Путь целителя

Глава 1. Лили.

Лили шла по густонаселенной улице рынка. Она была одета в плащ, что скрывал ее белое одеяние жрицы. "Пахнет дешевым рыбным соусом и потом. Грязные толпы, шум, толчки — как они терпят это каждый день?.." -Думала про себя Лили.

— Девка, поосторожней! — крикнул мясник, когда Лили задела его прилавок. Его липкие пальцы мелькнули в воздухе, будто пытаясь ухватить подол её плаща. Её бедра резко дернулись в сторону, избегая прикосновения, мышцы пресса напряглись под тканью — реакция не страха, а силы, сдерживаемой на грани взрыва.

Ветер играл с краями плаща, открывая мельком бедро, обтянутое бинтом — старая рана, незаживающая от напряжения магии. Люди отворачивались, чувствуя исходящее от неё напряжение, как будто воздух вокруг неё был наэлектризован.

Лили не скользила — она плыла сквозь толпу, будто вода расступалась перед клинком. Её шаги не касались земли напрямую: каждый отпечаток босой стопы (ведь она сняла сандалии ещё у входа в базар, не желая слышать их глухой стук) оставлял едва заметный след — пульсирующий свет, мгновенно впитываемый брусчаткой. Люди инстинктивно отступали, не осознавая, что делают: торговцы срывались с места, будто вспомнив о срочных делах, дети тянули матерей в сторону, даже псы, гулявшие по мостовой, виляли хвостами не в приветствии, а в покорности.

— Эй, светлая! — раздался хриплый голос с прилавка с ритуальными свечами. Старуха в чёрной шали смотрела на неё не с благоговением, а с усмешкой, словно знала что-то, что не могли другие. — Не думай, что твой плащ скрывает тебя. Я вижу, как под ним пульсирует твоя суть. Как сердце, готовое разорваться.
Лили не обернулась.

С каждым шагом напряжение нарастало. В воздухе висела влага — предвестие дождя. Городские ворота были уже близко. Высокие, кованые, с резными фигурками стражей. Но она знала: пройти через них — не значит выйти на свободу. Это значит войти в новое испытание. А вдруг за воротами — только ещё одна клетка, только с другими решётками?

У ворот её остановил стражник — высокий, с лицом, изборождённым шрамами, будто его щёки служили тренировочным полотном для новобранцев. Доспех его блестел от свежей полировки, рука лежала на эфесе меча не случайно.

— Плащ долой, — бросил он, не повышая голоса, но с таким напором, будто приказывал падать дождю. — Всех проверяем. Приказ герцогини.

Лили медленно подняла руки, пальцы скользнули по капюшону. Ткань упала с головы, обнажая светлые волосы, что струились, как расплавленное серебро, под редкими солнечными лучами. Глаза её — чистые, ясные, но с трещиной внутри, как у хрустальной чаши, готовой разбиться. Она не улыбалась.
Он стоял у тени стены, невидимый, как сама мысль, как дыхание между двумя ударами сердца. Тело его было не телом, голос — не голос, а всё же он был здесь, вплетённый в воздух, в шум базара, в вибрацию напряжённых нервов. Он не касался земли, но чувствовал, как под босыми ногами Лили брусчатка дрожит от пульсации её магии. Каждый её шаг — это вызов. Он наблюдал, как плащ сползает, как светлые пряди рассыпаются по плечам, как воздух вокруг неё искрится, будто лёд, нагретый изнутри.

— Ты не простолюдинка, — выдохнул стражник, и в его голосе впервые прозвучало подозрение.
Она чувствовала, как каждый мускул её тела напрягается, как бедро, перевязанное бинтом, пульсирует в такт сердцу — старая рана, нанесённая не мечом, а откатом собственной магии, когда она впервые попыталась погасить чужую тьму светом.

Воздух сгущался, становясь липким от скрытого напряжения, от магии, пульсирующей под кожей, как второй пульс. Под босыми стопами Лили камни слегка светились, как будто брусчатка впитывала свет, будто сосала его изнутри, будто город сам был живым и голодным.

Второй стражник, смеющийся, с небрежно застёгнутым доспехом и запахом вина на дыхании, шагает вниз по ступеням башни, его тяжёлые сапоги грохотали по камню, будто возвещая о приближении глупости. Его взгляд скользнул по телу Лили, остановился на её бедре, где бинт, пропитанный не кровью, а светом, слегка просвечивал сквозь ткань одеяния. — Что за цирк, брат? — бросил он, хлопнув по плечу напарника. — Девка стоит, а ты в неё втыкаешься, будто в первый раз женщину видишь? Пропусти, что ли, пока я сам не решил проверить, насколько она «священная».

Тревога сжимает горло, как петля, мышцы живота дрожат, словно вот-вот рванутся вперёд, бросок, побег, магия — но нет, нельзя, не здесь, не теперь, не под этими глазами, что уже пялятся, будто я — добыча, не жрица, не свет, а просто тело, раздираемое на части взглядами. Лили медленно опускает руки, пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони — кровь не течёт, но боль есть, острая, живая, напоминание, что она всё ещё в теле, что она не свет, не иллюзия, а плоть, уязвимая, дрожащая. — Я… простолюдинка, — выдавливает она, голос слегка дрожит, но не ломается, — иду на юг, за работой. Никакой магии. Никаких тайн. — Она делает шаг вперёд, босая ступня касается земли, и тут же по брусчатке пробегает волна тусклого света, едва заметная, но та старуха у свечей резко хохочет, будто видит всё.

— Простолюдинка? — хрипит первый стражник, его пальцы сжимаются на мече, глаза сужаются. — У простолюдинок не светится кожа под бинтами. У них не оставляют следы света под ногами. — Он делает шаг к ней, тень его шлема падает на лицо Лили, будто клетка. — Ты из храма. Беглая. — Голос уже не просто подозрение — приговор. — Герцогиня платит за таких. Живыми.

— Да брось ты, — смеётся второй, его рука уже тянется, не к оружию, а к подолу её плаща, пальцы, жирные от мяса и вина, хватают ткань, дергают вниз, обнажая бедро, где бинт пульсировал, как сердце, но вдруг перестал.Он увидел ее бедро, и в этот момент он замирает, глаза расширяются. — Ох… боги… — Он не отдергивает руку. Наоборот — пальцы скользят вверх, по внутренней стороне бедра, по напряжённой мышце, к самому краю бинта. — Да ты вся горишь, девка… — шепчет он, уже не насмешливо, а хрипло, жадно. — Может, не в храм тебя возвращать… Может, сначала самим проверить, на что способна светлая…

Глава 2.Эрандел.

Город возвышался на холме, как гнилой зуб — стены из чёрного камня, покрытые сажей и следами копоти, башни с рваными флагами, что хлопали на ветру, как крылья раненых птиц, а у ворот — толпа: торговцы с повозками, пилигримы с посохами, наёмники с обнажёнными мечами, все — в ожидании, пока стражники с длинными копьями и масками из закалённой кожи проверят каждый мешок, каждый свиток, каждый глаз. Лили замерла, едва увидев их — не от страха перед воротами, а перед тем, что внутри неё вдруг проснулось: память. Запах железа. Холод пола под коленями. Голоса, шепчущие каноны. Она сделала шаг назад — почти невольно — но извозчик, не оборачиваясь, коротко ткнул её локтём в плечо — резко, по-грубому, как будто напоминал: ты не та, кого они ищут. Ты не жрица. Ты — тело. Ты — пыль. Ты — ничья.

— Не смотри в пол, — прошептал он, не глядя на неё. — Не дрожи. И, ради всего, что осталось живым — не светись. Здесь не храм. Здесь — ловушка.
Она кивнула. Сжала пальцы в кулаки. Вдохнула — и почувствовала: воздух другой. Тяжёлый. Пропитанный потом, железом, чесноком и чем-то сладковатым — запахом трупов, которых давно не вывозят. За стенами — не просто город. Это был живой организм, гниющий, но ещё дышащий, пожирающий тех, кто слишком слаб, слишком медлителен, слишком… светлый.

Они подъехали к очереди. Стражники — трое — скандалили с торговцем, у которого нашли нож под подкладкой. Один из них — высокий, с шрамом через всё лицо — вдруг резко обернулся. Его взгляд скользнул по повозке. По лицу извозчика. И — замер на Лили.
— Ты, — сказал он, голос низкий, как предупреждение. — Подойди.
Она почувствовала, как магия в груди сжалась — не вырваться, а защититься. Как бинт на бедре вдруг стал горячим. Как кожа на шее запульсировала. Она сделала шаг вперёд. Не дрожа. Не опустив глаз. Просто — тело. Просто — девушка. Просто — тень.

