Пять пословиц за венец

Присказка

Громко хлопнули, распахнувшись, резные дубовые двери, и разговоры на пиру захлебнулись. По палате промчалась волна холодного ветра, разом погасив добрую половину свечей. Сбились гусляры, в проходе меж столами столкнулись впотьмах двое потешников.

— Стой! — гаркнул в спину незваной гостье высокий гридень, что стоял в карауле у двери, да куда уж…

Вошла — и никто помешать не смог.

Глаза у неё были — что два раскалённых угля, будто в них из свечей огни перекочевали. В чёрных лохмотьях, а лицо такое грязное, что и не разобрать, девица или старица. Седые волосы распущены и взлохмачены. Девки носят волосы в косу, мужние жёны — под убор. А эта — кто такая? Нищенка? Блудница? Юродивая?

Яробой опомнился быстрее всех. Князю первому в бой идти, князю первому и гостей привечать. Встал, огладил русую бороду, расправил плечи, из которых, несмотря на преклонные лета, силища всё уходить не хотела. Грозно зыркнул на растерянно замерших у дверей гридней — уж он с них потом спросит за то, что на княжеский пир кто-то незваным смог заявиться.

— Будь здрава, мать, — пробасил он осторожно. — Проходи, садись. Угостись на моём пиру. У нас нынче радость большая: дочку замуж отдаю. Выпей вина. Эй! Зажгите свечи! Подайте чару!

Князь хлопнул в ладоши, и палаты будто отморозило. Рассыпались по углам челядины, зажигая свечи, встрепенулись гусляры. Потешники же расступились в стороны. А княжна Любонега по обычаю встала из-за стола, поклонилась гостье, взяла под локоть — и не посмотрела, что с лохмотьев на жемчужные рукава грязь осыпалась.

— Изволь, матушка, — сказала девушка с почтением и повела женщину к освободившемуся на лавках месту.

Будь жених свой, речич, или хотя бы светлянин, тоже встал бы и под другую руку гостью повёл. И Любонега стрельнула в него взглядом ясных синих глаз, — подымайся, мол, не срамись! — но шехзаде Хамза и бровью не повёл. У него на родине бояре со смердами и воздухом одним дышать чурались, и княжна ничем боле своего возмущения не показала. Заморский княжич нрава был больно пылкого. Не велел гостью на месте выпороть — и то добро.

— Как звать тебя? — учтиво спросил князь, садясь. — С чем пожаловала?

— Кровяникой люди зовут. — Голос у женщины хрустел, как глиняные черепки под сапогом. — А пожаловала я поглядеть, как родовитые люди живут, чем потчуют, каковы у них дома, каковы платья. На тебя, княже, взглянуть хотелось.

Она отчего-то не садилась, и Любонега, чтобы занять тревожные мгновения, принялась наполнять Кровянике блюдо и чарку. Иноземный боярин из свиты жениха споро зашептал ему на ухо перевод. Оба носили высокие уборы из шелков с самоцветами, и княжна в очередной раз подивилась, как они только головы не роняют от этакой тяжести.

Князь повёл рукой и ответил:

— Ну что ж, увидела. Любо тебе?

— Да-а-а, — проскрипела женщина. — Красиво живёшь. А мне собачье место выделил. Обидел. Нет Яробой Вранович, я хочу за твой стол сесть. Вон местечко вижу, как раз для меня.

Сбросила молодую руку княжны, та только охнула — откуда столько силы в старухе? — и прошла к княжескому столу, где словно выбитый зуб пустовало место княгини.

Подхватились с мест княжьи ближники, похватались кто за что, посерел лицом сам Яробой.

— Сядь, Ратко, — сказал он всё же. — И вы сядьте. Негоже на свадебном пиру гостей обижать. А ты, матушка, не серчай. Вдов я. То жены моей место было. На нём уж десять вёсен никто не сидел.

Молодые дружинники переглянулись, но уселись. Их спроси — вышвырнуть дерзкую вон, и дело с концом. Но их князь не спрашивал. Как она вошла? Миновала частокол и двор, по трём всходам поднялась, ни одного караульного не потревожила. Не нищенка она. Ведающая. Гостя обидеть и без того примета дурная, а прогневить ведающую — ещё хуже. Неизвестно ещё, чья она… Если Белолику или Дождю поклоняется, это дело одно. А если Брану? Или самой Мертвинке? Оттого и осадил ближников, оттого и указал раскрытой ладонью на жёнино место.

Кровяника села, приняла чару из рук невесты. Пригубила, да тут же и сплюнула.

— Дрянью поишь гостей, Яробой Вранович, — проскрипела.

Ратко, горячую голову, только княжий приказ на месте удержал. А Хамза резко поднялся, опрокинув тяжёлый стул, процедил что-то на абирском, недобро сверкая чёрными очами. Так сплюнула Кровяника, что забрызгала жениху шитый золотом рукав. Ох, нехорошо! Разом вскипела кровь у князя, как перед битвой.

— Сакинлеш, пренс, — сказал он по-абирски, прося шехзаде успокоиться, так разборчиво и мягко, как только смог. Только бы внял молодой княжич!

Абирец сощурился, отступил от стола на шаг, что-то сказал — будто каркнул. Его боярин вскочил и, выхватив из-за пояса кривой кинжал, ринулся к женщине.

И вдруг зашёлся в жутком крике. Взбух на его груди парчовый халат, вмиг намок и окрасился в багрянец, порвался, раздираемый вставшими торчком рёбрами. А затем его грудь раскрылась и вывернулась наизнанку, поглотив и халат, и руку, и кинжал. Крик оборвался, и боярин с искажённым от боли лицом пал замертво под ноги своему господину.

Любонега как стояла, так и осела на пол без чувств. Всё было в крови — Хамза, Яробой, стол, пол, яства. На одну только Кровянику не попало ни капельки. Палаты залил грохот стульев и вопли, но княжеский зычный голос перекрыл их: