Путь Шута или Пропавшая карта

Шут

Дорога средь гор
Манит своей красотой –
Но страх перед бездной.

— Что... где я?! — голос сорвался.

Норта очнулась от щекочущего ощущения, будто что‑то влажное и тёплое касалось её щеки. Она резко открыла глаза и тут же зажмурилась от слепящего солнца.
Рядом сидела маленькая белая собачонка, пушистая, как комок ваты. Она тявкнула, словно плача, и снова лизнула её в щёку.

Девушка поняла, что лежит на узком каменном выступе. Под её спиной был грубый, прохладный камень, у края которого бездна тонула в молочно‑белом тумане. Ветер свистел в ушах, трепал края странной одежды.

Норта с изумлением оглядела себя. На ней была белая туника, сверху средневековая накидка из тёмного бархата, усыпанная золотыми звёздами и странными символами, подкладка алая, как кровь. На ногах — плотные штаны и жёлтые кожаные сапожки с загнутыми носами, тоненькие, словно носочки. На груди висел незнакомый медальон в форме звезды.

Внизу клубился туман, вверху светило солнце. Не было ни пути, ни опоры. Только сделай шаг — и сорвёшься в пропасть. Сначала тело охватил страх, а потом пришли воспоминания. Норта отчётливо вспомнила вчерашние события.

***

Всё началось с письма Ржевальского.

Норта была одна тем роковым днём в родовом особняке Воронцовых — полупустом, с обшарпанной мебелью и трещинами на стенах. Всё в доме: потускневшие гербы на стенах, пыльные портреты предков, скрипучие полы — напоминало о их бедственном с отцом положении. Отец всё чаще приходил в отчаяние, подолгу молчал, смотрел на свой перстень с тускнеющим опалом — знаком главы рода. Скоро камень полностью потемнеет, и это будет означать конец линии Воронцовых. Отец надолго исчезал из дома, вот как сейчас, и Норте было неуютно одной в давящей атмосфере доме. Побродив по пустым унылым комнатам, она вышла на крыльцо, кутаясь в тонкую шаль, оставшуюся от матери.

В их саду росла серебряная рябина, чьи листья мерцали на солнечном свете и светились уже полным светом при наступлении темноты. Но даже она теперь ослабела: в этом году зажглось лишь три листа.

Роскошь соседних боярских усадеб (фонтаны, стража, сияющие портальные арки) на контрасте с их старым домом раздражала девушку. В свои семнадцать лет ей хотелось блеска, лёгкости, музыки и поклонников.

— Когда-то здесь смеялись, играли на рояле, ждали гостей... А теперь только ветер гуляет по пустым залам, — с грустью думала она, — и я здесь просто призрак былого.

Тут из‑за угла дома вырвался вихрь, оформился в фигуру, и перед Нортой возник гонец. На нём были тёмно‑зелёные дорожные одежды, перетянутые серебряным поясом, а на ногах — те самые сапоги: чёрные, кожаные, с медными пряжками и едва заметными узорами вдоль голенища. Сапоги ещё пульсировали мягким светом, ведь они только что преодолели сотни вёрст. Сапоги-Скороходы последней модели.

— Госпожа Воронцова, — гонец слегка поклонился, дыша ровно, будто и не мчался сквозь пространство на волшебной скорости, — вам послание от поручика Ржевальского. Лично в руки.

— Вот ведь позёр этот Ржевальский! Письмо с курьером-скороходом! Мог бы просто кинуть в портальный ящик, — подумала Норта и взяла письмо, запечатанное воском с гербом — серебряная стрела сквозь лавровый вензель. Пальцы ощутили остаточное тепло: конверт, видимо, ещё хранил скорость пути.

Норта кивнула, разглядывая мерцающие энергетические следы от Сапог-Скороходов на крыльце. Они уже почти исчезли, но ещё посверкивали тонкими спиральными лучами. Это была её в общем-то бесполезная особенность: видеть призрачные контуры тех, кто давно ушёл, энергетические нити, связывающие людей (красные — это был гнев, он был самый заметный, серые — обман, розовые — любовный интерес, душевная привязанность), ещё разломы в воздухе там, где случалась беда, и ауры магических артефактов.

Курьер сделал шаг назад (сапоги снова засветились — на этот раз ярче, готовясь к новому рывку) и исчез в вихре ветра.

Норта осталась на крыльце одна, с письмом в руках и последними искорками голубого света, тающими на мраморных ступенях. Она развернула письмо. Строки, написанные чётким почерком Ржевальского, обожгли её холодом:

"Норта, у нас проблема! Срочно решай: шагнёшь или останешься? Жду тебя сегодня в Клубе. Захвати то, о чём говорили."

***

Днём взять колоду не получилось. Отец прибыл домой с чиновниками, они заперлись в кабинете, были слышны их сдержанные голоса, шуршание бумаг.

— Еще несколько часов, — думала Норта, стоя у окна, — только бы дотянуть до темноты. Они уедут, отец уйдёт спать, дом затихнет. Тогда, только тогда, я смогу взять её...

Как же медленно тянулось время! Наконец, где‑то вдалеке городские часы пробили полночь. Пора!

Полумрак коридора пронизывали лишь узкие полоски лунного света, пробивающиеся сквозь тяжёлые портьеры. Норта Воронцова замерла у массивной дубовой двери — кабинета отца. Сердце колотилось так громко, что, казалось, вот‑вот разбудит весь дом.
Она бросила взгляд на портрет прабабки, висящий в коридоре напротив кабинета — последней сильной прорицательницы в их роду. Её глаза, кажется, следили за всеми, кто проходил мимо. Вот и сейчас старая женщина на портрете смотрела на правнучку будто с укоризной. Как сильно в детстве Норта хотела быть похожей на неё!

Пальцы девушки дрожали, когда она осторожно нажала на ручку. Дверь скрипнула едва слышно, но в ночной тишине звук показался оглушительным. Норта замерла, прислушиваясь.

Кабинета отца освещал лишь лунный свет, проникающий сквозь окна вместе с холодным сквозняком. Норта, затаив дыхание, достала из нижнего ящика стола и прижала к груди хрустальный ларец — тот самый, что отец строго‑настрого запретил трогать. "Это не игрушка, Норта" — постоянно твердил он.

Скрипучий паркет застонал под ногами, будто предостерегал, но она не собиралась отступать: осторожно опустилась на колченогий стул, поставила ларец на обшарпанный стол. Пальцы дрожали, когда она прикоснулась к реликвии рода. Крышка открылась, и в нос ударил запах старого пергамента.