"Гарпия. Аукцион душ."

ПРОЛОГ: ПОДПИСЬ

Континент Монолит. Столица Сервер Град. Командор континента Влад Громов.

Тишина в зале была не абсолютной.Её заполнял низкий, почти неслышный гул — голос планеты, пробивающийся сквозь броню технологий. Я сидел в кресле, окружённый голограммами, цифрами, потоками данных. Перед глазами — досье. Четыре строки. Четыре судьбы.

Алла Весенних: критична. Единственный источник стабильного пайка.

Мария Весенних: критична. Медицинский работник, обеспечивает доступ к базовой медицине.

Матвей Весенних: условно критичен. Высокий когнитивный потенциал, перспектива для академии развития потенциала в айти системе.

Анна Весенних: наименее критична. Навыки не являются жизненно необходимыми для выживания ячейки в текущих условиях.

«Наименее критична». Значит — расходный материал.

Я закрыл глаза на секунду. За веками всплыли другие лица. Другие имена. Первые годы после Удара. Хаос. Голод. Болезни. Горы трупов, которые некому было хоронить. Я тогда, молодой и ещё не окончательно мёртвый внутри, дал клятву: любой ценой остановить это. Любой. Даже если цена — душа. Его. Моя. Миллионов.

Я построил систему. Жестокую, бесчеловечную, эффективную. Она работала. Люди не умирали миллионами. Они просто… переставали быть людьми. Становились ресурсом. Цифрами в моих отчётах.

Ваше решение? — спросила система, нарушая мои мысли.

Я открыл глаза. Снова посмотрел на голограмму. На эти зелёные глаза. В них была не только упрямство. Была сила. Та самая, что давно выгорела во мне, превратившись в холодную сталь воли.

Что будет с ней? «Гарпия». Оценка. Аукцион. Её купят. Она станет прислугой. Или наложницей. Её ум, её дисциплина, её психологическая проницательность — всё это будет потрачено на выбор вин к ужину или утешение чьего-то эго.
Расточительство.системе которую построил Влад расточительство — главный грех.

Но был и другой вариант. Её навыки… психология, анализ поведения… они могли быть полезны. Для самой системы. Для анализа социальной напряжённости. Для прогнозирования бунтов. Она могла стать инструментом в моих руках. Острым, опасным, но полезным.

Мысль была холодной, расчётливой. Как и всё во мне.
Но под ней, глубоко, в тех тёмных уголках, куда я давно не заглядывал, шевельнулось что-то ещё.

Любопытство. Кем станет эта девушка с глазами полными жизни в моём мире, построенном из смерти? Сломается ли? Или… или найдёт способ выжить, не сломавшись? Вызов.

Я ненавидел вызовы. И жил ради них.

— Решение, — сказал я, и мой голос прозвучал в тишине зала чётко и без колебаний. — Анну Весенних изъять для перераспределения. Назначить в категорию «Премиум». