Путь Мудреца

Глава 0.

Посреди бесконечной пустоты, там, где само пространство было изодрано в клочья, сияли светом две фигуры. Вдоль ужасающего поля битвы, что гремела, не переставая, рождая и пожирая миры, эти двое не сражались. Они стояли в невозмутимом спокойствии, и пускай расстояние между ними было так велико, что сотни человеческих жизней не хватило бы, чтобы его преодолеть, их взгляды встречались с силой, способной дробить звёздные ядра. Это был взгляд двух полюсов бытия, двух несовместимых истин. Ни одно из существ, мелькавших вокруг в безумной космической карусели, взрывая всполохами своих сражений целые созвездия, не смело даже приблизиться к линии между ними. Эта тишина в эпицентре бури была страшнее любого рёва.

Небесный Дракон, существо, чьи чешуйки были отполированы солнечным ветром, а в жилах текла кровь молодых звёзд, своими алмазными когтями в ярости разрывал дребезжащее от напряжения пространство. Но фигура человека, стоявшая на его черепе, подобно статуе на утёсе, была явно недовольна. Человек, которого миры знали как Всеотца, поднял руку. Не для жеста, а для приказа. Его перст, простой и неотягощённый украшениями, указал в сторону сгущающейся тьмы. И последовало Дыхание. Не холодное, а отсутствующее. Абсолютный ноль, по сравнению с которым ледники планет были раскалённой лавой. Оно разорвало неосязаемые просторы, и сотни миллионов существ — каждое из которых могло бы быть божеством для зарождающейся цивилизации — обратились в хрупкие, идеальные скульптуры изо льда, который никогда не растает. Затем тишина.

— Всеотец, — дракон проревел, но голос его был человеческим, усталым, надтреснутым. Звук шёл не из пасти, а из самой его сути. — Я устал. Хребет мой трещит. Боюсь, это наша последняя битва. Моя Воля… она погружается в сон. Я больше не чувствую песен далёких миров.

Человек, невысокий и казавшийся хрупким на фоне космического зверя, мягко сполз с его головы и встал на пустоте, как на твёрдом стекле. Он протянул руку и почесал дракона за ухом, в месте, где сходились титанические пластины. Жест был невероятно нежным, почти отеческим.

— Ты сослужил хорошую службу, старый друг, — голос Всеотца был тих, но наполнен такой несокрушимой силой, что слова отзывались вибрацией в самой ткани реальности. — Пускай ты и всего лишь зверь. Но зверь благороднейший.

Он развернулся и, не прилагая видимых усилий, разодрал пустоту перед собой. Не разрез — это было слишком мелко. Он разворотил её, как занавес. Образовалась червоточина, её края мигали ядовито-зелёным светом забвения, а из глубины тянуло запахом праха древних вселенных.

— Беги. На родине Учителя, тебе найдётся место. Отдохнёшь. — Всеотец обернулся, и в его глазах, обычно бездонных и спокойных, промелькнула тень. — В крайнем случае… уничтожишь всё наследие. Если Ткач до туда доберётся. Лучше пепел, чем осквернение.

Дракон жалобно проскрипел, звук, похожий на скрежет сталкивающихся континентальных плит. Его громадное, сияющее тело съёжилось.

— Буду молить неведомое провидение, чтобы ты выжил, Всеотец. Эта битва… она оказалась слишком дорогой платой даже для нас. Мы проиграли, ещё не начав.

Едва чешуйчатый хвост, усеянный звёздными скоплениями, скрылся в разломе, мужчина махнул рукой. Червоточина схлопнулась без звука. Тишина длилась одно лишь мгновение. Потом его окружили.

Они возникли не из пустоты — они проявились из самого хаоса, как кристаллы льда на стёклах. Прихвостни Ткача. Их формы были кошмарной пародией на жизнь: сгустки протоплазмы с глазами, конечности, растущие не из суставов, а из ран, симметрия, вызывающая тошноту у самого пространства. Силу Учителя тут применить не получится — она слишком… чиста. Она сожжёт его самого. Как бы ни хотелось одним махом стереть эту скверну, битва с Ткачом шла в иной плоскости, на уровне борьбы концепций, и этот фронт был уже почти прорван. Юный ученик, коим был Всеотец по меркам Учителя, не мог ему помочь в этом противостоянии. Совсем.

Значит, остаётся грубая сила, — промелькнула мысль, холодная и ясная.

Его фигура — нет, не фигура, а сгусток воли — бросилась вперёд. Он не летел. Он рассекал пустоту, и пустота расступалась перед ним, как вода перед лезвием. Бесконечное Сияние, его внутренний свет, вырвалось наружу. Оно не горело — оно пожирало. Пожирало материю, энергию, саму идею существования этих тварей. Мириады Изменённых исчезали, не оставляя даже воспоминания о себе. И пускай некоторые были невероятно огромны, размером с газовые гиганты, с кольцами из скрученных нервных тканей, — это не останавливало его. Он проходил сквозь них, и они рассыпались, как песчаные замки под напором прилива.

Но сражение шло не в их пользу. Оно было проиграно с момента, когда Ткач понял принцип. Всеотец видел их. Семь измождённых фигур, сияющих, как потухающие угли. Его братья и сестры. Каждый — вселенная, каждый — уникальный закон, воплощённый в личности. Все они были воспитаны Учителем с пелёнок, вскормлены мудростью эпох и закалены в странствиях по безднам творения. И сейчас, похоже, их великому странствию пришёл конец.

Их было девять, включая его. Они собрались спиной к спине в кольце, в центре которого пульсировала рана в реальности — предвестник атаки самого Ткача. Каждый из них был на волосок от гибели. Эфирное тело Сестры-Сияния было пробито в тысяче мест, и сквозь дыры сочился не свет, а чёрная, липкая тишина. Брат-Творец держал в руках обломки своего молота, скованного когда-то из сердцевины погибшей звезды.

Здесь и сейчас. Решение нужно было принимать здесь и сейчас. Вокруг них звёзды, вовлечённые в эту безумную бойню, лопались, как мыльные пузыри, с тихим хлопком, который был слышен только душе. Обломки планет, которые своей гравитационной мощью притянула сестра-Тяжесть, непрерывно метались вокруг, образуя смертоносный барьер. Но Армия Ткача, застилая всё вокруг багровым, больным светом, уверенно, неотвратимо сжимала кольцо. Их было больше, чем атомов в этой части вселенной. Как бы ни были могущественны эти девятеро, нельзя дать отпор бесконечности. Нельзя победить принцип распада, когда он уже проник в самое ядро твоего мира.

Глава 1

Караван растянулся по пустыне — бесконечная вереница людей, лошадей, повозок. Кто-то шёл пешком, кто-то ехал, а иные томились в клетках. Почти на всех были ошейники, кроме тех, кто восседал в повозках, облачённый в цветной атлас.

Убогий тащился в самом хвосте колонны. Железные кандалы уже не натирали ему руки — он не знал иной жизни. Да и откуда было знать?

— Шевелись быстрее, мясо! — возле самого уха Убогого просвистела плеть, и её конец хлёстко ударил его соседа. Следующий удар будет по нему, Убогий это знал. Сосед рухнул на песок. — Вставай, мясо, если не хочешь умереть!

Тот не встанет — это Убогий тоже знал. Бурые лошади прошлись по бездыханному телу, не встретив ни звука. Умер тихо.

Спину Убогого пронзил холодный предвестник удара.

— Убогий! — Крик надсмотрщика слился со щелчком кнута. — Сбегай, забери мясо.

Убогий отпустил гружёную камнями телегу и поплёлся к трупу. Кандалы почти не сковывали движений, если никогда их не снимать.

Обожжённая солнцем рука вцепилась в шкирку мертвеца, и Убогий потащил его к своей телеге.

— Двигайся быстрее, Убогий, а то отправишься следом! — Убогий лишь усмехнулся про себя. Смерть, жизнь… Какая разница?

Одним движением он перебросил тело на телегу. Теперь ему предстояло тащить и камни, и труп. Колёса на мгновение увязли в песке, и эта секунда промедления была вознаграждена ударом кнута. Будто от этого телега поедет быстрее.

Караван двигался до самого вечера. С закатом всё закончилось. Колонна замерла, чтобы пережить ночь в пустыне.

Из обрывков разговоров Убогий узнал, что это место зовётся Пустыней Мудрости. По легенде, сюда когда-то упал осколок силы самого Святого. Его до сих пор ищут. Но кто такой этот Святой, Убогий так и не понял.

