Пять шагов назад. Ловушка времени

Пролог. Наследство

Бабушки не стало за несколько дней до моей свадьбы... И я ей завидовала, потому что от мысли про этот брак мне хотелось кричать.

Возможно, бабушка тоже просто... не выдержала того, что мой отец потерял семейное состояние, год назад свел счеты с жизнью и оставил нам лишь кучу долгов. Ну а мать... мать нашла для нашей семьи "выход": выдать меня замуж за похотливого, но очень богатого барона, разменявшего пятый десяток.

Как ни странно, у покойной бабушки под матрасом не нашлось больших денег или драгоценностей, которые можно было бы продать, тем самым спасти меня от этого ужасного замужества. Единственное, что было в ее завещании — старые карманные часы, которые стряпчий передал мне в скудном свертке после того, как закончил свою работу.

Я развернула сверток уже дома, когда осталась одна. И едва открыла бронзовую крышку — мне на колени выпала записка, написанная почерком бабушки:

«1) Чтобы отмотать время, переведи стрелки часов назад и нажми на заводную головку.

2) Один час на циферблате — один час перемотки времени.

3) Ты сможешь повернуть время назад пять раз. После этого часы потеряют свою силу на следующие пятьдесят лет.

4) Воспоминания сохранишь только ты и тот, кого ты будешь держать за руку в момент щелчка заводной головки.

5) НИКОГДА не поворачивай стрелки больше, чем на семьдесят два часа назад.

P.S. Они уже идут за тобой.»

Едва я прочитала последнюю сточку, записка вспыхнула в моих руках и за считанные секунды обратилась пеплом!

Глава 1. Обреченная невеста

Утро началось с того, что в мою комнату ворвались чужие запахи — дорогих духов, свежего крахмала и незнакомых женщин, которые чувствовали себя здесь слишком уверенно. Я ещё сидела на краю кровати, босая, в ночной рубашке, когда дверь распахнулась, и в дом вошла новая реальность, купленная бароном Визерблейком за очень хорошие деньги. Никто не спросил, удобно ли мне, готова ли я, хочу ли я хотя бы допить чай, который остыл на прикроватном столике ещё до рассвета.

— Леди Эллен, — сказала самая старшая из мастериц с лёгким поклоном, — Нам нужно начать немедленно, времени не так много.

«Нам», подумала я, поднимаясь на ноги, словно речь шла о совместном проекте, а не о моём собственном теле и моей собственной жизни.

Я позволила им усадить себя перед зеркалом, потому что сопротивляться было бесполезно. Этот день всё равно шёл по чужому сценарию, и я в нём была лишь удобным исполнителем.

Платье вынули из чехла так бережно, словно это было не просто свадебное одеяние, а священная реликвия. Белоснежный шёлк мягко зашуршал, поймав свет из окна, кружево легло волнами, а жемчужная вышивка сверкнула так, что на секунду даже мне стало ясно, почему за такие вещи платят целые состояния. Барон не скупился. Он вообще не привык скупиться, когда покупал то, что считал своим.

— Превосходный выбор, — заметила одна из женщин, — Барон обладает безупречным вкусом.

Я едва заметно усмехнулась, но ничего не сказала. Вкус у барона, возможно, и был безупречным, вот только меня он выбирал так же, как выбирают мебель для нового кабинета — чтобы выглядело достойно и подчёркивало статус.

Корсет затянули плотно, но не жестоко, хотя каждое движение становилось чуть менее свободным, чем раньше. Мне поправляли волосы, укладывали рыжие пряди так, чтобы они выглядели послушно и дорого, а не так, как мне нравилось самой. Я смотрела на своё отражение украдкой, не сразу решаясь встретиться с ним взглядом, словно боялась увидеть там кого-то совсем чужого.

Когда меня, наконец, подвели ближе к зеркалу, я задержала дыхание. Девушка в отражении была высокой, стройной, с длинной шеей и слишком спокойным лицом. Белое платье подчёркивало зелень глаз и делало рыжие волосы почти золотыми, превращая меня в образцовую невесту из чужих фантазий. Я выглядела красиво, безупречно, и от этого внутри поднималась волна горечи, от которой хотелось скривиться.

«Запомни это лицо», сказала я себе. «Это лицо девушки, которую продают с улыбкой».

Мама появилась, когда мастерицы заканчивали последние штрихи. Она вошла с тем особым выражением, которое я знала слишком хорошо — смесь торжества и облегчения. Увидев меня, она всплеснула руками и тут же подошла ближе, будто боялась, что я исчезну, если отведёт взгляд.

— Эллен, ты просто чудо, — защебетала она, — Я всегда знала, что ты будешь такой красивой невестой.

Я молчала, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Мама этого, конечно, не заметила. Она вообще сегодня видела только то, что хотела видеть.

— И главное, — продолжала она с довольной улыбкой, — Ты такая умница. Никаких сцен, никаких глупостей. Ты понимаешь, как это важно для нас всех.

«Для вас», поправила я мысленно. Не для меня.

— Барон — прекрасная партия, — мама понизила голос, словно делилась тайной. — С деньгами, с положением. Я так рада, что ты мне доверилась. Я ведь старалась ради тебя.

Я кивнула, потому что если бы открыла рот, то закричала бы. Или заплакала. Или сказала что-нибудь такое, после чего этот день превратился бы в настоящий скандал, а не в аккуратно упакованную трагедию. Горло сдавило так, что дышать стало трудно, но я стояла и терпела, как терпела весь последний год.

Когда пришло время выходить, меня провели по дому, который всё ещё пытался выглядеть благопристойно. Стены были чистыми, мебель расставлена аккуратно. Но внимательный взгляд заметил бы всё сразу — потёртые края ковров, слишком редко зажигаемые светильники, скромные букеты вместо прежних пышных композиций. Мы ещё держались, но уже на одних воспоминаниях.

У крыльца ждала карета барона, украшенная цветами и лентами, роскошная и вызывающе богатая. Лошади фыркали, кучер сидел прямо, словно это был не просто выезд, а демонстрация успеха. Всё здесь говорило о деньгах, о власти, о том, что теперь моя жизнь принадлежит другому дому.

Мама поцеловала меня в щёку и прошептала что-то об удаче и правильном выборе. Я улыбнулась ей — ровно настолько, насколько позволяли силы. Когда дверь кареты закрылась, я осталась одна, в белом платье, среди чужой роскоши и собственных мыслей, понимая, что назад дороги нет, а впереди — судьба, о которой меня никто не спрашивал.

Храм встретил меня холодом камня и запахом ладана, который щекотал горло и мешал дышать. Высокие своды терялись где-то наверху, а витражи пропускали свет так, что он казался чужим и равнодушным, словно наблюдал за происходящим без малейшего сочувствия. Я шла по центральному проходу медленно, под руку с матерью, чувствуя на себе десятки взглядов, в которых смешались любопытство, зависть и откровенный расчёт.

— Какая красавица, — прошептал кто-то справа, и этот шёпот догнал меня, словно укол.

— Повезло девочке, — отозвался другой голос, — Такого мужа отхватила.

Я не обернулась. Мне казалось, что если я встречусь взглядом с кем-то из гостей, то не выдержу. Колени слегка дрожали, но я шла ровно, считая шаги и цепляясь за это простое действие, как за якорь.

Барон Визерблейк ждал у алтаря. Он был одет безупречно, в тёмный камзол с вышивкой, подчёркивающий его статус и уверенность. Когда я приблизилась, он окинул меня взглядом, неторопливым и оценивающим, словно проверял товар перед окончательной сделкой. В его глазах скользнуло одобрение, и уголки губ дрогнули в самодовольной улыбке.

— Вы выглядите превосходно, моя дорогая, — сказал он негромко, но так, чтобы услышала только я. — Я знал, что не ошибся в выборе.

Я опустила глаза и кивнула, чувствуя, как внутри поднимается волна отвращения, которую приходится удерживать любой ценой. Улыбка далась с трудом, но я всё же заставила себя её изобразить, потому что сегодня от меня ждали именно этого.

Глава 2. Юная вдова

Камера была тёмной, пахла сыростью, камнем и чем-то застарелым, от чего першило в горле. Меня держали в Доме предварительного содержания при Королевской полиции — так это место называли сухо и официально, словно речь шла не о тюрьме, а о гостинице для неудобных людей. На самом деле это был каменный мешок с решёткой вместо двери и узкой лавкой, на которой я сидела уже второй день, обхватив себя руками и стараясь не дрожать слишком заметно.

Свет проникал сюда сквозь маленькое зарешёченное окно под потолком, но даже днём его было слишком мало. Время тянулось медленно и липко, словно само издевалось надо мной, растягивая каждую минуту до бесконечности. Я не знала, утро сейчас или вечер, и лишь по шагам в коридоре могла примерно угадывать, сколько часов прошло с тех пор, как меня сюда привезли.

Я была одна. Совсем одна. И от этого тишина давила сильнее любых криков.

Иногда мне казалось, что если я закрою глаза, то снова услышу собственный крик, тот самый, вырвавшийся у меня в спальне барона. Он до сих пор стоял у меня в ушах, резкий, отчаянный, чужой. Я вспоминала, как слуги ворвались в комнату, как кто-то ахнул, кто-то закричал, а кто-то побледнел так, словно это он только что упал мёртвым на пол.

— Леди… — растерянно сказала одна из горничных тогда, глядя то на меня, то на тело барона.

Я стояла, не в силах пошевелиться, и только смотрела, как они суетятся вокруг, не зная, за что хвататься. Кто-то выбежал за помощью, кто-то пытался привести барона в чувство, хотя было уже слишком поздно. Его лицо оставалось неподвижным, губы посинели, а красная пена медленно стекала по подбородку.

Королевская полиция появилась быстро. Слишком быстро, как мне тогда показалось. В спальню вошли люди в форме, с холодными взглядами и привычкой задавать вопросы так, словно ответы их уже не интересовали. Меня отвели в соседнюю комнату, заперли и оставили под присмотром молчаливого констебля, который не сказал мне ни слова.

Я сидела на стуле, в той же белой сорочке, и чувствовала, как дрожь сотрясает всё тело. Я пыталась что-то объяснить, задать вопросы, но каждый раз натыкалась на каменное молчание. Констебль лишь смотрел в стену, будто меня здесь вовсе не существовало.

Позже пришли горничные. Их лица были бледными, движения — резкими и неловкими. Они отвели меня в будуар и сказали, что у меня есть несколько минут, чтобы привести себя в порядок. Несколько минут на то, чтобы осознать, что я стала вдовой в день собственной свадьбы.

— Поторопитесь, миледи, — сказала одна из них, избегая смотреть мне в глаза.

Я одевалась как во сне, путаясь в пуговицах и шнурках, не понимая, что именно делаю. Белую сорочку сменило тёмное платье, которое оказалось под рукой, волосы собрали наспех, а лицо я умыла холодной водой, не чувствуя её температуры.

Когда меня вывели во двор, там уже ждала полицейская карета с решётками на окнах. Она выглядела чужой и угрожающей среди роскоши поместья, где ещё недавно звучала музыка. Меня посадили внутрь без объяснений, без прощаний, без малейшего намёка на сочувствие. Дверь захлопнулась резко, и в тот момент я впервые по-настоящему поняла, что случилось что-то непоправимое.

Арест был быстрым и унизительным. Меня не выслушали, не утешили, не дали времени прийти в себя. Просто увезли, словно я была опасной вещью, которую нужно убрать подальше.

Теперь я сидела здесь, на холодной лавке, и пыталась не сойти с ума от страха. За два дня ко мне никто не приходил. Никто не задавал вопросов. Никто не объяснял, что будет дальше. Единственным живым существом, с которым я сталкивалась, был охранник.

Дважды в день он открывал решётку, молча ставил на пол миску с каким-то варевом и кусок хлеба, а затем так же молча уходил. Я пыталась заговорить с ним, спросить хоть что-нибудь, но он либо не слышал, либо делал вид, что не слышит. Его шаги в коридоре звучали одинаково равнодушно утром и вечером.

Еда была почти несъедобной, но я заставляла себя есть, потому что понимала: силы мне ещё понадобятся. Руки всё ещё дрожали, мысли путались, а сердце каждый раз замирало, когда где-то за стеной раздавался шум.

Я не понимала, что происходит. Не знала, в чём меня обвиняют, не знала, что ждёт впереди. Я была замужем всего несколько часов, а теперь сидела в камере королевской полиции, одна, напуганная и совершенно потерянная. И хуже всего было то, что тишина здесь оставляла слишком много места для воспоминаний и для страха, который с каждым часом становился только сильнее.

Шаги в коридоре прозвучали неожиданно громко, словно кто-то нарочно шёл медленно, позволяя каждому удару каблука отдаваться у меня в груди. Я вздрогнула и подняла голову, прислушиваясь, хотя сердце уже забилось быстрее, будто заранее знало: сейчас произойдёт что-то важное и страшное. Шаги остановились у самой моей двери, и тишина повисла такая плотная, что её хотелось разорвать криком.

Замок щёлкнул сухо и безразлично. Решётка скрипнула, пропуская внутрь мужчину, которого я раньше никогда не видела, но почему-то сразу поняла — это не простой полицейский. Он вошёл спокойно, уверенно, словно эта камера принадлежала ему не меньше, чем мне, и остановился в паре шагов, внимательно меня разглядывая.

Мужчина был одет строго, без излишней роскоши, но каждая деталь его одежды сидела безупречно. Чёрные волосы были аккуратно уложены. Высокий, с резкими чертами лица и серыми глазами, которые смотрели слишком внимательно, словно пытались заглянуть под кожу.

От его взгляда по спине пробежал холод. Это было странное ощущение, почти физическое, будто воздух в камере стал холоднее и гуще. Он не торопился говорить, и это молчание давило сильнее любых слов.

Он подошёл ближе, не спеша, и остановился в нескольких шагах от меня.

— Леди Визерблейк, — сказал мужчина ровно, спокойно, — Моё имя Николас Битрблейз. Я лейтенант королевской полиции и вхожу в команду, привлечённую к расследованию смерти вашего мужа, барона Гилберта Визерблейка.

Глава 3. Отчаяние

Слова упали между нами тяжёлым грузом. Я вдохнула резко, словно меня ударили в грудь.

— Я… — начала я, но он поднял руку, останавливая меня одним коротким жестом.

— Вы ещё успеете всё сказать, — произнёс он. — Сейчас я говорю.

Я замолчала, сжимая пальцы до боли.

— Считается, что вы отравили барона, — продолжил Николас. — Сделали это вскоре после церемонии, не дожидаясь даже консумации брака. Судя по тому, что яд нашли в остатках вина в графине на столе в спальне — отравили вино, когда остались в комнате одна, ожидая мужа.

От этих слов меня словно окатило ледяной водой. Мне стало дурно, и я почувствовала, как подступает тошнота.

— Мотив, по мнению следствия, очевиден, — сказал он ровно. — Вы становились законной супругой и, следовательно, наследницей значительной части состояния барона.

Он сделал паузу, давая словам впитаться, и я ненавидела его за эту выдержку.

— Также следствию известно о финансовом положении вашей семьи, — добавил он. — Долги, отсутствие приданого, спешка с этим браком. Всё это выглядит… убедительно.

— Это неправда, — прошептала я, чувствуя, как голос дрожит. — Я не делала этого. Я даже не знала…

— Я не утверждаю, что это правда, — перебил он спокойно. — Я говорю о том, как это выглядит.

Он откинулся чуть назад и скрестил руки, продолжая смотреть на меня так, будто я была сложной задачей, а не живым человеком.

— Если дело дойдёт до суда в нынешнем виде, и не появится никаких новых улик, никаких показаний свидетелей, — продолжил Николас. — Вероятность обвинительного приговора крайне высока.

Я почувствовала, как что-то внутри меня обрывается.

— А наказание? — спросила я едва слышно, хотя уже знала ответ.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем раньше, словно решал, стоит ли говорить это прямо.

— Скорее всего, вас признают виновной и повесят, — сказал он наконец.

Эти слова не прозвучали громко. Он не повысил голос и не сделал трагической паузы. Именно поэтому они были такими страшными. Мир вокруг словно покачнулся, и я с трудом удержалась, чтобы не закричать.

— Вы говорите об этом так спокойно, — вырвалось у меня.

— Я привык говорить о фактах, — ответил он. — Эмоции редко помогают разобраться в истине.

Я смотрела на него сквозь слёзы, не понимая, как можно быть таким холодным и одновременно таким внимательным. В его лице не было злорадства, но и жалости тоже не было. Только сосредоточенность и странный, почти хищный интерес.

— У вас будет возможность дать показания, — продолжил Николас. — Но вам следует понимать, насколько серьёзно ваше положение.

Он встал, и его тень на мгновение накрыла меня целиком.

— Подумайте о том, что вы скажете, — добавил он, направляясь к двери. — И о том, кому вы можете доверять.

Решётка снова скрипнула, выпуская его из камеры. Замок щёлкнул, и я осталась одна, оглушённая, раздавленная и с именем Николаса Битрблейза, выжженным у меня в голове.

Тишина навалилась сразу и без предупреждения, словно кто-то набросил на меня тяжёлое мокрое покрывало. Я сидела неподвижно ещё несколько секунд, уставившись в пустоту перед собой, пытаясь осознать сказанные слова, но они расползались в голове, не желая складываться в смысл. Казнь. Петля. Моё имя рядом с убийством, которого я не совершала. Всё это звучало как чужая история, рассказанная слишком спокойно, слишком уверенно, чтобы оказаться неправдой.

Я сжала руки так сильно, что ногти впились в ладони, и только тогда поняла, что плачу. Слёзы текли сами, без рыданий, тихо и стыдно, будто даже здесь, в камере, мне не позволено было быть слабой. Воздуха не хватало, грудь сдавливало, а мысли метались, цепляясь одна за другую, не находя опоры. Я пыталась вспомнить каждую минуту того вечера, каждый жест, каждое слово, но воспоминания распадались, оставляя только тело барона на полу и красную пену из его губ.

— Я не делала этого… — прошептала я в пустоту, и мой голос прозвучал чужим, надломленным, почти детским.

Ответа, разумеется, не последовало.

Я прислонилась спиной к холодной стене и закрыла лицо руками, позволяя себе наконец рыдать по-настоящему, без попыток держаться. Перед глазами вспыхивали обрывки лиц, чужие взгляды, шёпот, холодная уверенность Николаса Битрблейза, когда он говорил о моём будущем так, будто читал сводку погоды. Я не знала, что страшнее — его слова или то, с какой лёгкостью он в них верил.

Когда слёзы немного схлынули, я вдруг почувствовала странную тяжесть в кармане платья. Сначала мне показалось, что это просто складка ткани или кусок подкладки, но пальцы нащупали холодный металл, знакомый до боли. Сердце болезненно дёрнулось, и я замерла, боясь даже дышать.

Медленно, словно это могло спугнуть хрупкую надежду, я достала из кармана старые карманные часы.

Те самые.

Бабушкины.

Я смотрела на них несколько секунд, не веря, что они действительно здесь, что я не оставила их перед арестом, не уронила в спешке, не забыла в будуаре. Видимо, руки сделали это сами, в тот момент, когда меня торопили, подгоняли, почти толкали к выходу. Автоматически, инстинктивно.

— Глупость… — прошептала я, глядя на потёртую бронзовую крышку. — Полная глупость.

Но пальцы всё равно дрожали, когда я открыла часы и увидела знакомый циферблат. Слова, написанные в записке, снова и снова всплывали в памяти. Так, будто я перечитывала их миллион раз, а не увидела всего раз на клочке бумаги, который сгорел, едва я его прочитала.

«1) Чтобы отмотать время, переведи стрелки часов назад и нажми на заводную головку.

2) Один час на циферблате — один час перемотки времени».

А еще…

«5) НИКОГДА не поворачивай стрелки больше, чем на семьдесят два часа назад».

Я судорожно выдохнула, подняла заводную головку и повернула стрелки назад.

Один полный оборот.

Второй.

С каждым движением сердце билось всё быстрее, а в голове нарастал гул, словно где-то глубоко внутри заводился огромный механизм. Я считала обороты, боясь сбиться, боясь остановиться слишком рано или зайти слишком далеко. Шесть полных кругов. Максимум, о котором говорилось в записке.

Глава 4. Решение

Я сидела на краю кровати, сжимая в ладонях бабушкины часы, и всё ещё не могла до конца поверить в произошедшее. Комната была прежней, знакомой до последней царапины на паркете, но я ощущала себя здесь гостьей, вернувшейся из места, куда живыми обычно не возвращаются. Записка существовала. Она не была плодом горя, усталости или воображения. А написанное в ней не было шуткой или фантазиями старческого сознания на пороге смерти. Первые два пункта сработали безупречно и жестоко точно, а значит, всё остальное тоже может быть правдой, нравится мне это или нет.

Я подняла взгляд на зеркало и увидела там себя — живую, дышащую, ещё не сломанную. Рыжие волосы были собраны кое-как, глаза покраснели, но в них уже не было той пустоты, что смотрела на меня из камеры. Я знала, чем закончится свадьба. Знала, как холодно смотрит Николас Битрблейз, когда произносит слово «повесят». Эти воспоминания жгли изнутри, не давая даже мысли о сомнении.

Если время дало мне второй шанс, значит, я обязана была его использовать.

Я поднялась и спрятала часы поглубже, туда, где их не увидит ни одна любопытная служанка. Сердце всё ещё билось неровно, но страх постепенно уступал место злости. Холодной, сосредоточенной, такой, которая заставляет действовать, а не рыдать в подушку. Я больше не собиралась быть послушной фигурой на чужой шахматной доске.

На лестнице я остановилась на секунду, прислушиваясь к голосам снизу. Дом жил своей обычной жизнью, словно завтра не должно было случиться ничего особенного. Где-то звякнула посуда, кто-то прошёл по коридору, и это обыденное спокойствие показалось мне почти издевательством. Я выпрямилась и пошла дальше, чувствуя, как с каждым шагом внутри крепнет решимость.

Мать сидела в гостиной у окна, перебирая бумаги и что-то подсчитывая. Она подняла голову, услышав мои шаги, и тут же улыбнулась, той самой натянутой улыбкой, которую я знала слишком хорошо.

— Эллен, — сказала она с лёгким упрёком, — Тебе стоило бы отдыхать. Завтра важный день.

— Его не будет, — ответила я спокойно и остановилась напротив неё.

Мать моргнула, словно не сразу поняла смысл моих слов.

— Что значит «не будет»? — переспросила она, откладывая бумаги. — Ты плохо себя чувствуешь?

— Я не выйду замуж за барона Визерблейка, — произнесла я чётко. — Помолвку нужно разорвать немедленно.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Мать смотрела на меня так, будто я только что объявила о намерении поджечь дом.

— Ты сейчас шутишь? — медленно спросила она. — Эллен, если это попытка привлечь внимание, то момент выбран крайне неудачно.

— Я не шучу, — сказала я и почувствовала, как дрожат пальцы. — И это не каприз. Я не пойду с ним в храм. Ни завтра, ни когда-либо ещё.

— Ты с ума сошла, — резко сказала она, поднимаясь. — Ты понимаешь, что говоришь?

— Прекрасно понимаю, — ответила я, не отступая. — Если вы попытаетесь меня игнорировать, завтра я устрою скандал прямо перед алтарём. Я не произнесу клятвы.

Лицо матери побледнело, а затем налилось гневом.

— Ты эгоистка, — выпалила она. — Думаешь только о себе, о своих страхах и прихотях. А о роде ты подумала? О нашем имени, которое веками носили с гордостью?

— О том самом имени, которое вы продаёте первому встречному с деньгами? — не удержалась я.

— Барон — достойная партия! — повысила голос мать. — Он спасёт нас от нищеты, от позора, который ты, кажется, готова принять с радостью.

— Если он так хорош, — холодно сказала я, — Выйдите за него сами. По возрасту он вам куда ближе. Хотя, признаюсь, даже для вас он будет староват.

В комнате стало так тихо, что я услышала собственное дыхание. Мать уставилась на меня, не веря своим ушам, и я поняла, что назад дороги больше нет.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать? — голос матери дрожал, но в нём уже звучала не обида, а ярость. — После всего, что я для тебя сделала!

— Вы сделали выбор, — ответила я, чувствуя, как внутри всё натянуто до предела. — И сделали его за меня. Я лишь отказываюсь его принимать.

— Ты обязана! — почти крикнула она. — Обязана спасти семью, если у тебя ещё осталось хоть капля уважения к прошлому нашего рода!

— Прошлое не накормит нас завтра, — сказала я жёстко. — И не оправдает мою жизнь с человеком, которого я боюсь.

Мать резко отвернулась, прошлась по комнате, сжала руки так, что побелели костяшки. Она явно искала новые слова, новые обвинения, и я знала, что они будут болезненными.

— Ты думаешь, я не вижу? — бросила она, снова обернувшись ко мне. — Ты просто не хочешь взрослеть. Хочешь спрятаться, как ребёнок, и пусть кто-то другой решает проблемы.

— Нет, — ответила я тихо, но твёрдо. — Я впервые пытаюсь их решить сама.

— Решить? — усмехнулась она горько. — Ты называешь это решением? Разорвать помолвку за день до свадьбы? Опозорить нас перед всем светом?

— Лучше позор, чем могила, — вырвалось у меня прежде, чем я успела себя остановить.

Мать побледнела.

— Ты несёшь чепуху, — сказала она после паузы. — Истерики не помогут. Завтра ты встанешь, наденешь платье и пойдёшь в храм.

— Нет, — повторила я и сделала шаг к двери. — Я предупредила. Я не стану произносить клятвы. Ни при каких обстоятельствах.

— Эллен! — окликнула она меня. — Ты ещё пожалеешь об этом.

Я обернулась в последний раз.

— Уже пожалела бы, если бы согласилась, — сказала я и вышла, не дожидаясь ответа.

Дверь моей комнаты захлопнулась с глухим стуком, и только тогда я позволила себе прислониться к ней спиной. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в ушах, дыхание сбивалось, а руки дрожали, словно после долгого бега. Я закрыла глаза, пытаясь успокоиться, но внутри не было облегчения, лишь напряжённая, звенящая пустота.

Я знала, что этого может быть недостаточно.

Последние слова из бабушкиной записки всплыли в памяти сами собой, отчётливо и пугающе ясно.

«Они уже идут за тобой».

Глава 5. Не-затишье

Прошло несколько дней после отмены помолвки, и каждый из них тянулся для меня мучительно долго, словно время решило отыграться за тот скачок назад и теперь нарочно замедлялось. Высший свет гудел, шептался, строил догадки и версии, наслаждаясь скандалом так откровенно, что это вызывало отвращение. Я чувствовала эти взгляды даже сквозь стены дома, будто каждая дама в гостиной и каждый лорд в клубе считали своим долгом иметь мнение о моём поступке.

Самым сложным оказалось убедить саму себя, что ничего из того ужаса больше не существует. Не было холодного храма, не было тяжёлой ладони барона на моей талии, не было мерзкого поцелуя у алтаря, от которого хотелось вытереть губы до крови. Не было ночи, полной липкого страха, и тела, рухнувшего на пол с красной пеной у рта. Не было и двух дней в Доме предварительного содержания, пропахшем сыростью, страхом и безысходностью. Всё это осталось по ту сторону времени, но память не спешила подчиняться логике.

Иногда мне казалось, что стоит закрыть глаза, и я снова услышу лязг замка камеры или спокойный, ровный голос Николаса Битрблейза. От этих мыслей меня передёргивало, и я заставляла себя смотреть на солнечный свет за окном, на знакомые стены, на жизнь, которая всё ещё принадлежала мне.

Мать не упускала ни одного шанса напомнить, какую цену, по её мнению, я заставляла нас платить. Она буквально преследовала меня по дому, размахивая перед моим лицом долговыми расписками, словно боевым знаменем.

— Посмотри, — говорила она с надрывом, тыча пальцем в бумаги, — Вот к чему ты нас привела. Это долги твоего отца, Эллен. И теперь их некому покрыть.

— Я знаю, — отвечала я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжималось.

— Нет, ты не знаешь, — резко возражала она. — Ты не понимаешь, что наш дом скоро уйдёт с молотка. Этот дом, где ты выросла. Дом твоих предков. Мы окажемся в какой-нибудь конуре на окраине, если нам вообще повезёт.

Я сжимала кулаки так, что ногти впивались в кожу, но молчала.

— А знаешь, что потом? — продолжала она, не останавливаясь. — Швейная фабрика, долгие часы, грязь, унижение. Вот будущее, которое ты для нас выбрала.

— Я не выбирала смерть, — тихо сказала я, и она резко замолчала.

Мать смотрела на меня несколько секунд, тяжело дыша, словно подбирая новый удар.

— Ты драматизируешь, — наконец бросила она. — Барон обеспечил бы нас всех. Ты обязана была потерпеть.

Я прикусила губу, чувствуя знакомый металлический привкус, но не отступила.

— Я больше никому ничего не обязана, — ответила я и прошла мимо неё, не оглядываясь.

Каждый такой разговор оставлял во мне след, но не ломал. Я знала, что цена моего решения высока, но знала и другое. В той другой версии будущего эта цена была куда страшнее, и я не собиралась платить её снова, даже если весь свет решит, что я сошла с ума.

…А потом наступил еще один день, в который к моему горлу подступила тошнота.

Тем вечером мать ворвалась в дом так, что входная дверь ударилась о стену, а в прихожей что-то жалобно звякнуло. Я как раз спускалась с лестницы и замерла на середине пролёта, сразу почувствовав, как по спине пробежал холодок. Лицо у неё было бледным, глаза блестели лихорадочно, а перчатки она сжимала в руках так, будто собиралась их разорвать.

— Ты даже не представляешь, что творится в городе, — выдохнула она вместо приветствия и сделала шаг ко мне. — Весь свет только об этом и говорит.

— О чём именно? — спросила я, хотя сердце уже неприятно сжалось.

— Барон Визерблейк мёртв, — выпалила она. — Его отравили. Представляешь? Отравили прямо в собственном поместье!

У меня перехватило дыхание, и на мгновение мир перед глазами словно качнулся. Я вцепилась пальцами в перила, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. Значит, это произошло и без меня. В другой версии времени, без свадьбы, без моего присутствия как козла отпущения, но всё равно произошло.

— Говорят, смерть была страшная, — продолжала мать, не замечая моего состояния. — Королевская полиция уже там, слуги шепчутся, а дамы в салонах смакуют подробности.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила я глухо.

Мать резко повернулась ко мне, и её взгляд стал колючим.

— Затем, что ты должна понимать, какую глупость совершила, — сказала она с нажимом. — Если бы ты тогда не струсила и вышла за него замуж, сейчас всё было бы иначе.

Я медленно спустилась с последней ступеньки и встала напротив неё.

— Иначе — это как? — спросила я, уже зная ответ.

— Ты была бы богатой молодой вдовой, — произнесла она почти с восхищением. — С состоянием, домами, влиянием. Все долги были бы закрыты. Мы были бы спасены.

Что-то во мне щёлкнуло, резко и болезненно, как та самая заводная головка часов. Я почувствовала, как кровь прилила к лицу, а спокойствие, за которое я так цеплялась, рассыпалось в прах.

— И скорее всего, меня бы заподозрили в том, что это я его убила, и повесили бы! — выкрикнула я.

Слова прозвучали слишком громко, слишком резко, и в комнате повисла тяжёлая тишина. Мать уставилась на меня так, будто я ударила её по лицу. Несколько секунд она молчала, явно не зная, что ответить.

— Ты… — начала она и осеклась. — Ты говоришь ужасные вещи.

— Я говорю правду. При таких обстоятельствах молодая жена из обнищавшего графского рода, с кучей долгов, и получающая огромное наследство после скорой смерти старого мужа, была бы первой подозреваемой, — сказала я уже тише, но с той же яростью. — И я не собираюсь делать вид, что это всего лишь фантазии.

Я развернулась и пошла к лестнице, чувствуя, как дрожат ноги. За спиной раздался резкий вдох, а затем голос матери, снова набравший силу.

— Ты неблагодарная! — крикнула она мне вслед. — Ты думаешь только о себе! Ты погубила нас всех своим упрямством!

Я поднималась всё быстрее, почти бегом, слыша за спиной её обвинения, которые сыпались одно за другим. Каждое слово било, но я больше не останавливалась. Добравшись до своей комнаты, я захлопнула дверь и заперла её на замок, прислонившись спиной к холодному дереву.

Глава 6. Давние незнакомцы

Прошло ещё несколько дней, и я почти начала верить, что буря немного утихла. Скандал больше не был свежей новостью, мать устала повторять одни и те же упрёки, а я научилась жить с постоянным ощущением тревоги, словно с неудобной, но привычной одеждой.

Ровно до того момента, как мать поднялась ко мне в комнату с таким лицом, от которого у меня сразу похолодели пальцы.

— Эллен, — сказала мать напряжённо, — К тебе пришёл следователь королевской полиции. Он ждёт в гостиной. Спускайся немедленно.

На мгновение мне показалось, что воздух в комнате стал слишком плотным.

Следователь.

Королевская полиция.

Слова сложились в цепочку, от которой внутри всё сжалось. Я медленно кивнула, стараясь не выдать волнения, и поднялась с кресла, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

Я спускалась по лестнице осторожно, почти бесшумно, и с каждым шагом меня накрывало странное, липкое ощущение дежавю.

Гостиная встретила меня прохладой и запахом старой мебели. У окна, спиной к свету, стоял мужчина в тёмном сюртуке. Он обернулся, услышав мои шаги.

Это был он.

Николас Битрблейз.

Я узнала его мгновенно, несмотря на другой свет, другую обстановку, другое время. Те же чёрные волосы, та же выправка, тот же спокойный, цепкий взгляд серых глаз. На долю секунды мне показалось, что я снова сижу в камере, а между нами — холодная лавка и ожидаемый приговор, произнесённый ровным голосом.

Я остановилась, заставив себя дышать ровно, но взгляд всё же выдал меня. Я заметила это по тому, как он чуть прищурился, словно подметил нечто важное.

— Леди Мидентон, — произнёс он и слегка склонил голову. — Благодарю, что спустились.

— Вы хотели меня видеть? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Да, — ответил он. — Я лейтенант королевской полиции Николас Битрблейз. Пришёл поговорить с вами в связи с расследованием смерти барона Гилберта Визерблейка.

Мать, стоявшая у двери, нервно сжала руки.

— Я оставлю вас, — сказала она поспешно. — Думаю, вам нужно поговорить наедине.

Когда дверь за ней закрылась, тишина стала особенно ощутимой. Николас указал на кресло напротив.

— Прошу, присядьте.

Я села, сложив руки на коленях, и почувствовала, как он внимательно изучает каждое моё движение.

— Как вам уже известно, — начал он без лишних вступлений. — Барон Визерблейк был отравлен. Обстоятельства его смерти вызывают множество вопросов.

— Мне очень жаль это слышать, — сказала я. — Хотя мы и разорвали помолвку.

— Именно поэтому вы и представляете интерес для следствия, — спокойно заметил он. — Помолвка была разорвана за день до свадьбы. А через несколько дней барон был убит. Согласитесь, это выглядит… необычно.

— Я ничего не знаю об этом убийстве, — ответила я твёрдо. — И к нему не имею никакого отношения.

— Тогда, возможно, вы объясните, — продолжил он, — По какой причине вы разорвали помолвку так внезапно?

Я на мгновение задержала дыхание, подбирая слова.

— Потому что меня к этому браку принуждали, — сказала я. — Моя мать считала его единственным выходом для нашей семьи. А мне едва исполнилось двадцать два, и я не хотела выходить замуж за мужчину, которому пятьдесят шесть.

Николас не перебил, но его взгляд стал внимательнее.

— Это всё? — спросил он.

— Да, — ответила я.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд, и мне показалось, что между нами натянулась тонкая, почти невидимая нить. Мне стало страшно от мысли, что он чувствует мою недосказанность, хотя я не произнесла ни слова лжи.

— Благодарю за откровенность, леди Мидентон, — наконец сказал он. — Но, боюсь, у меня к вам ещё есть вопросы.

Николас не спешил. Он задал следующий вопрос так же спокойно, как и предыдущие, словно у нас впереди было бесконечно много времени, а каждое слово он аккуратно взвешивал прежде, чем отпустить.

— За то время, что вы были помолвлены, — сказал он, — Вы не замечали ничего странного в поведении барона? Разговоров, визитов, писем, которые могли бы показаться вам необычными?

Я покачала головой, стараясь удерживать его взгляд, хотя это давалось с трудом.

— Нет. Он редко со мной говорил вообще, — ответила я. — В основном обсуждал со мной платья, украшения и то, как я должна выглядеть на приёмах.

Уголок его губ едва заметно дрогнул, но выражение лица осталось прежним.

— Возможно, вы слышали о его конфликтах? — продолжил он. — Врагах, деловых спорах, людях, которые могли желать ему смерти.

— Я не была посвящена в его дела, — сказала я честно. — Для него я была не собеседницей. Скорее… покупкой.

Я почти физически ощутила, как это слово повисло между нами. Николас несколько секунд молчал, внимательно глядя на меня, словно сверяя услышанное с каким-то внутренним списком.

— Он не делился с вами ничем важным? — уточнил он.

— Нет, — повторила я. — Я была для него красивым статусным аксессуаром. Не более.

Он откинулся на спинку кресла и сделал короткую пометку в блокноте. Перо тихо заскрипело, и этот звук почему-то показался мне особенно громким.

— Благодарю, леди Мидентон, — сказал он, поднимаясь. — Пока у меня нет к вам больше вопросов.

— Пока? — не удержалась я.

Он посмотрел на меня прямо, без улыбки.

— Следствие редко ограничивается одной беседой. Особенно когда речь идет о подобных делах, — ответил он спокойно. — Прошу вас быть на связи и не покидать город без уведомления.

Я кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Николас направился к выходу, но у самой двери на мгновение остановился и обернулся. Его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем требовалось вежливостью, и мне снова показалось, что он видит больше, чем я говорю.

— Если вы что-то вспомните, — сказал он. — Даже если вам покажется это незначительным, сообщите мне.

— Обязательно, — ответила я.

Дверь закрылась за ним мягко, почти бесшумно, и гостиная снова погрузилась в тишину. Я осталась сидеть, не сразу осознав, что разговор закончился. Только спустя несколько секунд я позволила себе выдохнуть и опустить плечи.

Глава 7. Оставленные вопросы

После всего, что произошло, этот вопрос не давал мне покоя ни днём, ни ночью. Откуда у бабушки взялись эти часы? Были ли они с ней всегда, ещё тогда, когда наш род не знал ни долгов, ни унизительных визитов кредиторов, ни шёпота за спиной? Или же она получила их позже, уже понимая, что времени у неё остаётся меньше, чем тайн, и потому прятала до последнего, а после смерти оставила мне — единственной внучке?

Я снова и снова прокручивала в памяти её руки. Тонкие, сухие, с выступающими венами, всегда пахнущие лавандой и старой бумагой. Я не помнила, чтобы видела у неё эти часы при жизни. Ни разу. А ведь я была наблюдательной девочкой, особенно когда дело касалось бабушки. Она казалась мне тогда самой умной женщиной на свете, почти волшебницей, только без показных фокусов. И теперь мысль о том, что она могла пользоваться этими часами и поворачивать время назад пятьдесят лет назад, не отпускала меня, будто заноза под кожей.

Я стояла у окна, когда услышала резкие шаги в коридоре. Дверь распахнулась без стука, и мать вошла в комнату, сжимая в руке перчатки так, словно они были виноваты во всех наших бедах.

— Прекрасные новости, — сказала она с тем особым выражением лица, которое всегда предвещало бурю. — Сегодня мне пришлось рассчитать последних двух слуг.

Я медленно обернулась, хотя внутри уже всё сжалось.

— Мы больше не можем им платить, — продолжила она, повышая голос. — Представляешь? Дом графского рода, и ни одного слуги.

Она сделала шаг ко мне, почти ткнув перчатками мне в грудь.

— Если бы ты тогда не заупрямилась, если бы вышла за барона Визерблейка, — её голос дрогнул от злости, — этого бы не случилось. Он бы спас наше положение. Спас дом. Спас имя.

Я молчала, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Так что с этого дня, — отчеканила она. — Готовить и прибираться будешь ты сама. Видимо, тебе полезно узнать, как живут те, кто не смеет перечить судьбе.

Я ничего не ответила. Не потому, что мне нечего было сказать, а потому, что любое слово превратилось бы в новый виток скандала. Я просто опустила взгляд, разжала кулаки и, не оглядываясь, вышла из комнаты.

Решение пришло не сразу, но было неизбежным. Если ответы и существовали, искать их следовало в комнате бабушки. В той самой части дома, куда мать заходила всё реже, словно боялась столкнуться с воспоминаниями о временах, когда мы ещё были полноценной семьёй.

Дом медленно умирал. Он не был развалиной, стены всё ещё стояли крепко, но трещины под потолком, потускневшие ковры и скрипящие ступени выдавали правду. После разорения рода и смерти отца заботиться о поместье стало некому, а мать делала вид, что не замечает первых признаков увядания. Я же замечала всё.

Ночью, когда мать уснула и дом наконец затих, я зажгла газовую лампу и осторожно вышла в коридор. Пламя дрожало, отбрасывая длинные тени, и мне казалось, что стены смотрят на меня с немым укором. Я шла медленно, стараясь не шуметь, хотя знала, что мать спит крепко, особенно после очередного дня жалоб и упрёков.

Дверь в бабушкину комнату поддалась не сразу. Замок тихо щёлкнул, и я проскользнула внутрь, прикрыв её за собой. Сердце колотилось слишком громко, но я всё же повернула ключ и заперла дверь.

Только тогда я позволила себе выдохнуть, оставшись наедине с тишиной и запахом прошлого.

Я медленно обошла комнату, стараясь не упустить ни одной мелочи. Газовая лампа тихо потрескивала, освещая знакомые, но странно обезличенные предметы. Здесь не чувствовалось присутствия человека, прожившего долгую жизнь. Скорее, это напоминало временное убежище, где останавливаются ненадолго и не пускают корни.

Кровать была аккуратно заправлена, без покрывал и подушек с кружевами. Простой деревянный каркас, скромное бельё, ни одной лишней детали. Шкаф оказался почти пустым. Несколько платьев, потёртых и вышедших из моды. Пара тёмных накидок и старое пальто. Даже обуви было всего две пары, обе аккуратно вычищенные.

— Как будто ты заранее знала, что уйдёшь, — прошептала я, сама не заметив, как заговорила вслух.

Письменный стол разочаровал сильнее всего. Я ожидала тайников, писем, дневников, хоть чего-то, что дало бы зацепку. Но в ящиках лежали только чистые листы бумаги, старые перья и пузырёк с засохшими чернилами. Ни одной записи. Ни одного намёка. Комод тоже оказался почти пустым, словно бабушка намеренно избавилась от всего лишнего задолго до смерти.

Я уже собиралась закрыть последний ящик, когда заметила, что дно кажется чуть выше обычного. Под старыми ночными сорочками, аккуратно сложенными и пахнущими тем самым лавандовым мылом, лежал небольшой футляр. Тёмный, потёртый, с облупившейся застёжкой. Сердце пропустило удар, и я осторожно достала его, боясь спугнуть хрупкое ощущение находки.

Футляр открылся с тихим щелчком. Внутри лежал даггеротип. Маленький, потемневший от времени, но всё ещё различимый. Я поднесла его ближе к свету и задержала дыхание.

На снимке были двое. Молодая девушка с мягким взглядом и чуть упрямо сжатыми губами. Я узнала бабушку сразу, хотя никогда не видела её такой. Юной. Живой. Рядом с ней стоял мужчина, тоже молодой, с уверенной осанкой и внимательным взглядом. Он смотрел не в объектив, а на неё, словно весь мир в тот момент заключался только в этой девушке.

— Кто ты? — тихо спросила я, глядя на незнакомца.

Мысль пришла сама собой, болезненно ясная. Неужели это была её большая любовь? Та самая, с которой она не осталась, но которую пронесла через всю жизнь, не позволяя себе ни жалоб, ни признаний. Я вдруг поняла, почему в её комнате было так пусто. Возможно, всё самое важное она давно унесла с собой, оставив лишь то, что нельзя было забрать.

Я долго смотрела на снимок, пока глаза не начали щипать. Потом осторожно закрыла футляр и прижала его к груди. Если дом действительно уйдёт с молотка, новые хозяева вряд ли станут разбираться в чужих воспоминаниях. Этот даггеротип оказался бы на свалке вместе с ветхими шторами и старыми книгами.

Глава 8. Визитер

После того как мать рассчитала последних слуг, на меня внезапно навалилось слишком много нового. Теперь я сама ходила на рынок, таскала корзины и торговалась за каждую монету. Мать сопровождала это нескончаемыми причитаниями о позоре для рода и утраченной чести. Я молчала, потому что устала спорить и оправдываться.

В тот день я возвращалась домой с тяжёлой корзиной в руках. Пальцы ныли, а плечо ломило. Я уже мечтала поставить покупки на стол и перевести дыхание. Но, войдя в дом, услышала голоса из гостиной и замерла.

В комнате сидели двое джентльменов. Опрятные, в строгих камзлах, с вежливыми, холодными лицами. Мать стояла перед ними, стараясь держать осанку. Она улыбалась, но эта улыбка выглядела натянутой, словно маска. Я знала её слишком хорошо, чтобы не заметить напряжения.

Один из мужчин привлёк моё внимание сразу. Его лицо показалось мне знакомым, почти болезненно знакомым. Я задержала на нём взгляд дольше, чем следовало. Высокий лоб, резкие скулы, внимательные глаза. Я никак не могла вспомнить, где его видела. Это раздражало и тревожило одновременно.

Мужчины поднялись, поблагодарили мать за приём и направились к выходу. Они прошли мимо меня, даже не удостоив взглядом. Я отступила к стене, прижимая корзину к юбке. Дверь закрылась за ними с глухим стуком, и в доме сразу стало тише.

— Кто это был? — спросила я, стараясь говорить ровно.

Мать резко повернулась ко мне. В её глазах плескалась злость, которую она больше не собиралась скрывать.

— Возможные покупатели нашего дома, — процедила она. — Люди с деньгами и без лишних сантиментов.

Она подошла ближе, и её голос стал тише, но от этого только ядовитее.

— И всего этого можно было избежать, если бы ты сделала то, что от тебя требовалось. Просто вышла замуж за барона.

Я сжала губы, чувствуя, как внутри поднимается привычная волна гнева. Но сил на новый скандал у меня уже не было. Я молча прошла мимо неё и направилась на кухню. Корзина показалась вдруг вдвое тяжелее.

На кухне было прохладно и пахло сыростью. Я поставила покупки на стол и начала разбирать их. Хлеб, корнеплоды, немного мяса, скромный набор специй. Всё выглядело слишком обыденно для осознания того, что дом скоро может стать чужим.

Я складывала продукты в кладовую, механически выполняя знакомые движения. Мысль о продаже особняка вдруг стала пугающе реальной. Не абстрактной угрозой, а почти свершившимся фактом. Эти мужчины видели дом не как место нашей жизни, а как товар.

Я закрыла дверь кладовой и прислонилась к ней спиной. Сердце сжалось, и на мгновение стало трудно дышать. Я вспомнила бабушкину комнату, пустую и тихую. Всё это могло исчезнуть очень скоро.

Я заставила себя выпрямиться и повернулась к плите. Нужно было готовить ужин. Обычные действия помогали не думать. Я зажгла огонь, достала кастрюлю и начала нарезать овощи. Нож стучал по доске, отмеряя время лучше любых часов.

Пока вода закипала, я ловила себя на том, что снова и снова думаю о знакомом лице одного из гостей. Где я могла его видеть? Почему от этого взгляда по спине пробежал холодок? Я отмахнулась от мыслей, решив, что это просто усталость и нервы.

Я помешивала суп, стараясь сосредоточиться на запахах и звуках. Вечер должен был быть обычным. По крайней мере, я отчаянно хотела в это верить.

Закончив с готовкой, я ещё долго не могла усидеть на месте. Казалось, если остановлюсь, мысли снова сомкнутся вокруг горла. Я вытерла стол, расставила посуду, подмела пол. Потом без нужды протёрла подоконник и поправила занавески. Дом отвечал глухой тишиной, в которой каждое движение звучало слишком отчётливо.

Образ того мужчины не отпускал. Его лицо снова и снова вставало перед глазами. Я вспоминала линию его подбородка, спокойный взгляд, уверенную осанку. Он не смотрел на меня, но будто чувствовал моё присутствие. От этого воспоминания по коже пробегал неприятный холод.

Я пыталась убедить себя, что это пустяки. Просто усталость, просто совпадение. Но внутри что-то упрямо не соглашалось. Мысль крутилась на грани сознания, не оформляясь до конца. Я ходила из комнаты в комнату, словно надеялась наткнуться на ответ в пыли и полумраке.

И вдруг в голове что-то щёлкнуло. Резко, почти болезненно. Я остановилась посреди коридора, прижав ладонь к груди. Сердце забилось быстрее, словно уже знало то, что я ещё боялась признать.

Я сорвалась с места и почти бегом поднялась по лестнице. Ступени скрипели под ногами, но я не замедлялась. Влетев в свою комнату, я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Несколько секунд я просто дышала, пытаясь унять дрожь.

Подойдя к столу, я выдвинула ящик и достала футляр. Пальцы дрожали так сильно, что я едва не уронила его. Кожа на крышке была потёртой, тёплой от прикосновений. Я знала этот футляр уже наизусть, но сейчас он казался чужим.

Я открыла его и вынула даггеротип. Металл холодил ладонь. Я задержала дыхание и посмотрела на изображение. Юная бабушка смотрела с фотографии спокойно и немного печально. Её рука лежала на рукаве мужчины рядом.

Я перевела взгляд на его лицо. И всё внутри меня оборвалось.

Это был он.

Тот самый мужчина, который сегодня стоял в нашей гостиной. Те же черты, тот же взгляд, та же уверенная линия губ. Никакой разницы. Ни морщины, ни тени времени. Словно между этим изображением и сегодняшним днём не пролегло десятилетий.

Я опустилась на край кровати, сжимая даггеротип в руках. Мысли путались, цеплялись друг за друга. Бабушка состарилась, болела и умерла. Я видела её последние годы. А он остался прежним. Таким же самым.

— Этого не может быть, — прошептала я, но слова прозвучали пусто.

Комната вдруг показалась тесной. Воздух стал густым, тяжёлым. Я снова посмотрела на изображение, словно надеялась, что оно изменится. Но лицо мужчины оставалось тем же, слишком живым для старой фотографии.

Я вспомнила бабушкины часы, её странную записку, обрывки намёков, которые раньше казались бессмыслицей. Всё медленно, пугающе складывалось в одну картину. И от этого понимания становилось по-настоящему страшно.

Глава 9. Имена

Мысль о том мужчине не отпускала меня ни на минуту. Она жила где-то под кожей, зудела, мешала дышать и не давала сосредоточиться ни на одном деле. Его лицо всплывало перед глазами снова и снова, спокойное, внимательное, слишком живое для того, кто должен был постареть вместе с моей бабушкой.

Я довольно быстро поняла, что расспрашивать мать бесполезно. В лучшем случае она отмахнётся, в худшем — начнёт подозревать меня в очередных «глупостях» и «истериях». Любой разговор с ней теперь легко превращался в скандал, а мне было важно не привлечь лишнего внимания.

Поэтому я дождалась ночи.

Дом погрузился в ту особенную тишину, которая бывает только глубокой ночью. Половицы больше не скрипели от шагов, часы в гостиной тикали глухо и лениво, а ветер осторожно шуршал в старых рамах. Я лежала в постели, считая удары сердца, пока не убедилась, что мать спит крепко.

Потом осторожно встала, накинула тёмную шаль и вышла в коридор.

Рабочий кабинет находился в конце коридора, за тяжёлой дверью. Когда-то он принадлежал отцу, и я до сих пор чувствовала там его присутствие. Теперь же мать устроила там своё царство бумаг, счетов и отцовских долгов, тщетно пытаясь что-то сделать с делами семьи, которые летели в пропасть.

Я задержала дыхание и взялась за ручку. Дверь открылась без звука, словно сама решила мне помочь. Внутри пахло пылью, бумагой и старым деревом, знакомо и немного тоскливо.

Я закрыла дверь и повернула ключ.

Сердце колотилось так громко, что мне казалось, его слышно во всём доме. Я подошла к письменному столу и медленно выдвинула верхний ящик. Внутри лежали аккуратные стопки писем, счета, расписки, перевязанные бечёвкой.

Я перебирала их осторожно, стараясь не нарушить порядок. Мать была болезненно внимательна к своим записям, и любая мелочь могла вызвать подозрения. Несколько раз мне попадались бумаги с крупными суммами и печатями, от которых внутри всё сжималось.

Наконец я нашла то, что искала.

Тонкая тетрадь в кожаном переплёте лежала почти на самом дне. В ней были записи о визитах, датах, именах и адресах. Я пролистала несколько страниц, пока не наткнулась на сегодняшнюю дату.

Вильям Дорд.

Чарльз Эбстер.

Эти два имени стояли рядом, написанные аккуратным, немного угловатым почерком матери. Рядом были адреса, краткие пометки и приписка о «возможном интересе к покупке».

Я наклонилась ближе, чувствуя, как по спине пробежал холод. Достала из кармана сложенный листок и карандаш, который заранее приготовила. Рука слегка дрожала, но я заставила себя переписать всё аккуратно, без ошибок. Имена, улицы, номера домов — каждую деталь я выводила медленно, словно от этого зависела моя жизнь.

Лампа отбрасывала неровные тени на стены. Мне всё время казалось, что за дверью послышались шаги, и я замирала, прислушиваясь. Тишина каждый раз возвращалась, но напряжение не отпускало.

Листок с именами я спрятала во внутренний карман платья и прижала ладонью, словно он мог исчезнуть. Мысли метались, цепляясь друг за друга, и каждая вела к одному и тому же лицу, не знающему возраста.

Я уже собиралась закрыть тетрадь и вернуть её на место, когда взгляд зацепился за несколько строк на соседних страницах. Они будто сами притянули меня, не давая отвести глаза. Я медленно перечитала записи, сначала не понимая, что именно меня насторожило, а потом ощутила, как внутри холодеет.

Эти имена встречались не впервые.

Я перелистнула несколько страниц назад, потом ещё. И ещё. Оказалось, что эти двое джентльменов появлялись в записях матери уже не одну неделю. Даты повторялись с неприятной регулярностью. Предложения о покупке дома фиксировались аккуратно, с пометками о суммах и условиях.

Я сглотнула.

Раньше суммы были выше. Существенно выше. Мать отмечала их с осторожным оптимизмом и приписывала сбоку: «пока рано», «возможно, не понадобится». В те дни она ещё была уверена, что помолвка с бароном спасёт положение. Что наш дом удастся удержать, прикрыв трещины чужими деньгами.

Теперь же всё изменилось.

Последняя запись была сделана совсем недавно. Предложение стало ниже, торопливее, будто покупатели почуяли слабину. И, что хуже всего, они пришли первыми, не дожидаясь других. Словно боялись опоздать.

Я закрыла глаза на секунду, стараясь собраться с мыслями. Это уже не походило на обычную сделку. Слишком настойчиво, слишком вовремя. И слишком странно, учитывая лицо одного из этих мужчин.

Я снова вспомнила даггеротип. Молодая бабушка и мужчина рядом с ней. Его рука, его взгляд, его уверенная поза. И тот же самый человек, стоящий в нашей гостиной десятилетия спустя, без малейших следов времени.

— Зачем тебе этот дом? — прошептала я в пустоту кабинета.

Ответа, конечно, не последовало. Только тишина и запах старых бумаг. Я почувствовала, как внутри поднимается тревога, густая и липкая. Если дело было не в деньгах и не в сантиментах, значит, в этих стенах скрывалось нечто другое. Что-то, ради чего стоило ждать годами и появиться именно сейчас.

Может быть, бабушка знала. Может быть, именно поэтому в её комнате почти не осталось личных вещей. Словно она намеренно не оставила следов, кроме часов и одной-единственной фотографии.

Я резко выдохнула и закрыла тетрадь. Руки дрожали сильнее, чем раньше. Мне вдруг стало ясно, что я лезу в историю, которая началась задолго до моего рождения. И, возможно, ещё не закончилась.

Аккуратно вернула записи на место, проверила, что всё лежит так же, как было. Коридор встретил меня темнотой и тишиной, от которой хотелось ускорить шаг. Шла к своей комнате почти на цыпочках, постоянно оглядываясь. Казалось, дом смотрит на меня иначе, чем раньше. Стены больше не были просто стенами, а окна — просто окнами. В каждом углу чудилось скрытое присутствие.

Заперев дверь своей комнаты, я прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Сердце колотилось так, будто я только что бежала. В голове крутились имена, даты и один неизменный образ — мужчина, которому было не положено оставаться молодым.

Глава 10. Слежка

Я решила не тянуть дальше и действовать, пока страх не притупил решимость. Мысли о Чарльзе Эбстере не давали мне покоя, словно в голове застряла заноза. Адреса, переписанные дрожащей рукой, лежали в кармане и будто жгли. Я понимала, что любая промедление играет не на моей стороне.

Уже на следующий день я вышла из особняка, стараясь не шуметь, и аккуратно притворила дверь. Улица встретила меня прохладным вечерним воздухом и редкими фонарями, которые зажигали один за другим. Я шла быстро, но не торопливо, выбирая маршрут, где можно затеряться среди прохожих. Мне не хотелось, чтобы кто-то запомнил мое лицо или походку. Мысль о том, что мужчины могут меня узнать, неприятно щекотала нервы.

Адрес Вильяма Дорда находился в районе, где землю под постройку покупали люди с деньгами. Дома там стояли ровными рядами, фасады выглядели ухоженными, а окна светились теплым желтым светом. Я замедлила шаг, когда увидела нужный дом, и сделала вид, что просто прогуливаюсь. Сердце билось слишком громко, и я боялась, что его услышат.

Неподалеку располагался аккуратный уличный прилавок, где торговали выпечкой и горячими напитками. Оттуда тянуло сладким запахом теста и корицы. Я подошла ближе, словно меня привлек аромат, и сделала вид, что разглядываю пироги. Продавщица оказалась женщиной средних лет с живыми глазами и охотно улыбнулась.

— Добрый вечер, леди, — сказала она, перекладывая корзину с булочками. — Что-нибудь подсказать?

— Я здесь недавно, — ответила я, стараясь говорить непринужденно. — Район такой ухоженный, сразу бросается в глаза.

— О, это правда, — с гордостью кивнула она. — Тут теперь живут состоятельные люди.

Я чуть наклонила голову в сторону нужного дома, будто случайно.

— А этот дом, — произнесла я, — Выглядит особенно новым. Хозяин, должно быть, недавно переехал? Какой-нибудь аристократ?

— Аристократ? — хмыкнула она, затем махнула рукой. — Да нет, купец.

Я сделала вид, что удивлена, и позволила себе легкую улыбку.

— Купец? Значит, дела у него идут хорошо.

— Еще бы, — оживилась продавщица. — Говорят, он вкладывается в недвижимость. Покупает дома, земли. Умный человек.

Я поблагодарила ее и купила маленький пирог, чтобы разговор выглядел естественно. Отойдя чуть в сторону, я потихоньку жевала выпечку и смотрела на дом. В окнах горел свет, но силуэты не были видны. Я пыталась представить Вильяма Дорда за этими стенами и понять, какую роль он играет. Мысль о том, что именно он может быть тем, кто оплатит покупку нашего особняка, казалась все более правдоподобной.

Если Дорд — деньги, тогда кто Чарльз Эбстер? Все это не складывалось в простую картину. Я ощущала, как тревога снова поднимается внутри, но вместе с ней росло и странное возбуждение. Я наконец-то двигалась вперед, а не сидела в ожидании чужих решений.

Я отошла дальше по улице, делая вид, что ищу дорогу, и еще раз оглянулась на дом Дорда. В голове возникла новая мысль: если он купец и инвестор, значит, у него должны быть причины для такого союза с Эбстером. И вряд ли эти причины были безобидными.

Я еще долго крутилась возле дома Вильяма Дорда, делая вид, что просто прогуливаюсь без цели. Тени здесь ложились удачно, фонари стояли далеко друг от друга. Я пряталась за деревьями, колоннами, чужими калитками, ощущая себя нелепо и одновременно собранно. Сердце постепенно успокаивалось, дыхание выравнивалось, внимание обострялось до болезненной четкости.

В одном из окон на втором этаже мелькнул свет, затем появилась фигура мужчины. Я замерла, прижалась к холодной каменной ограде и затаила дыхание. Несколько мгновений я рассматривала силуэт, пока не поняла очевидное. Это был один из тех, кого я видела сегодня в гостиной. Но не он. Не мужчина с даггеротипа.

Черты лица угадывались плохо, но ощущение было точным и уверенным. Этот человек выглядел обычным, живым, подверженным времени. Его движения были резкими, чуть суетливыми, совсем не такими спокойными. Я отступила глубже в тень, позволив себе тихий выдох. Значит, Вильям Дорд — не тот, кого я искала.

Я не стала задерживаться дольше. Слишком велик был риск, что меня заметят. К тому же в голове настойчиво звенело имя Чарльза Эбстера. Я поправила плащ и направилась прочь, чувствуя, как город постепенно меняется. К тому времени уже совсем стемнело.

Центральные улицы встретили меня шумом экипажей, голосами прохожих и ярким светом витрин. Здесь было легче затеряться, но сложнее сосредоточиться. Я шла уверенно, стараясь не оглядываться слишком часто.

Адрес Чарльза Эбстера оказался совсем иным. Это был дорогой квартирный дом с массивной дверью и ухоженным фасадом. Камень здесь выглядел старым, но крепким, словно дом строили на века. Я остановилась напротив и внимательно осмотрелась. В окнах горел мягкий свет, за шторами угадывалась чужая жизнь.

Я размышляла, как подобраться ближе и при этом не привлечь внимания. Подглядывать с улицы было бессмысленно. Нужно было рискнуть. Я дождалась, пока из дома выйдет пара жильцов, и тихо проскользнула внутрь. Дверь закрылась за мной почти беззвучно.

Внутри пахло воском, старым деревом и чем-то металлическим. Я прошла к лестнице и начала рассматривать таблички с номерами квартир. Сердце снова ускорилось, но я заставила себя двигаться спокойно. Четвертый этаж. Имя Чарльза Эбстера значилось четко и аккуратно, словно его наносили недавно.

Я сделала шаг назад, собираясь уйти, и в этот момент услышала шаги сверху. Кто-то спускался с пятого этажа. Я резко развернулась и почти побежала вниз, сдерживая дыхание. Мысли путались, пальцы дрожали, но я не остановилась, пока не оказалась на улице.

Ночной воздух показался ледяным. Я свернула за угол и прижалась к стене, стараясь слиться с тенью. Сердце колотилось так сильно, что мне казалось, его слышно на всю улицу. Я закрыла глаза на мгновение, убеждая себя успокоиться.

— Какая интересная неожиданная встреча, — произнес голос прямо у меня за спиной.

Глава 11. Обвинение

Николас стоял слишком близко, и это раздражало сильнее самого вопроса. Фонарь над его плечом отбрасывал резкую тень, делая лицо строже и холоднее.

— Леди Эллен, — произнёс он ровно, без тени улыбки. — Вы только что вышли из дома Чарльза Эбстера.

Я сжала пальцы под плащом и заставила себя не отступать. Бежать было бессмысленно, оправдываться поспешно — глупо. Я подняла подбородок и посмотрела ему прямо в глаза.

— И вы решили, что я обязана отчитываться перед вами о каждом своём шаге? — спокойно спросила я.

Он чуть прищурился, будто отметил про себя выбранный мной тон.

— Я решил, что обязан задать вопросы, — ответил он. — Особенно когда речь идёт о человеке, проходящем по делу об убийстве.

Сердце неприятно кольнуло, но я не позволила этому отразиться на лице.

— Убийстве? — переспросила я, чуть нахмурившись. — Вы уверены, что не путаете меня с кем-то ещё?

— Не путаю, — отрезал Николас. — Чарльз Эбстер фигурирует в материалах расследования как потенциальный подозреваемый.

Я медленно вдохнула, будто обдумывая услышанное. Это было наполовину правдой, наполовину ловушкой. Я решила идти по тонкому краю.

— Я не знала об этом, — сказала я наконец. — И не имела к убийству никакого отношения.

— Тогда объясните, что вы делали в его доме, — потребовал он.

Я на мгновение отвела взгляд, словно колебалась. Это выглядело естественно, почти честно.

— Этот человек собирается купить дом моей семьи, — произнесла я. — Мать ведёт с ним переговоры уже некоторое время.

Николас не перебивал, но его взгляд стал ещё внимательнее.

— Я нашла записи, — продолжила я. — И решила взглянуть на возможного покупателя собственными глазами. У меня было плохое предчувствие.

— Плохие предчувствия редко приводят леди ночью к дверям чужих квартир, — заметил он сухо.

— Иногда они оказываются единственным, что у нас остаётся, — ответила я тише.

Он сделал шаг вперёд, вынуждая меня снова упереться спиной в стену.

— Вы утверждаете, что не знали о расследовании? — уточнил он.

— Утверждаю, — сказала я твёрдо. — Если бы знала, я бы держалась подальше.

Николас усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— Забавное совпадение, — произнёс он. — Вы разрываете помолвку за день до свадьбы.

Я сжала губы, но промолчала.

— Утверждаете, что только тогда осознали разницу в возрасте и то, что не хотите замуж за барона Визерблейка, — продолжил он. — Через несколько дней вашего бывшего жениха травят.

Он говорил спокойно, почти без эмоций, и от этого становилось только хуже.

— А теперь я нахожу вас у дома человека, связанного с этим делом, — закончил он. — И вы хотите, чтобы я поверил в случайность?

— Я хочу, чтобы вы поверили в правду, — ответила я, не повышая голоса. В то время, как внутри у меня все закричало.

…То есть, этот человек… еще и связан с убийством старого барона?!

