Пышка и суровый Лорд. Секрет плодородной долины

пролог 1

В тот день я в очередной раз умирала с голоду.

Я сидела на своей же кухне, передо мной стояла тарелка. В тарелке сиротливо ютились листья салата, три кружочка огурца и рядом стоял стакан воды. Дима называл это «лёгким ужином». Я называла это «пыткой», но вслух, конечно, ничего не говорила. Он же заботился обо мне...

Дима зашёл с тарелкой, полной еды. Там было мясо, там была картошка, там подливка и ещё кусок хлеба… чтобы в подливочку так вкусно макать... Он сел напротив, поцеловал меня в макушку и сказал:

— Умница. Ещё немного потерпи и к лету будешь идеальной. Ты же хочешь быть красивой для меня?

Я смотрела, как он жуёт. Как сок от мяса стекал по подбородку, как он макал хлеб в подливку и отправлял в рот. У меня текли слюни так, что я боялась захлебнуться.

— Конечно, милый, — сказала я. — Я люблю тебя.

Внутри была пустота. Не только от голода.

Я, вообще-то, успешный кондитер. Я пекла торты, которые ел полгорода. Мои «Наполеоны» заказывали на свадьбы, мои эклеры разлетались за час, у меня был свой маленький цех и три помощницы. Я создавала красоту, от которой люди балдели. Но сама я не ела ничего. Совсем.

Только готовила. Нюхала. Сглатывала слюни. И садилась на очередную диету.

Дима за этим внимательно следил. Он у меня ответственный. Каждый вечер интересовался:

— Что сегодня ела?

— Салат, — врала я иногда.

— Молодец. А на завтрак?

— Овсянку на воде.

— Умница.

Если я позволяла себе лишнее — он молчал. Просто смотрел. Так, с укоризной, с лёгким прищуром. А потом вздыхал и говорил:

— Ты же не хочешь, чтобы я разлюбил?

И я проглатывала всё, что хотела сказать. Вместе с голодом.

У меня был вес пятьдесят девять килограммов при росте сто семьдесят два. Я не была толстой. Я вообще-то, очень даже стройная. Но Дима говорил, что надо ещё чуть-чуть похудеть. Что лето близко. Что все будут в купальниках, и я должна выглядеть сногсшибательно.

Я должна была быть красоткой. Для него. Чтобы он мной гордился.

Иногда я смотрела в зеркало и не понимала — кто там? Вроде я. Вроде ноги, руки, лицо мои. Но внутри было такое чувство, что я занимаю слишком много места. Что если я съем кусок хлеба, мир рухнет. Что Дима посмотрит и разлюбит. И я останусь одна.

Остаться без Димы я боялась больше, чем голода.

В тот вечер мы поругались. Вернее, не поругались — Дима злился, что я съела банан.

— Ты же знаешь, в бананах много калорий, — сказал он мягко. — Я же не запрещаю, я просто напоминаю. Ты же хочешь быть лучше?

Я хотела сказать, что банан был один. Что я вообще сегодня ела только салат и этот банан. Что я устала, что у меня кружится голова, что я хочу просто нормально поесть, как человек. Но вместо этого кивнула.

— Ты прав, прости.

Он улыбнулся, поцеловал меня в щёку и ушёл в душ.

А я села в машину и поехала куда глаза глядят.

Сама не знаю зачем. Наверное, просто хотела побыть одна. Чтобы никто не смотрел, не вздыхал, не напоминал про калории.

Я ехала по ночному городу, за окном моросил дождь, дворники шоркали по стеклу, а в голове было пусто. Не знаю, как это объяснить — не больно, не страшно, не плохо. Просто пусто. Как будто меня уже нет, а едет одна машина.

Я даже не заметила, как выехала за город. Темно, фонарей нет, только свет фар выхватывал кусок асфальта. Я нажала на газ сильнее — захотелось скорости, ветра, чтобы заглушить эту пустоту внутри.

Поворот я проспала.

Точнее, не проспала, а просто не увидела. Или увидела, но поздно. Фары, удар, хруст, темнота.

И тишина.

Не знаю, сколько я пробыла в этой темноте. Может, секунду. Может, вечность. Там нет времени… Просто чёрная пустота, и ты в ней висишь. И это даже не страшно. Просто никак.

Потом появился голос.

Странное дело — я его узнала. Это была моя бабушка. Она умерла пять лет назад, но голос я помнила отчётливо: такой тёплый, с хрипотцой, будто она только что долго смеялась.

— Эх, внученька, — сказала она. — Отчего же ты себя не жалела-то. Смотрю я на тебя и плачу.

Я хотела ответить, но голоса не было.

— Любовь, — продолжала бабушка, — она не в желании угодить вредя себе. Любовь это когда сыто и спокойно. А ты… совсем себя не любишь, и мужику этому позволяешь над собой измываться. Я ж отсюда вижу всё.

Я слушала и почему-то плакала. В темноте, без тела, без слёз, просто плакала от этих слов.

— Даю тебе второй шанс, — сказала бабушка. — Иди и полюби себя. А мужиков этих… ну, с ними разберёшься. Ты ж у меня бойкая, я-то знаю.

Я хотела спросить «куда идти?», но вместо этого меня куда-то потащило. Как будто закрутило в воронку, и я полетела вниз, сквозь темноту, сквозь шум, сквозь какие-то картинки, лица, голоса.

А потом я увидела воду.

Не знаю, как объяснить, я будто смотрела в огромное, водяное зеркало, но вместо своего лица видела чужую жизнь. Как кино.

Там была девушка. Молодая, пышная, румяная, с непослушной копной каштаново-рыжих волос и веснушками на носу. Она смеялась, бегала по лугу, ела яблоки, купалась в речке. Она была такая… живая. Настоящая. Ей было хорошо в своём теле, она его не стеснялась, не пыталась спрятать, не голодала.

Потом картинка сменилась.

Девушка стояла за углом сарая и смотрела куда-то. Я смотрела вместе с ней и видела то же самое: парень, красивый, статный, с холодными глазами, обнимал тощую девицу со злым лицом.

— Женишься на этой толстой корове, — говорила девица, — получишь её землю. Долина там плодородная, источники горячие, бабка её скоро окочурится — и всё твоё будет. А от жены избавиться дело нехитрое. Зачем мне такая конкурентка?

Парень смеялся и целовал её в шею:

— Дурная ты, Мирену не жалко? Она же любит меня.

— А мне плевать. Лишь бы земля наша была.

Я смотрела на лицо девушки за углом. На Мирену. Она слышала всё. Её сердце разбивалось прямо на моих глазах. Я физически чувствовала эту боль — как будто свою собственную. Потому что я тоже знала это чувство. Когда ты любишь, а тебя просто используют. Когда ты стараешься, а тебя не замечают. Когда ты готова на всё ради другого.

пролог 2

Я встала, пошатываясь. Рядом стоял сарай — тот самый, из видения. Чуть поодаль — дом, добротный, но староватый. А за домом горы. Настоящие горы, с белыми шапками на вершинах.

Из-за угла вышли двое. Он и она. Жених и тощая стерва. Они меня не видели — увлеклись разговором. Я слышала обрывки:

— …документы уже готовы, через неделю свадьба…

— …а потом я придумаю, как от неё избавиться…

— …только землю получим…

Я оглянулась и увидела вилы. Самые обычные деревенские вилы, прислонённые к стене сарая.

И тут во мне что-то взбунтовалось, разозлилось!

Наверное, это бабушка сказала: «Ты ж у меня бойкая». Или Мирена изнутри крикнула: «Не дай им остаться безнаказанными». Или моя собственная злость, которую я столько лет заталкивала поглубже, наконец прорвалась.

Я взяла вилы.

Тяжёлые, зараза. Но ничего, справлюсь, это тело сильное.

Я вышла из-за сарая и встала прямо перед ними.

— Ой, Мирена, — глупо ойкнул женишок и побледнел так, что даже губы побелели. — Ты… ты здесь? Ты всё слышала?

— Всё, милый, слышала, абсолютно всё, — сказала я. Голос звучал ровно, хоть внутри всё дрожало. — От первого до последнего слова. И про землю, и про то, как ты собрался от меня избавляться.

Тощая стерва сначала завизжала, а потом спряталась за жениха и оттуда высунулась:

— А что ты сделаешь, корова? Правильно, что услышала. Ты посмотри на себя — тебя ж кормить замучаешься. Кому ты такая нужна? Димион наш тебе одолжение сделал, что вообще на тебя, коровину, посмотрел, а ты ещё возмущаешься!

— Заткнись, — сказала я тихо.

— Чего? — она аж задохнулась от моей наглости. — Ты на кого голос подняла? Ты хоть в зеркало себя видела? Ты ж даже в дверь не проходишь, да тебя с двух сторон обходить надо! Димион, скажи ей.

Жених, ободрённый её словами, расправил плечи. Посмотрел на меня с таким презрением, будто я не человек, а фигня из под коня.

— Она права, — сказал он. — Ты думаешь, я на тебе жениться хотел? Да мне на тебя смотреть тошно. Толстая, страшная, одни ямочки на щеках и те от жира. Я ради земли терпел, поняла? Ради земли. А ты, дура, размечталась, что я тебя люблю. Кому ты такая нужна, Мирена? Кто на тебя посмотрит, кроме голодного волка?

— Ты же смотрел, — сказала я. Мой голос почему-то даже не дрожал. Вообще. — Смотрел и улыбался. В глаза мне смотрел, гад. Любовь обещал.

— Врал, — осклабился он. — И ещё бы врал, ради земли-то. А теперь иди ты… в земли свои, корова. Только никому ты там не нужна со своими бочками вместо бёдер.

Тощая стерва захихикала, довольно так, злорадно:

— Иди, иди, жирная. Может, хоть там похудеешь, когда пахать начнёшь. А то зажирела совсем на бабкиных харчах.

Я стояла и слушала. И внутри у меня всё переворачивалось. Только не та привычная боль, от которой хочется сжаться в комок и исчезнуть. А злость. Такая злость, какой я в жизни не чувствовала.

Я вспомнила все диеты. Все взгляды с укоризной. Все «ты же хочешь быть красивой для меня». Все ночи в пустой постели, когда я лежала и думала — что со мной не так?

А потом я вспомнила Мирену. Ту, настоящую. Которая бегала по лугу и ела яблоки. Которая смеялась и не стеснялась своего тела. Которую они убили.

И я сорвалась, забрало упало окончательно.

— А знаете что? — сказала я. — Хорошо. Пусть будет так, но сначала…

Я перевернула вилы. Острыми зубьями вниз, черенком вверх. И со всей дури, какую только могла выжать из этого нового, сильного тела, замахнулась.

Черенок со свистом описал дугу и встретился с поясницей жениха. Звук был отличный — глухой, сочный, с приятным «чвяканьем». Он взвыл и прогнулся назад.

— Это за «корову», — улыбаясь сказала я.

Стерва завизжала и попыталась убежать, но я успела развернуться и влепить ей по тощему заду так, что та подлетела и полетела мордой в грязь.

— А это за «жирную», — ласково сказала я.

Жених пытался встать, но я подошла и приложила его ещё раз, по спине, чтоб не рыпался.

— Ты, — сказала я, нависая над ним с черенком наперевес. — Ещё хоть раз приблизишься ко мне или к моей земле, я тебе не только спину отобью. Я тебя так отделаю, что свои яйца будешь в кармане носить. Понял?

Он скулил что-то, в уткнувшись мордой грязь.

— Я не слышу, — сказала я и для острастки с силой воткнула вилы в землю рядом с его головой.

— Понял! — заорал он. — Понял, Мирена, понял!

— А ты, — я перевела взгляд на стерву, которая пыталась отползти подальше на четвереньках. — Ты вообще мне на глаза не показывайся. Если увижу — поймаю и утоплю в колодце.

Она закивала, размазывая по лицу грязь пополам со слезами.

— Валите, — сказала я. — Оба. Быстро. Кышь отсюда, крысы!

И они побежали.

Я смотрела, как они улепётывают: он прихрамывал и держался за спину, она ковыляла, поджимая зад, и что-то визжа моему экс-женишку на ходу. И вдруг до меня дошло, что я только что сделала.

Я отдубасила двоих людей вилами.

Я.

Которая боялась лишний раз слово сказать, чтобы мужика не расстроить.

Я засмеялась.

Сначала тихонько, потом громче, а потом уже просто истерично, в голос, до слёз, до икоты, до того, что живот заболел. Я смеялась и не могла остановиться, стоя посреди двора, с вилами в руках, в чужом теле, в чужой жизни, и мне было плевать.

Из дома вышла старуха. Невысокая, сухонькая, с живыми глазами и лукавой улыбкой. Оперлась на косяк, посмотрела на меня, на вилы, на удаляющиеся спины жениха со стервой.

— Ох ты ж ёшкин кот, — протянула она и покачала головой. — Внученька, ты чего это тут устроила?

Я только рукой махнула в сторону убегающих и продолжила смеяться.

Старуха прищурилась, глянула на меня внимательно, потом на вилы, потом снова на меня. И вдруг улыбнулась во весь рот:

— А ведь молодец. Я этого Димиона с первого дня невзлюбила. Глаза бегают, улыбка фальшивая, всё к земле нашей присматривался. Не жених был, а хорёк перекормленный.