Путь чудес

1.1. «Сбежавшая травница», в которой героиня убегает от пророчества и выбирает судьбу

Я не собиралась кричать. Если честно, я вообще не собиралась сегодня много разговаривать. Я встала еще затемно и хотела только выйти за травой на болото, собрать свежую манисту до того, как тающий на солнце туман утащит ее обратно в воду, принести ее домой, разобрать, а потом не спеша сварить нормальный успокаивающий настой для соседской бабы Жани, заказанный еще третьего дня. Ничего эдакого. Обычный день – я, трава, немного утренней прохлады, потом ступка для растирания высушенных трав, маленький котел, немного магии, и никто меня не трогает.

Но, конечно, тетка Рута решила, что самое подходящее время для разговора о моей «жизненной несостоятельности» – это когда я только вернулась с болота с полной тяжелой корзиной сырой травы, в мокрой юбке по колено, и с волосами, в которых запуталось пара цепких репьев.

– Ты не пойдешь, – сказала она.

Вот так, прямо с порога, ни с того ни с сего. В этом вся Рута. Ни «доброе утро, Лия», ни «Дорогая, давай продолжим наш вчерашний разговор». Просто вот так, с порога – «не пойдешь». Я, может, вполне успокоилась уже и вообще не особо куда собиралась. По крайней мере, сегодня – точно. Маниста, котелок и немного тихой осени – прекрасный план на день.

Я поставила корзину на стол. Стол у нас был старый, весь в прожогах от настоек, которые «точно не вспыхнут», а потом вспыхивали. Рута всегда говорила, что это придает мебели характер. Я думала, что это придает мебели ускорения по дороге в сторону свалки.

– В смысле – не пойду? – уточнила я. Очень спокойно. Как травница. Как взрослая. Как женщина, у которой все под контролем, включая голос. Голос чуть дрожал. Ну и что.

Рута сидела на низком табурете у очага и перебирала сушеные листья шиполиста. Ее пальцы двигались быстро и уверенно – она всегда делала все так, будто сама придумала этот мир и недовольна качеством исполнения. Коса у нее была убрана строго, ни единой выбившейся прядки. Я машинально пригладила свои волосы – они, конечно, не пригладились. У меня с детства характер волос был самостоятельный: густые, каштановые, волной до лопаток, и каждая прядь думала, что она главная.

– Я сказала, – повторила Рута, не глядя на меня, – ты не пойдешь на Дорогу Судеб.

Вот так. Как будто она только что объявила, что я не пойду на пруд за кувшинками. Как будто Дорога Судеб – это кувшинки. Как будто я не человек, а непослушный кот, которого нельзя выпускать в огород, потому что он опять раскопает чеснок.

– Это не твоя дорога, Лия, – добавила она.

Я почувствовала, как внутри все поднимается, как пена в слишком быстро налитой кружке с пивом:
– А чья?

– Не твоя.

– О, спасибо, теперь ясно, – я улыбнулась.

Я вообще умею улыбаться очень вежливо, так, что никто не понимает, что я сейчас кое-кого мысленно стукаю ступкой по лбу:

– Может быть, уточним? У дороги есть табличка «не трогать, это ни в коем случае не для Лии»?

Она наконец подняла на меня взгляд. Серые глаза, резкие линии лица. То выражение, от которого у половины деревни образуются внезапные дела на другом конце улицы:

– Хватит глупостей. Ты знаешь пророчество.

О да. Пророчество. Конечно. Мы же не можем прожить и дня, не вываляв меня в пророчестве.

Я вдохнула медленно. Запах кухни был привычный: сушеная мята, дым от очага, кисло–сладкий запах засахаренных корней сонника, которые Рута грызла по вечерам вместо конфет. На веревке над головой висели пучки трав, они шуршали от сквозняка, когда открывалась дверь. Слева от стола сопела печка–камушка, тихо, ровно, как котенок. Наш дом всегда звучал, как будто в нем жила еще одна семья – из банок, трав и теплого воздуха.

– Повтори мне, пожалуйста, дословно, – сказала я самым спокойным голосом, на который была способна, – потому что я, возможно, не так услышала. Возможно, пророчница заикалась?

– Лия, – Рута тяжело выдохнула, – «Тот, кого ты полюбишь, принесет беду. Твой шаг к нему станет шагом к потере». Дословно.

Я закатила глаза:
– Это не то, что она сказала.

– Это именно то, что она сказала.

– Это то, что ты услышала, – я сунула ей под нос палец, весь в болотной зелени, – Большая разница.

Честно? Я ненавидела этот разговор. Не из-за «беды». Не из-за «потери». А потому что все вокруг в деревне уже успели решить за меня, что я – бедное несчастное существо, которому нужно сидеть тихо и не дышать. Меня начали жалеть. Жалость – самая липкая вещь на свете. Даже мед так не тянется.

– Ты не готова, – сказала Рута.

– Здесь не к чему готовиться. Я не собираюсь красть кур у соседей или вызывать демонов на ярмарке, – ответила я, – Я хочу уйти на Дорогу. Это не преступление. Это… традиция.

Она посмотрела на меня так, будто я только что объявила, что собираюсь замуж за болотного духа:
– На Дорогу не ходят без пары. Это опасно.

– Я пойду одна.

– Да, я так и поняла, – она сухо хмыкнула, – И кто тебя, по-твоему, пустит одну на Дорогу Судеб?

Я сжала губы. Вот это было обидно. Потому что она была права.

Дорога Судеб не любила одиночек. Все знали. Это был старый и правильный, в общем-то, закон. Слишком много людей раньше пытались «просто уйти». Дорога не любит людей, которые просто уходят. Дорога любит тех, кто идет куда-то. Вместе.

И все же.

– Я не ребенок, – сказала я, – Я умею варить настои. Я умею искать самые редкие травы, которые даже ты не можешь найти. Я могу успокоить лихорадку за ночь и поднять человека на ноги.

– Да, – кивнула Рута, – Травы ты знаешь. Людей – нет.

Я встала. Стул скрипнул.
– Спасибо.

– Не делай вид, что я тебе враг. Я тебя берегу.

– Нет, – сказала я мягко, – Ты меня держишь. Это нечестно.

На мгновение в ее лице что-то мелькнуло такое, что я почти пожалела. Почти. Но потом Рута снова собралась, как всегда.

– Ты не понимаешь, – тихо сказала она, – Ты слишком мягкая. Ты видишь в людях то, чего нет. Ты им веришь.

«Ты слишком мягкая». Вот оно. Всегда сводится к этому.

1.2.

***

Дорога начиналась прямо за калиткой – как будто все это время только и ждала, когда я, наконец, выйду. Камни под ногами были теплые, хотя солнце едва показалось из–за леса. Ветви яблонь еще держали росу, и каждая капля на пожелтевших листьях блестела так, будто в ней горел крошечный светлячок.

Я шла быстро, пока дом не скрылся из виду. Потом сбавила шаг. Хотелось сделать вид, будто я просто иду по делам, а не убегаю от своей судьбы, наставницы и целого пророчества впридачу.

Волосы, конечно, опять вырвались из косы. Я попробовала их собрать – помогло ненадолго. Эти кудри всегда жили по своим законам: что бы я с ними ни делала, они торчали, вились, щекотали щеки. И ладно. Пусть знают, что я иду, – подумала я. – Даже мои волосы против тишины.

На мне были старые сапоги, заплатанные трижды. Они едва заметно поскрипывали на каждом шаге, но зато не боялись грязи. Подол только надетой юбки уже успел вымазаться. На поясе покачивался нож для срезания трав, а в сумке болталась металлическая ложечка для отмеривания настоек и чуть позвякивали стеклянные флаконы. Если бы кто-то посмотрел со стороны, сказал бы: «Вот идет травница, ничего необычного». Но внутри меня было ощущение, будто я иду по краю мира.

Деревня была ровно такой же, как всегда – крытые камышом крыши, колодцы с навесами, башенка храма Малых Сил. На башенке кто-то уже вывесил флажки к Празднику Совпадений. Всякий год в этот день в деревне пекли сладкий хлеб и гадали, у кого какие неожиданности произойдут. Я усмехнулась: уж мои-то неожиданности явно собирались наброситься на меня всей толпой.

Первой, кого я встретила на пути, была старая Марфа, лавочница. Она мела крыльцо лохматой метелкой с длинной ручкой и что-то бормотала под нос, как будто ругалась.

– Куда это ты так рано, девонька? – спросила она, глядя на мою сумку, – На ярмарку?

– В Дорогу, – ответила я.

Марфа перестала мотать головой и посмотрела на меня так, будто я только что призналась в чем-то неприличном:

– Одна?

– А что, по двое нынче не выпускают? – попыталась пошутить я.

– По двое – не выпускают. А одну – не возвращают.

Я пожала плечами:
– Ну, я постараюсь нарушить традицию.

Старая торговка вздохнула:

– Погоди минутку – она сноровисто нырнула в лавку и вернувшись, сунула мне в руки маленький сверток, – Тут печенье с корицей. Съешь на привале. Пусть день будет сладким, а не горьким.

– Спасибо, Марфа.

– Не благодари. Просто не забудь, кто тебе давал.

Это была обычная форма благословения в нашей деревне: «не забудь, кто давал» значило «пусть доброта останется с тобой и однажды, может быть, вернется ко мне». Я кивнула и пошла дальше.

Следом у ворот своего двора стоял кузнец Вагр. Он всегда начинал утро с того, что разухабисто бранился с собственноручно сделанными накануне подковами, гвоздями или прочим домашним скарбом, а сегодня выглядел задумчивым.

– Лия! – крикнул он, – Если увидишь в городе моего племяша, передай ему, что я все еще жду деньги за меч!

– Как он выглядит? – спросила я.

– Как ветер в бурю!

– Отлично, – сказала я. – Если увижу, передам обоим.

Он громко расхохотался, и этот звук отразился в деревне, как удар кузнечного молота – звонко и уверенно.

Я шла дальше, мимо поля с тяжело налившимися колосьями, мимо мельницы, мимо маленькой придорожной каплицы, в которой кто-то уже успел поставить свечу для тех, кто «пошел по Дороге». В каждом доме тоже зажигали такие свечи, если кто-то уходил надолго. Моя, наверное, уже горела у Руты на подоконнике.

Иногда ветер приносил запах хлеба из домов, и мне становилось щемяще тепло. Дом – это не место, а запах, который не забывается. Я вспомнила, как недавно Рута ругала меня за то, что я сушу травы прямо над очагом, и как мы обе потом смеялись, когда мята взорвалась от нагрева при висящем рядом чистоплюйнике, рассыпавшись зелеными искрами по кухне.

Смех – тоже магия, просто без формул.

Когда дорога нырнула под сень леса, стало темнее. Воздух там был иной: влажный, зеленый, густой от запаха хвои и земли. Сквозь золото и багрянец листьев пробивались золотые лучи, и на их пересечении порхали крошечные духи–опылители – светящиеся точки, сами похожие на пыльцу. Я протянула руку, и один из них сел на ладонь.
– Не надо, – сказала я тихо. – Я не ваш цветок.

Дух мигнул и исчез.

Я шла дальше, и мысли путались, как корни под ногами. Что там говорила Рута? «Ты слишком мягкая»? Может, и мягкая. Но не глупая. Просто я верю, что в людях всегда есть что-то хорошее. Даже если приходится копать глубоко, как корень спорыша.

С каждым шагом деревня становилась все дальше, а я – будто историей, которую будут пересказывать. «Вот Лия, что ушла по Дороге судьбы». Они скажут это вполголоса, у колодца, между стиркой и ссорой. Может, добавят: «И ведь, говорят, вернулась». А может – нет.

На развилке дороги стоял мальчишка с корзиной писем, он ходил из деревни в деревню и продавал послания – не те, что пишут, а те, что покупают. Иногда письма сами выбирали адресата.

– Куда путь держишь, травница? – спросил он.

– Пока не знаю. А ты?

– А я уже пришел, – сказал он, пожимая плечами. – Мне дорога только до полудня положена.

Я купила у него письмо – не из любопытства, просто чтобы оно не обиделось. Пергамент пах пчелиным воском и черникой. Развернула – на листочке красовалось солнышко. «Все будет хорошо» – без пояснений, когда именно и что. Я засмеялась и пошла дальше.

***

Дорога длилась, длилась и длилась. Солнце постояло в зените и неторопливо, но неуклонно двинулось дальше. Лес закончился, и впереди показались первые крыши города – серые, с медными вставками труб, словно кто-то рассыпал монеты. Я остановилась на обочине. Торба тянула плечо, правый сапог начинал натирать ногу, а внутри все кипело. Свобода пахла не цветами и не ветром. Свобода пахла потом, пылью и легким страхом.

1.3.

***

Лавку я нашла не сразу. Город вообще не любил пускать незнакомых в правильные места – сначала обязательно показывал неправильные. Сначала была лавочка, в которой мужичок с бегающими глазками пытался продать мне «чистую судьбу без прошлого, недорого». Потом в меня вцепилась женщина с корзиной якобы исцеляющих соляных шариков (пахли как козий загон, но она уверяла, что это «натуральная луна в крошке из звездной пыли»).

А вот нужная дверь стояла тише всех. Просто дверь – темное дерево, потертая ручка, и над дверью – табличка, на которой золотыми буквами было выведено: «Судьбы. Опт и розница. Гарантии не предусмотрены.»

Под надписью кто-то дописал мелом, который успел уже почти стереться: «Обмен не принимаем».

Я вздохнула, пригладила волосы (они немедленно взбунтовались и полезли обратно) и вошла.

Колокольчик над дверью не звякнул, а… простонал, как очень уставший дед. Внутри пахло травой после дождя, пергаментом и чем-то терпким, как ладанка от сглаза. На полках стояли банки с этикетками: «Удача. Полулегальная», «Спокойствие семейное. Нестойкое», «Память выборочная, нестерильная».

Я невольно потянулась к последней. Было бы неплохо чуть–чуть подчистить это утро с Рутой. Не забыть – просто притупить остроту. Банка цокнула крышкой и обиженно дернулась. Ладно, потом.

За прилавком сидела женщина. Та самая, про которую в городе шепчут: «она помнит все твои решения, даже те, что ты не принимал». У нее были серо-синие глаза и лицо, которое вроде бы спокойное, но такое, будто она уже три раза слышала то, что ты сейчас скажешь, и ни один вариант ее не впечатлил.

– Добрый день, – сказала я. – Мне нужен билет.

Женщина подняла глаза.
– Куда?

– Вперед.

– Это не направление.

– У меня нет направления, – честно сказала я. – У меня есть… очень сильное нежелание оставаться там, где я сейчас.

Она молча смотрела на меня пару ударов сердца. Потом взяла со стойки дощечку с ценами и постучала по ней ногтем.
– Дорога Судеб без возврата – восемь соляриев. С сопровождением – двенадцать. Без сопровождения – не продается.

– Но мне как раз без сопровождения, – сказала я. – Я никого с собой не беру.

– Это не ты решаешь, – отозвалась она спокойно. – Это решает дорога.

Я наморщила нос.
– Это очень высокомерная дорога.

– Да.

– И ее за это никто не тервожил палкой?

– Пытались, – женщина равнодушно пожала плечами. – Она ответила.

Я прикусила губу. Что-то в ее лице было таким… не то чтобы мягким, нет, мягкости там не наблюдалось. Скорее, терпеливым. Терпеливо-уставшим. Словно я была не первой, кто пришел сюда с глазами, кричащими «отправьте меня куда-нибудь, лишь бы не назад».

Я поставила на прилавок мешочек. Соляриев у меня не было – ну то есть были, но не двенадцать. У меня было три солярия, два талиса и пригоршня мелких медяков. И еще – маленький стеклянный флакон с отваром от ревматизма, тем самым, что я всегда варила про запас с начала осени и до весны.

– Это тоже можно, – сказала я, выдвигая флакон вперед. – Он работает. Я проверяла. На бабке Якобине. Она жива. И благодарна.

Женщина чуть склонила голову.
– Благодарность приложили?

Я кивнула.
– Вот, – выложила я свернутый вчетверо кусочек ткани. На нем была вышитая бабкой Якобиной крошечная ветка липы и слова кривыми стежками: “Чтобы мир не был таким злым к тебе, как он иногда бывает ко мне.”

Лавочница смотрела на ткань дольше, чем на деньги. Потом убрала все – и деньги, и отвар, и благодарность – в ящик под прилавком и достала небольшую узкую корзинку, сплетенную из сероватой лозы.

– Это то, что ты просишь, – сказала она. – «Маршрут через чудеса. Без возврата. Только вперед».

Сердце у меня подпрыгнуло так, что я даже на секунду перестала дышать.

Она поставила корзинку на стойку, но руку не убрала.
– Сразу предупреждаю. Дорога Судеб сама выбирает, кого свести. Если она решит, что ты идешь не одна, ты пойдешь не одна.

– Я не ищу никого, – выдохнула я.

– Это не об условиях, – сказала она. – Это об упрямстве. Упрямые редко доходят в одиночку. Их либо спасают… – Она запнулась, но я знала, каким будет второе слово, если его вслух сказать. «Либо хоронят».

Я сглотнула.
– Я дойду.

Она накрыла мою ладонь своей. Тепло от ее пальцев было неожиданно мягким.
– Ты можешь дойти, – сказала она. – Но ты не обязана делать это одна.

Я ненавижу, когда мне говорят что-то доброе тихим голосом. От этого всегда щиплет в глазах. Я отвела взгляд и прошептала:
– Просто дайте билет. Пока я не передумала и не сделала что-нибудь… благоразумное.

Женщина кивнула, открыла корзинку и вынула оттуда тонкий пергамент. Он не был белым – скорее тепло–золотистым, как мед на солнце. По краю шла вязь. Буквы переливались не краской, а будто собственным светом.

Я протянула руку, и пергамент лег мне на ладонь, очень аккуратно, как котенок, который сам забрался. Теплый. Живой.

Слова на нем дрогнули и замерли:
Путь через чудеса. Без возврата. Вместе.

– Простите, – сказала я очень тихо. – Вот это последнее… что значит «вместе»?

– «Вместе» – это значит «вместе», – спокойно ответила она. – У Дороги, детка, талант к формулировкам.

– Я не заказывала «вместе».

– Иногда заказывают тебя.

Я уставилась на нее:
– Это звучит подозрительно, как продажа невест.

Она фыркнула:
– Если бы все было так просто, я бы сделала скидку. Подпиши.

Я взяла перо. Рука у меня дрожала – не от страха. От того, что все было слишком реальным. Пока я спорила с Рутой – это были слова. Пока я шла по дороге – это было настроение. А сейчас это был – договор.

Я вывела свое имя и посмотрела, как чернила впитались в пергамент, как будто он жадно сделал глоток. На миг буквы рядом с моей подписью вспыхнули вторым светом, серебристым, не моим. Чужим. Секунда – и свет исчез.

2.1. «Билет в никуда», в которой герой очень хочет исчезнуть

Я уже не верил в совпадения. Судьба, по моему опыту, любила прятаться за вывесками и случайными встречами, но всегда выдавала себя запахом дешевых чернил.

Дождь моросил из серого неба, и даже булыжники на улице Латунных Теней выглядели уставшими. Я натянул капюшон дорожного плаща из вытертой шкуры черного лараса и остановился перед лавкой с выцветшей вывеской: «Судьбы. Опт и розница. Гарантии не предусмотрены.»

Буквы шевелились – не от ветра, а от какой-то своей внутренней жизни, как старые жуки, не умеющие усидеть на месте. Я вздохнул и толкнул дверь. Колокольчик не звякнул – вздохнул, словно его разбудили раньше срока.

Внутри пахло заплесневелым деревом, травами и старым пергаментом. На полках теснились баночки с подписями: «Нежеланные встречи – 3 медяка», «Сон без последствий – дорого», «Память выборочная, нестерильная». Рядом стояла стопка свернутых пергаментов с биркой: «Дороги. Уценка по погоде».

Я стянул перчатки, оставляя на прилавке капли дождя. Хозяйка лавки выглядела так, будто она состарилась здесь вместе со стенами: тонкая, седая, вся какая-то запыленная. На плечах теплый платок, на котором медленно колыхались руны – то ли в такт движениям, то ли сами по себе. Она сидела за прилавком и что-то вязала из серой, под стать своим глазам, пряжи, тянущейся из огромного пушистого клубка.

– Что угодно господину магу? – спросила она без интереса, пододвигая к себе кружку с остывшим зельем бодрости.

– Билет, – сказал я, – В один конец.

Она приподняла голову:
– На чье имя?

– Без имени. Без назначения. Просто билет.

– Это редкий запрос. Обычно просят в «счастье» или хотя бы «второй шанс».

– Мне не нужно ни того, ни другого.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом вздохнула, достала откуда-то из-под прилавка коробку, сплетенную из серой коры. Оттуда вынула тонкий пергамент, показала мне. На нем переливались строки: «Путь через чудеса. Без возврата. Без сопровождения».

– Вы уверены, что хотите именно этот?

– Если есть «еще безнадежнее», можно тот.

Она криво усмехнулась:
– Это как раз он.

Я вынул из кармана талис, положил рядом с чашкой на прилавок. Металл зашипел – лавка приняла оплату.

– Подпишите.

Перо само легло мне в руку. Я провел линию – имя вспыхнуло серебром и растворилось. Билет словно впитал это серебро, мигнул – и пергамент стал золотистым. Воздух будто вздрогнул. С полки соскользнула пылинка и зажглась крошечным светлячком.

– Осторожнее, – сказала хозяйка тихо, – Судьбы не любят, когда к ним прикасаются без перчаток.

– Я давно перестал верить, что они что-то «любят».

Я убрал билет во внутренний карман плаща, где он чуть заметно пошевелился – словно устраивался поуютнее.

– Куда ведет эта дорога? – спросил я на пороге.

– Вот вы потом и расскажете, – ответила она, – Если вернетесь.

Я усмехнулся:
– Без возврата, помните?

– Ах да, – Она кивнула и допила свое зелье, – Но ведь Дорога иногда ошибается.

Колокольчик снова вздохнул. Когда я вышел, дождь прекратился, а на булыжниках появилась тонкая дорожка света – будто кто-то чертил маршрут прямо по камням.

Я стоял, глядя на нее, и думал, что, возможно, это просто отражение фонаря. Но фонарь не горел.

***

Я шел по улице и чувствовал, как под сапогами похрустывает соль – старый способ защиты мостовой от ночных иллюзий, пригодный для любого времени года. В воздухе висел запах прелой травы и мокрого железа. Горел только один фонарь – и тот, кажется, едва дышал. Свет у него был не ровный, а пульсирующий, будто у живого сердца.

Город в это время суток выдыхал: где-то за спиной звякали ставни, за окном проскребла метелкой ночная ведьма – у них сейчас время уборки улиц от снов. Я услышал ее ворчание: «Опять маги мусорят своими мыслями!» – и невольно усмехнулся.

Я давно не верил в чистоту. Ни магическую, ни душевную. Все перемешано – как пыль судьбы, оседающая на всем подряд.

Билет приятно грел грудь – легкий жар, будто кто-то спрятал туда крошечный уголек. Я знал, что это не случайность. Артефакты Судеб не ошибаются, просто иногда притворяются.

Когда-то я бы задал тысячу вопросов: куда ведет дорога, где взять карту, что я получу в конце. Теперь же мне было все равно. С каждым годом я всё больше походил на своих наставников, которые однажды уходили из Академии с тем же взглядом – равнодушным и выжженным.

Смешно, но я тоже когда-то считал, что могу чинить чудеса. Это моя профессия – «ремонтник чар». Я делал это сам, я учил этому других. Я думал, что отлично знаю, как это делается. Меня звали, когда заклятия трескались, амулеты гасли, а судьбы ломались на полуслове. Я чинил их, не задавая вопросов. Только потом понял: иногда то, что мы называем «сломалось», – вовсе не сломалось, а просто перестало нас слушать.

Однажды я попытался исправить собственную судьбу. Не получилось.

С тех пор я избегал любых форм предопределенности: прорицателей, гадалок, судьбоносных встреч и особенно – дорог. Дороги всегда что-то знали. Они шептали. Они вели туда, куда ты идти не собирался.

И вот я держал в кармане сияющий кусок пергамента, на котором было написано, что пути назад нет.

Наверное, в этом и была ирония. Ты можешь прожить сто лет, ремонтируя амулеты для других, и все равно не суметь починить самого себя.