— Правда выглядит крайне неубедительно, — сказал Николас.

— Потому что вам удобнее видеть во мне виновную, — парировала я. — Это проще, чем допустить, что я тоже напугана.

Он смотрел на меня долго, оценивающе, словно взвешивал каждое слово.

— Вы умны, леди Эллен, — сказал он наконец. — Но ум не равен невиновности.

— А подозрения не равны доказательствам, — ответила я.

Он наклонился чуть ближе, и я уловила запах табака и холодного ночного воздуха.

— Вы будете отвечать на мои вопросы, — произнёс он негромко. — Здесь или в другом месте.

Я медленно выпрямилась, заставляя себя дышать ровно. Паника была самым худшим союзником, особенно сейчас. Николас ждал, не торопя, словно знал: чем дольше тишина, тем больше я скажу сама.

— Я не слежу за подозреваемыми из праздного любопытства, — произнесла я наконец. — И уж точно не ради ночных прогулок по сомнительным кварталам.

Он скептически приподнял бровь, но промолчал. Я восприняла это как разрешение продолжать.

— Моя бабушка умерла незадолго до дня, на который была назначена свадьба, — сказала я. — Это вы знаете.

— Знаю, — кивнул он. — И пока не вижу связи.

— Я нашла у неё даггеротип, — продолжила я, стараясь говорить чётко. — На нём она и молодой мужчина.

Я сделала паузу, наблюдая за его реакцией. Она была минимальной, но взгляд стал внимательнее.

— Этим мужчиной был Чарльз Эбстер, — сказала я. — Точно он. Ни тени сомнений.

— Фотография — не доказательство, — холодно ответил Николас. — Люди бывают похожи.

— Не настолько, — возразила я. — Это был именно он.

Он хмыкнул, явно не впечатлённый.

— Он явно связан с моей семьёй куда глубже, чем кажется, — сказала я. — И вероятно, его интерес к нашему дому не случаен.

Николас скрестил руки на груди.

— Допустим, — произнёс он. — Допустим, он знал вашу бабушку. Что это меняет?

— Она… — я осторожно подбирала слова. — Перед смертью она явно чего-то боялась.

— Конкретнее, — потребовал он.

Я запнулась. Это было то место, где правда начинала становиться опасной.

— Я пока не понимаю всего сама, — призналась я.

— Слишком много совпадений, — сказал Николас. — И ни одного факта.

Он сделал шаг ко мне, и его голос стал жёстче.

— Леди Эллен, вы либо вводите меня в заблуждение, либо сами запутались, — произнёс он. — В любом случае я не могу это игнорировать.

Я почувствовала, как холод скользнул вдоль позвоночника.

— У меня нет доказательств, которые я могу показать здесь, — сказала я. — Но они есть.

— Где? — коротко спросил он.

— В моём доме.

Он внимательно посмотрел на меня, будто решая, стоит ли тратить на это время.

— Если вы лжёте, — сказал он медленно, — Я задержу вас прямо сейчас и доставлю в отделение.

Слова прозвучали буднично, но угроза была более чем реальной. Я вздрогнула и машинально сжала пальцы в кармане плаща. Холодный металл часов отозвался знакомым прикосновением. На мгновение мне показалось, что проще всего повернуть заводную головку и стереть эту встречу. Вот только тогда у меня останется всего три возможности откатить время!

Глава 12. Доказательство

Мы шли недолго, но каждый шаг отдавался во мне гулким напряжением. Наш дом вырос из темноты неожиданно, знакомый до боли силуэт показался почти враждебным. Я остановилась у кованой калитки и обернулась к Николасу.

— Подождите здесь, — сказала я тихо. — Пожалуйста. Не подходите к окнам.

Он бросил быстрый взгляд на фасад и нахмурился.

— Вы уверены, что это разумно? — спросил он вполголоса.

— Если мать увидит вас, будет скандал, — ответила я. — А он сейчас совсем не к месту.

Николас секунду колебался, затем кивнул и отошел к живой изгороди. В тени разросшихся кустов его темный силуэт почти слился с ночью. Я выдохнула и проскользнула к двери, стараясь не шуметь ключами.

В доме было темно и тихо. Эта тишина давила сильнее любого крика. Я закрыла за собой дверь и замерла, прислушиваясь к привычным ночным звукам. Старые балки тихо потрескивали, где-то скрипнула ступенька, будто дом ворчал во сне.

Я осторожно поднялась по лестнице, считая шаги и стараясь не наступать на предательски скрипучие места. Сердце билось слишком громко, и мне казалось, что его слышно даже наверху. На площадке второго этажа я замедлилась и подошла к двери материнской спальни.

Я затаила дыхание и наклонилась ближе. Из-за двери доносился ровный, тяжелый храп. Мать спала. Глубоко и безмятежно, как человек, уверенный в своей правоте. Я сжала губы и тихо отступила, чувствуя странную смесь облегчения и горечи.

Моя комната встретила меня полумраком, знакомым запахом старых книг и лаванды. Я закрыла дверь и на мгновение прислонилась к ней спиной. Руки дрожали, и я заставила себя остановиться и дышать медленно. Сейчас нельзя было торопиться.

Я подошла к комоду и выдвинула нижний ящик. Под аккуратно сложенными вещами лежал футляр. Темный, потертый, неприметный. Я взяла его в руки, ощущая странную тяжесть, будто он весил больше, чем должен был.

— Надеюсь, я об этом не пожалею, — прошептала я, сама не зная, к кому обращаюсь.

Я развернула шаль и осторожно спрятала футляр под тканью, прижав к груди. На мгновение мне захотелось сесть и просто остаться здесь. Закрыться, никуда не идти, позволить всему идти своим чередом. Но это было бы бегством, а я уже слишком далеко зашла.

Я вышла в коридор и начала спускаться. Каждая ступенька отзывалась напряжением в коленях. Мысли путались, но одна возвращалась снова и снова. Если я сейчас ошибусь, последствия могут быть хуже, чем тогда.

Перед глазами всплыл Дом предварительного содержания. Холодные стены, запах камня и страха, чужие взгляды. Я сглотнула и крепче прижала шаль. Я не хотела возвращаться туда. Никогда.

У выхода я замедлилась и на секунду закрыла глаза. В кармане плаща лежали часы. Я чувствовала их присутствие, как скрытый запасной путь. Если всё пойдет совсем плохо, я смогу повернуть время назад. Смогу остаться дома. Не выходить сегодня вечером. Я уже знала адреса, знала имена и лица, знала главное.

Я открыла дверь и шагнула в ночной воздух. Холод слегка отрезвил. За кустами шевельнулась тень, и я увидела Николаса. Я направилась к нему, чувствуя, как внутри меня сплетаются страх и решимость. Назад дороги уже почти не было.

Я подошла к Николасу и, не говоря ни слова, развернула шаль. Ночная прохлада скользнула по пальцам, когда я вынула футляр. Он нахмурился, но взял его осторожно, будто опасался порезаться.

— Это и есть ваши доказательства? — спросил он сухо.

Я кивнула и открыла крышку. Стекло тускло блеснуло в свете фонаря. Николас наклонился ближе, всматриваясь, и его лицо заметно изменилось.

— В самом деле Эбстер, — сказал он медленно.

Он поднял на меня взгляд, острый и подозрительный. Потом снова посмотрел на изображение и нахмурился сильнее.

— А вы, значит, знакомы с ним куда ближе, чем утверждали? — спросил он жестко. — Судя по снимку.

У меня перехватило дыхание.

— Это не я, — сказала я спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Это моя бабушка.

Николас дернулся, снова опустил глаза к даггеротипу и всмотрелся внимательнее. Его брови сошлись, взгляд стал цепким и медленным.

— Черты… — пробормотал он. — Да. Похожи, но не те же самые.

— Именно, — ответила я тише. — Похожа, но не я.

Он выпрямился и уже собирался что-то сказать, но я подняла руку. Сердце билось слишком быстро, но сейчас было важно не спешить.

— Посмотрите сюда, — сказала я и указала на угол снимка.

Николас наклонился снова. Я видела, как его взгляд скользнул по поверхности и задержался. Там, почти стертая временем, была выбита дата.

Он замер.

— Это… — начал он и не закончил.

— Больше пятидесяти лет назад, — произнесла я ровно. — Дата подлинная. Бабушка хранила этот снимок до самой смерти.

Николас медленно выпрямился. Его лицо побледнело, а губы сжались в тонкую линию. Он снова посмотрел на даггеротип, потом на меня, словно пытаясь совместить несовместимое.

— Это невозможно, — сказал он наконец. — Эбстер выглядит точно так же сейчас.

— Я знаю, — ответила я и почувствовала, как холод пробежал по спине. — Именно это меня и пугает.

Он молчал, и эта пауза была тяжелее любого крика. Ночной воздух вокруг будто сгустился, наполнился тревогой и вопросами.

— Вы понимаете, что показываете мне? — спросил он тихо.

— Я понимаю только одно, — сказала я. — Этот человек был близок моей бабушке пол века назад. И он не стареет.

Николас провел рукой по лицу, словно хотел стереть усталость или сомнения. Его взгляд снова стал внимательным, но уже не таким обвиняющим.

— Поэтому вы следили за ним сегодня? — спросил он.

— Да, — ответила я без колебаний. — Я хотела узнать, где он живет. Хотела понять, кто он.

Я на секунду замолчала и добавила тише:

— Я не понимаю, что здесь происходит. Но чувствую, что это важно. И опасно.

Николас медленно закрыл футляр и вернул его мне. Его пальцы на мгновение коснулись моих, и я вздрогнула.

— Вы только что сделали это дело куда сложнее, леди Эллен, — сказал он негромко.