Воздух вокруг ворот сгустился, как перед ударом молнии — напряжённый, острый, пропитанный запахом страха и меди: кровь ещё не была пролита, но каждый, стоявший в очереди, чувствовал — она уже близка. Стражник с шрамом, не отводя взгляда от Лили, резко махнул рукой — и двое других схватили торговца за руки, выдернули из повозки, швырнули на колени в пыль. Под его плащом обнаружили не просто нож — три клинка: один — короткий меч в кожаных ножнах, второй — кинжал с рунами, третий — тонкий, как игла, с отравленным наконечником, спрятанный в сапоге. Люди ахнули. Кто-то отступил. Кто-то — прищурился, как будто знал, что это не просто контрабанда. Это — сигнал. Начало чего-то другого.

— Ты видела, как он выгружал товар, — сказал стражник, наконец глядя на Лили. — Ты стояла рядом. Значит, ты — свидетель.
Её сердце дрогнуло. Не от лжи. От истины: она ничего не видела. Не могла видеть. Она была занята другим — борьбой с магией, с памятью, с тенью храма, что всё ещё тянулась за ней. Но отказаться — значит выделиться. Замедлиться. Привлечь внимание. А её кожа уже начинала теплеть — не светом, нет, ещё нет, но предвестником: напряжение, страх, гнев — всё это поднималось изнутри, как прилив перед штормом.

— Да, — выдавила она, голос ровный, но не слишком твёрдый. Не слишком слабый. Достаточно, чтобы быть услышанной. — Я видела, как он доставал меч.
Стражник кивнул. Не с улыбкой. С признанием. Будто проверял не её правдивость — а её выживаемость.

Темнота внутри башни сомкнулась вокруг неё, как кладбищенская земля — густая, пропитанная сыростью и чем-то древним, что не было ни плесенью, ни гнилью, а запахом сломанных судеб: здесь подписывали признания, вырывали клятвы, ломали голоса, чтобы больше никто не мог сказать "нет". Каменные стены поглощали свет факелов, оставляя лишь тонкие полосы света, падающие с узких амбразур под потолком, и в этих полосах пыль висела, как мёртвая мошка. Лили шла между двумя стражниками — не грубо, не толкали, но руки их лежали близко к её плечам, слишком близко, чтобы это было случайностью. Её ввели в низкую комнату с деревянным столом, на котором лежал пергамент, испещрённый печатями, рунами и кроваво-коричневыми пятнами — не чернилами. Там, в углу, сидел писарь — без глаз. Или с закрытыми. Не разобрать. Его пальцы, в перчатках из чёрной кожи, уже водили пером по бумаге, записывая то, чего она ещё не сказала.

— Подпиши, — сказал один из стражников, протягивая ей калам. — То, что видела. Меч. Кинжал. Ядовитую сталь. Подпиши — и свободна.
Она взяла перо. Но не сразу опустила на бумагу. Её пальцы дрожали — не от страха, а от того, что под кожей началось движение: магия, почуяв ложь, почуяв принуждение, начала подниматься, как лава по жерлу. Бинт на бедре вспыхнул — неярко, но достаточно, чтобы писарь резко поднял голову. В комнате стало тише. Даже дыхание стражников замедлилось.

— Что-то не так? — спросил второй, голос внезапно жёсткий.
— Нет. — ответила она и поставила подпись. Писарь замер. Потом — медленно кивнул.

Она спустилась по каменным ступеням башни, как человек, переживший погребение заживо — медленно, с усилием, будто каждая ступень выдавливала из неё остатки того, кем она была ещё вчера: послушной, тихой, святой. Подпись на пергаменте горела у неё в пальцах, как клеймо. Не кровью. Не магией. Но ложью, подписанной её именем — и это было хуже пытки. Воздух в городе давил: улицы сужались, дома нависали, как обломки разрушенного храма, а люди — грязные, голодные, с острыми глазами и пустыми руками — смотрели на неё не как на путницу, а как на добычу, на слабую, на ту, что только что вышла из башни допросов и всё ещё дышит. Повозка ждала у подножия стены, извозчик молчал, только кивнул, когда она взобралась на сиденье, не предлагая помощи. Он видел — она не нуждается в ней. По крайней мере, сейчас.

— Подписала? — спросил он, не глядя.
— Да.
— Лгала?
Она не ответила. Только сжала кулаки, и в этот момент свет под бинтом вспыхнул ярче — не вырвался, нет, но пульсировал, как сердце, бьющееся в чужой груди. Он услышал. Или почувствовал. Потому что только кивнул — будто ждал этого.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Если хочешь выжить — научись лгать так, чтобы сама поверила. А если хочешь стать сильной — научись лгать, зная, что это ложь.