Я свернул в переулок, где стены были исписаны рунами «против тоски» – не работали, конечно. Ночь пахла мокрой бумагой и временем. Вдалеке кто-то настраивал арфу – из тех, что звучат, только когда рядом идут люди.

Я подумал, что неплохо было бы исчезнуть – не умереть, не спрятаться, а именно раствориться: стать отражением в луже, ветром в дверном проеме, шорохом страниц.

Но в лавке Судеб не продают легких решений. Ее товары просто открывают двери туда, куда ты сам уже и не думал идти.

2.2.

***

Комната, которую я снимал, была небольшой и вполне приличной по местным меркам: три шага от кровати до двери, два до стола, один – до усталости. На окне – тонкая стеклянная бумага вместо обычного стекла, чтоб не пускать в дом сны. В углу мерцал глиняный обогреватель, дышавший ровно, как старый пес.

Я снял плащ, вытряхнул из кармана пыль и монетки, сложил их в миску, чтобы утром не забыть. По городу ходили слухи, что если оставить деньги под подушкой, ночной сборщик долгов заглянет сам. А я не любил гостей.

Снаружи все еще шуршал дождь, тихий и упрямый, как мои мысли. Я сел к столу, достал билет и развернул. Он снова выглядел совершенно обычно – тонкий пергамент, по краю золотая вязь, слова простые: «Путь через чудеса. Без возврата. Без сопровождений».

Но на свету он… дышал.

Я не сразу это понял. Сначала подумал, что это колеблется пламя свечи, потом – что просто устал. Но нет. Слова будто пульсировали, как кровь под кожей. Я провел пальцем по строке, и она дрогнула, откликнувшись тихим звоном, будто где-то далеко звякнул колокольчик.

Я нахмурился, бросил билет на стол и выругался себе под нос. Чудеса – моя профессиональная болезнь. Когда-то я считал, что умею их чинить, теперь же знал: они чинят тебя в ответ, без разрешения.

Билет снова вспыхнул. На миг буквы сложились в другое слово – «вдвоем» – и тут же вернулись в прежний вид.

– Прекрасно, – сказал я. – Теперь еще и галлюцинации на голодный желудок.

Я встал, подошел к шкафчику, достал банку с засушенными грибами хиары. Съесть их – не лучшая идея, но хоть желудок перестанет жаловаться. На вкус – как мокрая тряпка, по действию – как слабое зелье бодрости.

Когда я вернулся к столу, билет уже не лежал – он парил в воздухе на ладонь выше поверхности, мягко вращаясь. Я осторожно потянулся, но билет ускользнул, отлетев к окну. Огни улицы отражались на пергаменте, и в них я различил странное мерцание – не золотое, не магическое, скорее… живое.

Я подошел ближе. За окном была обычная улица: дождь, редкие прохожие, фонари, кое–где дым из труб. Но в одном из домов напротив – маленьком, с облупившейся когда-то зеленой краской на ставнях – кто-то зажег свет. Теплый, янтарный.

И билет дрогнул.

Я смотрел, как он колышется, будто хочет вырваться наружу.
– Не вздумай, – сказал я. – У меня договор без сопровождения.

В ответ пергамент вспыхнул чуть ярче – словно фыркнул. И тут же за окном раздался тихий смех. Не громкий, но звонкий – как струна, задетая ветром. Смех не мог быть настоящим: слишком чистый, слишком живой для этого старого квартала. Я вздрогнул.

Билет снова засиял, и буквы изменились. На мгновение на нем проступило неразборчивое имя, потом – короткое слово: «Рядом».

Я медленно сел обратно. Магия Судеб любила шутить, но обычно не в моем присутствии. Я попытался сосредоточиться, вспомнить защитные формулы, – но каждая из них звучала неуверенно, как детская песня, забытая на полуслове.

Рядом.

Я чувствовал, что в этом слове есть тень другого дыхания. Как будто кто–то, в нескольких улицах отсюда, тоже держал в руках пергамент, на котором сейчас теплилось то же золотое свечение. И между нами натянулась невидимая нить.

Я не верил в пророчества, но ощущение было слишком четким. Словно две свечи, зажженные в разных комнатах, вдруг начали гореть с одной яркостью.

Я встал, подошел к окну и провел ладонью по стеклянной бумаге. Она чуть нагрелась под пальцами – и на миг показала отражение не моего лица, а чужого силуэта. Женского. Тень, мягкая, расплывчатая, но определенно живая. Я замер. Мгновение – и видение исчезло.

На улице никого не было. Только кот, сидевший на подоконнике соседнего дома, лениво вылизывал лапу и смотрел прямо на меня. В его глазах плясали огоньки – знакомые, насмешливые. Я поморщился.

– Если это твоя работа, Судьба, – пробормотал я, – то ты могла бы придумать что-нибудь менее драматичное.

Билет опустился на стол. Его свечение постепенно угасло, но я все еще чувствовал присутствие – как легкое жжение под кожей, напоминание, что кто-то где-то в этом городе сейчас тоже держит такой же кусок пергамента и тоже пытается понять, что с ним делать.

Я погасил свечу. Комната сразу стала другой – будто вместе со светом ушел прежний порядок вещей. Из угла донесся тихий шорох – пыль судьбы осела на полу тонким слоем.

Я лег, не раздеваясь, и долго слушал, как дышит дом. Деревянные стены постанывали, будто вспоминая прошлое, с улицы доносился шум – ночной торговец амулетами, предлагавший «свежие благословения по цене вчерашних». Я закрыл глаза.

Сон не пришел. Вместо него в сознании вспыхнуло то самое слово – рядом. И впервые за много лет мне стало любопытно.

2.3.

***

Утро началось не с солнца – с возмущенного шипения чайника. Проклятый артефакт обиделся, что я вчера забыл снять защиту, и теперь грозился расплавить стол. Я отмахнулся и налил себе чашку черного настоя из коры вирии – бодрит не очень, но зато приводит мысли в порядок.

Комната выглядела так, будто по ней ночью прогулялся рой мелкого хаоса. На столе – обломки свечей, на полу – серебряная пыль, след от моей обуви в пепле. И посреди этого беспорядка лежал билет.

Он не светился, не двигался – просто лежал. Но пергамент изменился: стал плотнее и чуть теплым. Когда я взял его в руки, буквы слегка вздохнули.

– Доброе утро, – пробормотал я, – Надеюсь, ты хотя бы не разговариваешь.

Билет промолчал. Я счел это добрым знаком.

Снаружи город уже начинал свою пока еще не слишком шумную жизнь: скрип колес, крики торговцев, запах жареных каштанов и свежих медовых булочек – любимое утро Крайгорда – все это будет чуть позже. Пока же было тихо, как в деревне на рассвете. Я накинул плащ, сунул билет в карман и вышел.

Дорога встретила меня подозрительным спокойствием. Воздух был свеж, но в нем чувствовалось легкое дрожание, как перед грозой. Фонари, обычно потухающие к рассвету, еще горели – бледно и неохотно в свете утра. Казалось, весь город не до конца проснулся.

Я шел к площади, где обычно останавливались повозки в дальние провинции. План был прост: выбрать направление, исчезнуть с карты и дать миру наконец забыть обо мне.

Я медленно шел, глядя под ноги и думая обо всем на свете и ни о чем в частности, но в какой-то момент непонятный то ли звук, то ли движение вернуло меня в реальность, и я огляделся – но вокруг никого. Только рыжий кот сидел на крыше ближайшего дома, лениво вылизывал лапу и смотрел прямо на меня. Кажется, тот самый, что следил ночью.

– Случайность? – спросил я.

Кот зевнул, спрыгнул на мостовую и прошел мимо, даже не взглянув. На хвосте у него висел клочок бумаги. Я поднял – это был обрывок с моей подписью.

– Прекрасно, – сказал я, – Теперь даже животные участвуют в заговоре.

Фонари вокруг медленно начали мерцать. Один, другой, третий – вспыхнули мягким янтарным светом, выстраивая линию, уходящую за дома.

Я посмотрел на свой билет – он опять дрожал, как будто пытался вырваться из пальцев. «Путь через чудеса». Кажется, чудеса уже начались.

Я пошел по дорожке, указанной фонарями, и свернул за угол.

Город задыхался от утреннего шума: торговцы выкрикивали цены, скрипели телеги. Но стоило мне ступить на освещенную плитку, звуки приглушались. Будто пространство само расступалось, оставляя коридор между толпами.

Иногда я слышал – не звуки, а отголоски. Смех, знакомый по интонации, но словно не из этого времени. Шаги, легкие, быстрые, как у человека, который бежит не от кого–то, а к чему–то.

И тогда билет в кармане начинал пульсировать чаще.

Я остановился у старого фонтана с потрескавшимися рыбами. Он давно не работал, но сейчас в нем набралось на половину ладони воды от вчерашнего дождя. Ее поверхность внезапно дрогнула. На миг мне показалось, что я вижу отражение – не свое. Женский профиль. С волосами цвета каштана и веснушками на повернутой ко мне щеке.

Я моргнул – и отражение исчезло.

– Отлично, – пробормотал я, – Осталось увидеть еще пару призраков, и можно открывать собственную лавку Судеб.

Билет вдруг вспыхнул. Из–за поворота выехала повозка – старая, облезлая, но с чистыми сиденьями. На дверце поблескивала надпись: “Маршрут построен”.
Я не сразу понял, что надпись – не на дереве, а прямо в воздухе, легким светом.

– Без шуток? – спросил я.

Возница, сухонький старик с глазами цвета дальних гор в тумане, пожал плечами:
– Не я строю, господин. Я только вожу.

– Куда?

– Куда Дорога велит.

Я хотел отказаться. Но билет в кармане вспыхнул, обжигая ладонь. И в голове вдруг прозвучал тихий, почти неуловимый шепот: «Рядом».

Я вздохнул:
– Пусть будет «Рядом».

Запрыгнул в повозку. Колеса скрипнули, лошади двинулись. Воздух стал гуще, тени – длиннее. Вскоре город остался позади, и вместе с ним – все, что когда-то имело значение.

На коленях лежал билет. Он снова изменился. Теперь на нем проступили новые слова:
«Пункт первый. Совпадение».

И где-то, кажется, впереди, за поворотом, раздался смех. Тот самый, что не отпускал с ночи. Я не был уверен, что хочу его слышать. Но дорога уже проснулась, и ее мало интересовали мои желания.

3.1. «Дорога не терпит одиночества», в которой не все желания сбываются

Заночевала я на постоялом дворе, где мы изредка останавливались с Рутой, когда бывали в городе и не успевали вернуться домой в тот же день. Спала плохо, всю ночь смотрела увлекательный сон, в котором солнышко из письма, купленного по дороге, гонялось за мной и пыталось осчастливить своим «хорошо», а я уворачивалась…

Встала чуть свет, вышла на улицу. Если честно, я не заметила, как влезла в повозку. Помню мгновение – я стою на мостовой, держа билет, и сразу следующее – уже сижу внутри, на жестком сиденье, а повозка тихо покачивается, как лодка на воде. Запах – пыль, смола и что-то вроде жженого сахара. За окном город мелькал, будто решил убежать первым.

– Простите, – сказала я, обращаясь к кучеру, стукнув в маленькое окошко, – а вы точно знаете, куда мы едем?

– Не я вожу, – буркнул старик, не поворачивая головы, – Я просто сижу, чтоб повозка не скучала.

Замечательно. То есть даже возница – по совместительству философ.

Я устроилась поудобнее, достала из сумки печенье, откусила кусочек… и едва не подавилась. Потому что с противоположного сиденья на меня уставился человек. Совершенно реальный, живой и – судя по выражению лица – глубоко несчастный.

Высокий, темноволосый, лет тридцати, в дорожном плаще цвета очень мокрого мха, практически черном. Волосы чуть растрепаны, взгляд – как у человека, который видел слишком много и никому об этом не расскажет. На коленях – книга без названия, на рукаве – пятно чернил. Маг, сразу видно. Тот тип, что разговаривает с формулами чаще, чем с людьми.

Мы уставились друг на друга. Он моргнул. Я моргнула в ответ.

Потом мы оба одновременно сказали:

– Извините, это место занято.

Пауза.

– Простите? – переспросили мы опять в унисон.

Я глубоко вдохнула и постаралась говорить спокойно:
– Я купила билет. Один. На одного человека.

– Поздравляю, – сухо сказал он, – Я тоже.

– Тогда… почему вы здесь?

– Потому что у Дороги Судеб странное чувство юмора.

– Ну вот и прекрасно, – отрезала я, – У меня тоже.

Повозка дернулась, и мы почти одновременно ухватились за поручни. Наши локти столкнулись. Я отдернула руку, он – тоже. Молчание повисло – тяжелое, как мокрая простыня зимой.

Он открыл книгу, сделал вид, что читает. Я уставилась в окно и сделала вид, что мне очень интересно, как именно движутся облака.

Через пару минут я не выдержала:
– Мы можем хотя бы представиться?

Он оторвался от книги, посмотрел поверх страниц:
– Эйрен.

– Просто Эйрен?

– А вы – кто-то сложнее?

– Лия, – сказала я, – Травница.

– Превосходно, – сухо произнес он, – Значит, когда меня начнет тошнить от этой поездки, вы сможете сварить зелье.

– Смогу. Но, боюсь, вам придется пить его чаще, чем вам бы этого хотелось.

Он замер, потом тихо хмыкнул:
– Агрессивная терапия. Интересный подход.

Я скрестила руки на груди:
– Я вообще-то очень мирная. Просто не люблю, когда мне навязывают попутчиков.

– Поверьте, это взаимно.

Повозка покачнулась, и я снова чуть не свалилась ему на колени.
Он отстранился, как будто я была ведром с кислотой:
– Осторожнее.

– Это Дорога дернулась, а не я!

– Конечно. Дорога, Судьба, звезды – все виноваты, кроме вас.

– А вы, я смотрю, профессионал в обвинениях?

– Нет. Просто реалист.

Я закатила глаза:
– Знаете, вы идеальный пример, почему я предпочитаю растения людям. Те хотя бы не бурчат.

– Растениям не дают билет Судеб, – заметил он.

– Может, им просто повезло?

Он снова уткнулся в книгу, но я видела – губы чуть дрогнули. Почти улыбка. Почти.

Повозка въехала в лес. Свет стал мягче, воздух – прохладнее, и сквозь окно потянуло ароматом хвои и влажной земли. На миг стало тихо, даже мысли притихли. Я подумала, что, может быть, это знак – начать все с чистого листа.

– Послушайте, – сказала я уже спокойнее. – Раз уж Дорога решила, что мы едем вместе, давайте хотя бы не портить друг другу настроение.

– Я не портил, – ответил он, – Я просто присутствовал.

– Иногда этого достаточно.

Он закрыл книгу и посмотрел прямо на меня:
– Вы всегда спорите с незнакомцами?

– Только когда они заняли мое место.

– Все претензии – Дороге.

– А Дорога – это ваша тетушка, чтобы все решать за вас?

– Если бы у меня была тетка с таким чувством юмора, я бы уже давно сбежал на край земли.

– Отлично, – ответила я, – Кажется, туда мы и едем.

Он фыркнул:
– Превосходно. Хоть в этом мы единодушны.

Повозка снова тряхнула, и я не успела схватиться за поручень – полетела прямо вперед. Эйрен поймал меня за локоть, удержал. Мы замерли. Рука теплая, сильная, но осторожная. И этот миг – слишком длинный, чтобы просто отмахнуться.

– Спасибо, – тихо сказала я.

– Пожалуйста, – ответил он, чуть отпуская, – Я бы не хотел, чтобы вы разбились до того, как успеете добить меня разговорами.

– Взаимно, – улыбнулась я.

Повозка качнулась мягче, будто Дороге понравился наш диалог. Снаружи начинал сгущаться вечер, и над крышей повозки вспыхивали первые светлячки – золотые, ленивые, как маленькие огоньки совпадений. Они летели рядом, не отставая. Вдвоем.

Я рассматривала их какое-то время и вдруг подумала, что, возможно, у Дороги действительно есть чувство юмора. Просто оно доброе. Пока что.

3.2.

Перекресток появился внезапно – Дорога будто выросла вширь, разделившись на три рукава. На каждом – по арке с выцветшими надписями.
Левая гласила: «К Горам, где ищут ответы».
Средняя: «К Озеру, где находят себя».
Правая: «К Рынку, где теряют все ненужное».

От каждой дороги веяло своим ветром: холод от гор, свежесть от озера и аромат чего-то жареного – от рынка.
Возница остановил повозку, слез, хрустя суставами, и не спеша сказал:
– Приехали.

– Куда именно? – спросил я.

– На развилку. Дальше выбираете вы.

– Мы? – уточнил я, глядя на него так, будто подозревал подвох.

– Вы, – повторил он, и добавил невозмутимо: – Но все равно приедете туда, куда положено.

Я хотел уточнить, но рядом зашевелилась Лия. Она уже высунулась из повозки, вцепившись в дверцу, и смотрела на арки так, будто перед ней три соблазнительных пирога и каждый кричит «выбери меня». Волосы – непокорная кудрявая буря, глаза сияют, щеки порозовели. Полное отсутствие здравого смысла в чистом, эстетичном виде.

– Очевидно, – сказала она, – что нужно ехать к Озеру.

– Почему «очевидно»? – я поднял бровь.

– Потому что там «находят себя».

– Так вы себя потеряли?

– Нет, но, может, Дорога потеряла меня.

Я вздохнул:
– Логика уровня травницы.

– А у вас логика уровня пыльной книги, – парировала она.

Возница хмыкнул:
– Давно таких не возил. Обычно молчат.

– Повезло, – сказал я, – Сегодня в наборе два суперразговорчивых экземпляра.

Лия взмахнула рукой, как будто отметала мои слова вместе с воздухом:
– К Озеру. Там светлее.

– Ну да, – пробормотал я, – под фонарем искать удобнее… К Горам, – возвысил я голос, – Если уж ехать куда-то, то туда, где обещают ответы. Так правильнее.

– И холоднее. И унылее.

– И безопаснее.

– Безопаснее? Для кого? Для вашей надменности?

Я повернулся к ней:
– Для живых, – сказал спокойно, – Озеро Судеб – зона сильной магии. Никто не знает, что оно «находит», кроме утопленников.

– Вы пугаете, потому что хотите, чтобы было по-вашему.

