать, а лишь справиться с головной болью. Она не побежала после звонка с подругой сразу за ноутбук, чтобы продолжить произведение, она сидела у стены, прижимаясь к ней, и выкрикивала короткие оскорбления в сторону своих подруг. И себя самой.