Путями птиц

Шаги назад

Крестоносцы у стен Венеции

Контур храма явился в полдень,
Белый купол в седой дали.
Боже правый, то Гроб Господень!
Неужели? Ура! Дошли!!!
Не стыдясь живота пустого,
Рваной юбки, худых лаптей,
Полз последний поход крестовый —
Десять тысяч святых детей.
Где бретон…, где британский говор,
Где немецкий чудной басок,
Итальянский потешный гонор,
И латинский сухой песок.
Орифламма в руках девчонки —
Златостенный Ерусалим.
Отче наш, для чего нам четки?
Мы молитвы шагами длим.
Выбирая глухие тропы
Корку хлеба зажав в горсти,
По полям, по пыли Европы
Мы идем, чтоб тебя спасти.
Море ляжет под ноги пухом,
Гибкой веткой поникнет сталь.
Царство божье для сильных духом,
Кроме тех, кто в пути отстал
Или спит на чужой землице.
Остальным и вино и хлеб.
Римский папа начнет молиться,
Белый агнец придет во хлев.
Валом рыба повалит в сети,
Станет черной седая прядь.
И никто ни за что на свете
Не посмеет тебя распять!
…Спелой гроздью повисло знамя,
Солнце шпарит поверх голов
И архангел парит над нами,
Будто Гамельнский крысолов.

Вуаля!

Метнулся свет заплатой на трико,
Назойливый сквозняк обнял за плечи…
Играть с пустым желудком нелегко,
Играть с пустыми фразами не легче.
Мой выход на брусчатку мостовой
От розы в рукаве до камня в спину.
И тишина покажется живой…
Бисируйте — на сцене Коломбина!
Вот веером в руке раскрылся фарс —
Сюжет простой, как пьяная беседа,
Но приглядитесь — в профиль или фас
Узнаете жену или соседа…
А может быть… Ах, что вы, монсеньер!
Жестокий век и нам не до пародий…
По шкуре виден пес, по шапке — вор,
Как говорят бездельники в народе.
От смеха балансирую к слезам,
И снова — в смех. Виват аплодисментам!
Любой актер назначит цену сам
Таким уравновешенным моментам —
Мозоль на пятке, маска на лице,
Под маской пустота, в ладонях вера…
Как различить? А истина в яйце,
Которое швыряют в лицемера.
Но вот финал — злодей нашел конец,
Влюбленные — постель, супруги — чадо…
Толпа отхлынет, смолкнет бубенец
На шляпе Арлекина… Без пощады
Я смою роль и грим с усталых щек,
Нашью еще заплату на колене,
И, чтобы оплатить актерский счет,
Пойду смотреть чужое представленье.

Ночная песенка для принца 

Тает картонный замок в руках рабочих, 
Вянут огни, знамена спадают ниц. 
Кто тебе скажет: Гамлет, спокойной ночи. 
Кто улыбнется: доброе утро, принц. 

Дания дней и ночное ее подобье — 
Две стороны шекспирова ремесла. 
Славно выходит — днем мастерить надгробье, 
Чтобы под ним избегнуть ночного зла. 

Предощущенье — каждый второй предатель. 
Верную птицу рад бы принять на грудь. 
Сколько их пестрых выпустил в мир создатель? 
С белой под сердцем не умереть — уснуть. 

Тронная зала, звери в овечьих шкурах. 
Нежное сердце навеки замкнет броня. 
Пару волков моих — серых и вечно хмурых 
Завтра убьют на празднике в честь меня. 

Даром дубы сплетают сухие кроны. 
Милая мать, поймите, моя тоска 
Не оттого, что мне не добыть короны, 
А оттого, что вышли за дурака… 

Флейта играет тише, волна короче. 
Правда для принца нищих всегда одна. 
Песня для принца — счастье спокойной ночи 
Да на подушке локоны цвета льна. 

* * *
На сцене блеск и мишура, идет роскошная игра и зрители в азарте,
Следят как движется рука очередного игрока простых актерских партий
Ромео юн, Ромео пьян, не портит ни один изъян влюбленного героя.
Джульетта манит красотой и кажется почти святой, вся в белом шелке, стоя
У черной рампы на краю и голос ангелом в раю взлетает на галерку:
«Я за любимым двинусь вслед на сотню лиг, на сотню лет…» Как трогательно горько.
Ликует публика и шквал оваций Вас очаровал… Актеры и актрисы
Почти что боги, разве нет? Но мой единственный совет — ни шагу за кулисы.
Гримерка. Лампочка в углу. Чулок без пятки на полу. Початая бутылка.
На стуле вянет белый шелк, под стулом — ах! — ночной горшок… Красавица, что пылко
Твердила страстный монолог, устало штопает чулок… Тупая боль в затылке
Изводит. Палец уколов, она бормочет пару слов, к стеснению не склонна…
Боится в зеркало взглянуть — расплылся стан, обвисла грудь. Вот это примадонна.
А вот Ромео весь в огне — прижал к заплеванной стене кудрявую хористку
И от… любви… не чуя ног, твердит что болен, одинок, уже не склонен к риску,
И потому, идя ко дну, он ищет верную жену, а не худую ссору…
Смешон и жалок старый шут! Ну а теперь, я вас прошу, вернемся к режиссеру…
Он пьет один на брудершафт с трюмо расколотым. В ушах звенят скупые фразы:
«…Спектакль вышел на ура — немного хуже, чем вчера. Уже четыре раза
Я слышал этот монолог. А стиль высок, как потолок в провинциальном зале.
Вы не бездарны, но увы не прыгнуть выше головы…» Так зрители сказали.
Жену весной увел корнет. Три дня, как в кассе денег нет. Вокруг чужие лица.
И режиссер наедине с собой купается в вине, мечтая застрелиться…
Для Вас, мой друг, из-за колонн выходит труппа на поклон — к цветам и дифирамбам…
Для нас — работа из работ. Горьки и скудны хлеб и пот… Опять к барьеру рампы
Нас вызывают и на бис мы исполняем ваш каприз. А в зале львы и лисы.
Монокли взглядов, шелест рук. Останьтесь в кресле, милый друг. Ни шагу — за кулисы!
 

По пути к Рождеству

Авемария
«…Во-первых они были вместе, второе
И важное было, что их было трое…»
И. Бродский

Родила легко, у холма, на глазах луны.
Муж помог и принял, даром, что не пастух. 
Улеглась на сене, подобно скотам земным
И кормила. Клевала носом под хруст и стук. 

До заката мужчины строили шалаши, 
Распевали гортанно во славу исхода из. 
Ей казался младенец, припрятанный в камыши
И за ради плача оставленный парадиз

Понимаешь, Боже, рай — он когда болит, 
А потом проходит и делается легко. 
Ели сено волы и мулы. Ручьем текли, 
Уходили в землю крови и молоко. 

...Пахло теплой глиной. Ласкал чело
Лоскуток хамсина. Была среда. 
Все огни закончились, но звезда
В облаках над крышей вилась пчелой…

Постучались трое, что за ночь прошли песок, 
Отворили дверцу, благо, не заперта. 
Увидали сына и женщину и сосок, 
Что улиткой сонной выскользнул изо рта.
 

Виа Долороза

1
В миг когда дерево расступается под гвоздем,
Еле хватает сил не молить «Пощады»,
Словно слепой художник ладонью стер
Жизнь и оставил только загон дощатый…
Сено и кровь на сене и молоко.
Матери просят «Господи, лучшей доли
Дочери, сыну - пусть им будет легко»...
Эта - молчала, пряча дитя в подоле.
Глупое материнство - укрыть, сберечь,
Нянчить до смерти мальчика - плоть от плоти.
Было в начале Слово - а будет Речь.
И лихорадка мужа во сне колотит.
Бродят в округе стражники и волхвы -
Сколько их налетело - поспешных, потных.
Тише воды мы станем, ниже травы.
Вырастет мальчик - может быть будет плотник.
Вместо молитвы - сына к холодным звездам.
Только б утра дождаться - и мы уйдем
Добрым путем надежды, сухим, бесслезным -
В миг, когда дерево расступается под гвоздем.

2
Слышишь, пасынок плотника, говорю -
Срублены брёвна, гвозди вдова купила.
Будет готово ложе под стать царю,
В соке кедровом розовые стропила.
Слышишь, пасынок плотника - шум толпы.
Солнце остыло. Пахнет дождем лекарство.
Вас поведут и, венками украсив лбы,
Станут поочередно венчать на царство.
Просто, пасынок плотника - шаг в петлю,
Чтобы движенье небо с землей сровняло.
Думаешь, ты успеешь сказать «люблю»
Так, чтоб услышал каждый худой меняла?
Знаешь, пасынок плотника - ты один,
Словно ягненок, словно солдат в заставе.
Сляжешь - кто улыбнется - встань и иди?
Даже Господь сегодня тебя оставил.
Сбрось свою ношу, парень, поговорим.
Ерушалаим дивно хорош весною…
Что тебе Иудея, забудь про Рим -
Нынче же сядешь царствовать одесную.
…Сад на рассвете. Завязь плодов олив.
Четверо иудеев храпят вповалку,
Пятый не счастлив. Но, впрочем, и не тосклив –
Просто сел у ворот и строгает палку.

Приближение к Рождеству

Хруст ноября. Листья шуршать устали.
Мягкий покой им принесут снега.
Кони бредут - миля пути, верста ли.
Кровью блеснет в ухе вождя серьга.
Как объяснить, что на земле творится?
Как услыхать тихий небесный хор?
Ждут в сундуке мирра, янтарь, корица.
Глядя на юг, щурится Мельхиор.

В праве пустынь каждый шакал - законник.
Доли воды - сильному и вдове.
Ветер пустынь бьет по лицу - запомни,
Душу свою только огню доверь.
Там где Мизрах, воины и поэты,
Там где Магриб - женщины и базар.
Смирну, сандал, шахматы и монеты
Прячет в суму яростный Балтазар.

Сказки лесов помнят одни лианы,
Мудрость лесов знают одни слоны.
Палкой в песке чертит меридианы
Старый моряк - тот, что сошел с луны.
Сколько ни спорь, дождь обернется лужей,
Даже царю надо снимать венец.
Едет Каспар, дремлет под шаг верблюжий.
В ветхой шкатулке ладан и леденец.

...Будет хамсин, звезды песком закрыло,
Шаг от ворот - и не видать ни зги.
Воткнут в бархан медный значок двукрылый.
Голос внутри криком кричит "беги".
Соком полны Хайфа и Самария,
Дети играют - как приказать "убей"?
Взор опустив, доит козу Мария.
Сыплет на двор
Зерна
Для голубей...

* * *

Сгущается иней на пальцах травы,
Сквозняк пробирается в щели...
А может нам просто приснились волхвы,
Дары и поклоны в пещере?
Рожают на камне, под куполом крыш,
С вином и серебряной ложкой.
Малыш подрастает - молчун и крепыш,
Играет с ягненком и кошкой,
Легко засыпает - в постели, в саду,
В курчавой и пахнущей стружке,
Мы вместе в окошко вставляли слюду
И звезды чертили на кружке.
Молочные реки качают детей,
Тревожные сны забирая,
На потных ладошках сто тысяч путей,
Отсюда до светлого рая.
Для мужа мозоли, труды и горбы, 
Мне птицы сулили награду
Подняться под пенье небесной трубы
К прекрасному новому граду,
Где сын мой воссядет великим царем,
От вод Иордана до Нила.
Терпенье - и мы никогда не умрем,
Пройдя сквозь земное горнило...

Вот ангел стучится в оконный проем -
А нам бы - всего лишь - остаться втроем

* * *

Зреет ночь, землей владея.
Спят младенцы в Иудее,
Спят в дерюге и в шелках, 
В люльках, в зыбках, на руках.

Рыжий Ари - сын солдата,
Для него готовы латы,
И завернуто в тряпьё
Маккавеево копье.

Шимон призван петь при храме
Принимать узлы с дарами,
Жечь огни, читать закон,
Видеть Город из окон.

Шломо назван назореем,
Ами будет брадобреем,
Толстый Моше – мясником,
Тощий Йося – моряком.

Вот смеется в колыбели
Безымянный сын Рахели,
И над ним воркует мать –
Как же мне тебя назвать?

Ни рубашки, ни пеленок…
Кем ты станешь, мой ягненок?
Будешь резать или шить
Или угли ворошить?

Полюбуйся – звезды эти
Дарят свет хорошим детям,
Глянь – бредут среди травы
Полусонные волхвы,

Каждый посохом гордится.
Завтра кто-нибудь родится
На колени январю…
Спи, пока я говорю!

У греческих царей особенная стать

Баллада Эллады

Одиссей в Одессе провел неделю -
Семь кругов платанов, притонов, трюмов.
Рыбаки и шлюхи, дивясь, глядели
Как он ел руками, не пил из рюмок,
Золотой катал по столу угрюмо,
На цветастых женщин свистел с прищура,
И любая Розочка или Фрума
Понимала враз, что халда и дура.
Рыбаки хотели затеять бучу,
Но Язон Везунчик сказал ребятам:
«Он бросает ножик, как буря – тучу.
В этой драке лучше остаться рядом».
Одиссей допил свой кагор и вышел.
Мостовая кладка скребла мозоли.
Вслед за ним тянулся до самой крыши
Резкий запах весел, овец и соли.
…Не по-детски Одесса мутила воду.
Он базарил с псами вокруг Привоза,
Обошел сто лавок шитья «под моду»
И казались рыжи любые косы,
Остальное – серое, неживое.
Как твердил напев скрипача Арона:
«Уходить грешно, возвращаться – вдвое».
По пути из Трои – ни пня ни трона.
Одиссей дремал на клопастых нарах,
Покупал на ужин печенку с хреном,
Заводил друзей на блатных бульварах,
Отдыхал и лень отдавала тленом.
...«Пенелопа Малкес, белье и пряжа».
Завитушки слов, а внутри витрины
Покрывало: море, кусочек пляжа,
Козопас и пес, за спиной руины,
А по краю ткани волнами Понта
Синий шелк на белом ведет узорик.
И хозяйка, лоб промокнув от пота,
Улыбнулась – возраст. Уже за сорок.
У прилавка тяжко, а как иначе?
Сын-студент. В столице. На пятом курсе.
Хорошо б купить уголок для дачи:
Молоко, крыжовник, коза и гуси.
...До утра рыдала на вдовьей койке,
Осыпались слезы с увядшей кожи.
Кабы волос рыжий да говор – койне,
Как бы были с мужем они похожи!
Будто мало греков маслиновзорых
Проходило мимо закрытых окон...
Одиссей очнулся на куче сора
Лишь луна блестела циклопьим оком,
Да хрустели стыдно кусты сирени,
Да шумели волны о дальних странах...
Сорок зим домой, разгоняя тени,
Провожая в отпуск друзей незваных,
Памяти пути, покорясь, как птица,
Кочевые тропы по небу торя,
Чтоб однажды выпало возвратиться
В россыпь островов у родного моря.
Асфодель асфальта, усталость, стылость,
Узкоплечий гонор оконных впадин,
И вода на сохлых ресницах – милость
Дождевых невидимых виноградин.
И глядишь, как чайка, с пролета в реку,
Понимая ясно – не примут волны.
И зачем такая Итака греку?
Как ты был никто, так и прибыл вольный.
Чужаки обжили живьем жилище,
У былой любви телеса старухи.
Про погост Улисса расскажет нищий,
Молодым вином освежая слухи.
Рыжина проступит в белесых прядях —
Город, как жена, не простил измены.
Остается плюнуть и плыть, не глядя,
За края обкатанной Ойкумены.
…Завтра день светлее и небо выше,
Завтра корка хлеба прочней и горче.
Обходя сюжеты гомерьей вирши,
Парус над волной направляет кормчий.
И не знаю – будет ему удача,
Или сгинет в черных очах пучины.
Поперек судьбы и никак иначе
Выбирают имя и путь мужчины.

Графическое меньшинство

Я пишу тебе по прошествии стольких лет,
Что дороги, реки и нравы сменили ход.
В Риме новый кесарь - танцор, атлет,
В легионах полба взамен галет,
Смоковница, Тея, приносит плод.

Для любых бесплодных речей, забав
Время тратить время. Пойдем в сады -
Там у храма, Лидия, старый раб.
Он кует таблички лишенным прав,
Ловко плавит цепи, плетет цветы.

У железной розы шипы острей
У железной воли стальной оскал,
Говорил "любите" один еврей -
Жил бродягой, умер царем царей.
Помнишь, Флора, как жадно тебя ласкал?

Ремешки сандалий срывал, дрожа,
Брызгал неразбавленным на живот?
Говорят, у кесаря есть душа.
И у пса в триклинии есть душа,
У ланисты, Кассия, есть душа!
Только старый киник пустым живет.

Из глухой провинции двух морей
Я пишу молитву тебе, Таис!
Здесь болтают в банях, клянут Борей,
Не боятся крыс и календарей,
На волнах качаются вверх и вниз.

Рыбаки и рыбки, рабы, арба.
Ни следа от яростных колесниц,
Все тебе, Лигейя, - сенат, толпа,
Лакомства у Лукулла, ладонь у лба
И дурные вести со всех границ.

Я просил вернуться. Просил. Квирит!
Я же знаю - голод, чума, война.
...Ты смеешься, милая, - боже, на!
И песком стираются имена.
Варвары проходят. А Рим горит.

Римская валентинка

Что проще, чем придумывать лавстори с
Лирически оборванным концом?
Вот, скажем, грузный галл Верцингеторикс
Сидел в лесу с парнями и винцом.
Ел мясо. Жирный сок ловил усами.
Хлебал, рыгал и хлопал по плечу
Соратников: «За этими лесами
Мы скроемся зверьми. Я так хочу,
А после грянет бой. И будет длиться,
Пока призывы труб не замолчат.
И мы войдем в их сытые столицы
И снимем шкуры с бронзовых волчат».
Соратники хмельно орали «Слава!»
И жилистый старик, тряся мечом,
Хвалил вождя и щурился лукаво:
«Он в Риме жил. Он знает, что почем».
Да в Риме. И заложником и братом.
Кумиром для балованных матрон
И пленником, которого парадом
Ведут среди ковчегов и корон.
Жилось смешно, жируя и межуя,
Но в италийской солнечной глуши
Он встретил ту, незваную, чужую,
Что выпила зерно его души.
…Ему б давно бежать себя спасая,
В края косматых галлов, но пока
Она идет с кувшинами, босая,
И прячет свет на донышке зрачка,
Не хочется вина и мяса с кровью,
Не хочется охоты и боев —
Прокрасться бы собакой к изголовью,
Всю ночь ловить дыхание ее…
Он мог надеть прославленные латы,
А может быть — герой — и шлем с орлом,
Однако, подновив свои заплаты,
Он бросил все и двинул напролом
И вот — в лесу. Огонь и запах пота,
Сородичи, соратники и он,
Любимый вождь. Дурацкая работа.
Уже к весне здесь будет легион…
Войска выходят в поле — белокурый,
Хмельной, шальной, кусачий, злобный рой
И — ровной металлической фигурой —
Единовзглядый, крепкощитный строй.
Вождя убьют последнего, наверно.
Пройдут когорты, режа и круша.
…А где-то там, в немыслимой Равенне,
Тихонько доживет его душа.