– Я пугаю, потому что не хочу вытаскивать вас за косу из болот.

– У меня коса не настолько длинная!

– Мы можем проверить.

– Вы невозможный человек!

– Благодарю. Это известный факт.

Возница сидел на облучке, грыз сухарь и наблюдал, не вмешиваясь.
Наконец сказал, не поворачивая головы:
– Обычно спорят тише.

– Обычно Дороги не выбирают вдвоем, – буркнул я.

– Я не хотела этого «вдвоем», – возмутилась Лия, – Это недоразумение.

– Взаимное, – согласился я.

Она всплеснула руками:
– Вы хотя бы раз в жизни могли бы согласиться с кем-то без сарказма?

– Только если кто-то предложит здравую мысль.

– То есть вы, конечно. Единственный умный человек на свете.

– Рад, что вы это понимаете.

– Вы ужасный человек!

– А вы – глупая шумная девчонка.

Возница зевнул:
– Так куда едем–то?

Мы оба замолчали. Лия вцепилась взглядом в дорогу к озеру, я – в ту, что к горам. Воздух между нами можно было резать ножом и продавать как оружие массового раздражения.

– Я сказала, к Озеру, – упрямо произнесла она.

– Я сказал, к Горам.

– Мы же едем «вместе»? Так пусть решит Дорога.

– Отлично, пусть.

Я откинулся на сиденье. Повозка стояла неподвижно. Минуту. Две. Три.

Лия нахмурилась:
– Она не решает.

– Может, просто ждет, пока вы замолчите.

– Может, просто ждет, пока вы перестанете быть таким самодовольным болваном!

Возница наконец шевельнулся, посмотрел на нас и тихо сказал:
– Может, вы оба решите хоть что-нибудь?

Я вздохнул:
– Хорошо, – Я поднял билет, – «Без возврата. Вместе». Вероятно, у нас нет выбора.

Буквы на пергаменте едва заметно дрогнули. И… повозка сама тронулась. Куда? Конечно – по средней дороге. Туда, где «находят себя».

Лия победно вздернула подбородок:
– Видите? Дорога меня поддерживает.

– Возможно, она просто хочет, чтобы вы потонули с комфортом.

– Какой вы злой!

– Я реалист.

Мы уставились в разные стороны.
Возница покачал головой, щелкнул вожжами:
– Ничего, – пробормотал он, – Через пару дней или убьют друг друга, или поженятся.

– Что вы сказали? – хором спросили мы.

– Ничего, – невозмутимо ответил он, – Говорю, путь ровный.

Мы замолчали до вечера.

Она смотрела в окно и делала вид, что увлечена видами. Я – что читаю книгу. На самом деле мы оба слушали, как звенит пространство между нами – как тонкая, натянутая струна. Я не мог понять, почему этот звон раздражает сильнее, чем ее голос. И почему хочется, чтоб она заговорила снова.

4.1. «Тот, кто все знает», в которой появляется третий

До Озера мы доехали уже в сумерках. Оно оказалось не тем коварным сияющим разломом мира, каким я его себе представляла из страшилок старух у колодца. Озеро было… тихим. Очень тихим. Почти стыдливо тихим. Вода не плескалась, не шумела, просто лежала, как полированное темное стекло, и отражала все, что над ней. Небо. Ветви. Огонек нашего костра.

И меня, кстати. Слегка лучше, чем я выглядела в реальности, за что я Озеру сразу мысленно поставила плюс.

Возница сказал: «Дальше сами», – и не объясняя, куда это самое «дальше», просто щелкнул языком, и лошади унесли повозку сами. Без него. Он остался сидеть на пеньке, погрыз сухарь, зевнул и растворился в полутени так, будто он тут и был не вполне телесно. Я решила не задавать вопросов – да и некому было. Иногда лучше не знать, что арендовано, а что прикомандировано Судьбой.

Так что в итоге нас осталось трое: я, маг-ледяная-надменность и костер.

Костер получился нормальный, кстати. Я собрала сушняк у кромки воды – тут росли низкие деревца с серебристой корой, которая потрескивала мягко и приятно, без едкого дыма. В наш дом Рута такое не приносила: «слишком много чужого в этой древесине». По-моему, в чужом был весь смысл.

Я разожгла огонь с первого раза. Это впечатлило меня больше, чем кого-либо.

– Осторожнее, – сказал Эйрен, когда огонь уже охватил ветки, – не подпали себе косу.

– Мой коса горит только по моей инициативе, – фыркнула я.

Он хмыкнул едва заметно и опустился напротив костра, на другой стороне огня. Руки – на коленях. Плащ на нем был все еще застегнут до самого подбородка, как будто ночь могла его обидеть. Спина ровная. Поза – «я контролирую ситуацию, даже если ситуация убежала в лес».

Мне стало вдруг пронзительно ясно, что мы, вообще-то, остались вдвоем в очень странном месте. Оно никому не принадлежало, здесь никто не жил, сюда обычно никто не ходил, и вообще я до этого дня до конца не была уверена в его существовании. Мы остались вдвоем у воды, которая, как говорили, «смотрит в душу». Я эту легенду слышала. Варианты там были разные. В одном душу возвращали. В другом – забирали. В третьем – давали новую, по сезону.

Я решила не подходить к воде ближе пары шагов без необходимости.

– Итак, – сказала я, закутавшись в плащ и протянув руки к теплу (осень, хоть и ранняя, а ночи особым теплом не отличались), – мы пока не утонули. Это уже успех.

– Если все ваши успехи такие, – сказал он сухо, – то очень понятно, что вы тут делаете.

Я закатила глаза:
– Если вы будете продолжать в том же тоне, я пожалуюсь вашей тетке-Дороге.

Тут он все–таки позволил себе шевельнуть уголком губ. Совсем чуть–чуть. Не улыбка, нет. Скорее, микротрещинка в граните.

Ночь окончательно опустилась, и по воде поплыл легкий свет. Не отражение костра – свой. Как будто внутри озера кто-то разжег маленькие фонари и расположил их прямо под поверхностью воды. Они не стояли на месте, а медленно подступали ближе к нам, будто смотрели.

И вот в этот самый момент у меня за спиной кто-то очень выразительно фыркнул.

Я подпрыгнула.