Ночью стало холодно. Убогий попытался прижаться к костру, но несколько щелчков плетью быстро его отучили. Согреться можно было, прикоснувшись к лошади, но та могла и лягнуть. Хотя Убогий ни разу не получал копытом, он видел, как скакун отправил на тот свет троих таких же «счастливчиков».

Убогий залёг под телегу и оставил на её днище крошечную засечку ногтем. Ещё одна ночь. Засечек было уже под сотню. Много это или мало? Он не знал.

С рассветом караван тронулся в путь. «Мяса» на телеге уже не было — видимо, нашли ему применение. Убогий взялся за оглобли, и под звук горна колонна двинулась дальше.

Утро и ночь выдались на удивление тихими. Звуки битвы, если и доносились, не тревожили смятое существо, мирно спавшее под телегой. На пайку ему дали кусок хлеба почти без плесени, и с каждой секундой его настроение улучшалось.

Умей он свистеть — обязательно насвистывал бы что-нибудь. Но Убогий просто предавался самому яркому своему воспоминанию. Будто бы он тогда только родился.

Белые-белые звёзды казались такими тёплыми и близкими. Когда он впервые открыл глаза, его не били плетью, а напоили молоком и дали жареного на костре мяса.

Ему показывали свитки, о чём-то спрашивали, просили что-то повторить. Но каждый раз, когда он пытался это сделать, оглушительный голос обрывал его.

Тот текст он не мог произнести вслух, даже вспомнить до конца, но начало помнил:

«Рождение рек порождает тысячу гор. Тысяча гор рождает безмолвие ветра…»

Едва Убогий начал мысленно повторять эти слова, как у него из носа хлынула кровь. Он шмыгнул, и она забралась обратно.

— Убогий, привал. Принимай новое мясо.

С начала колонны вели человека. Он истошно кричал, слёзы ручьями текли по его лицу, но те, в чьих руках была его жизнь, не обращали на это внимания. Он был без сил.

Человека швырнули лицом в песок, и надсмотрщик надел на него кандалы.

— Тащи, мясо! — Плеть звонко щёлкнула, и новичок бросился к телеге Убогого, встал рядом. — Чего встали? Поехали!

Возница подхлестнул лошадь, а Убогий привычно толкнул телегу. Интересно, сколько проживёт это «мясо»?

Солнце вступило в свои владения. Бледная кожа Убогого вновь покрылась красными пятнами. Солнце ненавидел больше всего. То, что за день вздувалось пузырями и ужасно чесалось, за ночь заживало. И так — снова и снова.

В самый пик жары новый пленник начал задыхаться. Убогому нравилось тащить телегу с напарником — даже молчаливым. Вдвоём было легче, хоть груда камней и не казалась тяжёлой.

Внезапно «мясо» закашлялось и начало оседать. Глупец, кто же дышит здесь ртом? Сейчас самый солнцепёк, а воды им дадут ещё не скоро. Убогий отпустил одну руку и поднял несчастного за шкирку.

Мгновенная расплата не заставила себя ждать.

— Убогий, не смей помогать мясу, оно тут за дело! — Будто это что-то меняет. Часом больше, часом меньше. А плети Убогий не боялся.

Прошло ещё немного времени, но «мясо» дожило до вечера. И даже до ночи. Когда караван остановился, Убогий привычно залёг под телегу и закрыл глаза, но тут же услышал голос.

— Эй, ты! — Убогий приоткрыл веко и уставился на говорящее «мясо». — Спасибо.

Ха! «Мясо» заговорило. Убогий рассмеялся про себя. На что мне благодарность от будущего мертвеца?

Глава 2

День начался как обычно, но на этот раз запах крови в воздухе был таким густым, что Убогий буквально чувствовал его вкус на языке. Рассвет выглядел так, будто не сомкнул глаз всю ночь. И зря.

Убогий толкнул повозку и понял, что его напарник не помогает, а просто держится за неё, чтобы не упасть. Что он делал ночью?

Утренняя прохлада ещё не отступила, но солнце уже неумолимо набирало силу. Пока было терпимо, Рассвет держался, даже казался бодрее. Но ненадолго.

Как только воздух раскалился, он снова начал задыхаться. Его истощённое тело не выдерживало ярости пустыни. Раздался надрывный кашель. Убогий, не раздумывая, подхватил его за шкирку и, не отпуская телеги, потащил на себе. Сто шагов под палящим зенитным солнцем. Сто секунд ада.

Когда жар пошёл на убыль, «мясо» пришло в себя. Убогий был несказанно рад. Но удар плетью не последовал.

А это было очень плохо.

— Убогий, — надсмотрщик смотрел на него многозначительно. Убогий изобразил страх, но в глазах охранника читалось лишь холодное раздражение. — Я же предупреждал.

Солнце скрылось, уступив место ночному холоду. Караван остановился.

На этот раз Убогому дали почти пустой бурдюк. Это наказание оказалось куда хуже плети.

— Это вам. На двоих. А утром тебя ждёт столб.

Столб — это больно. Он помнил.

Убогий сглотнул сухим горлом. Если не дать «мясу» воды, тот умрёт. Он просил называть его иначе. Какая разница?

Убогий посмотрел на бурдюк, потом на Рассвета, который с пустым взглядом уставился в небо, и протянул ему воду.

Тот, увидев влагу, осушил бурдюк до дна. Убогий сглотнул снова. Реки молока и мяса… Этот человек обещал.

— Третий Брат… — Рассвет посмотрел на него виноватыми глазами. — Спасибо за воду.

Убогий завыл внутри. Он сам мечтал хотя бы о глотке.

— И что?

— Я почти украл ключ от оков. Утром сможем бежать.

Утром? Убогий взглянул на небо. Доживёт ли это «мясо» до утра? За себя он не боялся — как бы ни страдал, он не умрёт. А вот его напарник был слишком слаб.

— Мясо, — прохрипел Убогий, и его голос прозвучал особенно сухо. Лицо человека исказилось. — Не умри.

Убогий забился под телегу и провалился в сон.

Ему снилось, будто он плывёт на куске мяса по реке из молока, а навстречу, с самой луны, несётся Малиновый Рассвет и ведёт его в мир, который почему-то не оранжевый или жёлтый, а зелёный.

Убогий не мог представить себе зелёный мир. Он видел дерево в Оазисе — но на нём было всего несколько жалких листочков.

Утром запах крови разбудил его раньше времени. Она была совсем близко.

Убогий вылез из-под телеги, но надсмотрщика нигде не было видно. Не было и Рассвета.

Звеня кандалами, он обежал вокруг телеги. Никого. Лишь привязанная лошадь да густой, почти осязаемый запах крови.

Убогий замер, вращая головой. Ни души. Он молча уселся на камни, что таскал все эти долгие дни, и стал ждать. Солнце поднималось всё выше, но привычного звука, возвещавшего начало движения, не было. Не было и «мяса».

Это не удивило Убогого. Но что действительно было странно — исчез и надсмотрщик.

Солнце бежало по небосводу, запах крови постепенно слабел.

В звенящей тишине Убогий уловил стон. Он пошёл на звук. Если караван не трогается, значит, на то есть причина.

Стон нарастал. Убогий почти дошёл до головы колонны, но не встретил ни единой души — лишь лошадь да воющего пса. Даже клетки, где держали таких же рабов, как он, стояли пустые, их днища были разорваны изнутри.

Что случилось этой ночью?

Сердце Убогого неожиданно кольнуло, а в ушах загремело. Он увидел линии. Им овладел дикий, животный страх. Он прыгнул что было сил.

В воздухе он увидел, как из песка вырывается огромная пасть и смыкается на том месте, где он только что стоял. Убогий приземлился на крышу повозки.

Кровь стучала в висках. Ещё секунда — и его не стало бы.

Убогий сухо рассмеялся. Всё-таки он боялся смерти! Ничто не будоражит так, как её близость.

— Третий Брат! — Сиплый стон донёсся из телеги, которую Убогий увидел со своего возвышения.

Звеня цепями, он попрыгал с одной повозки на другую, пока не добрался до Рассвета.

Тот выглядел ужасно. Его рука превратилась в кровавые лоскутья, одного глаза не было, как и ноги.

— Третий Брат! Я знал, что ты выживешь! Твоя воля… Она ярче света! Тебя даже твари не тронули…

Он откашлял комок чёрной крови.

— Ты?

— Я-то точно не выживу. Разве что у тебя не найдётся волшебной пилюли.

Он судорожно полез единственной рукой за пазуху и вытащил маленький звенящий ключ. Убогий взял его своей сухой, потрескавшейся ладонью.

— Третий Брат, я нашёл ключ. Только меня уж теперь не заковать. А тебе пригодится.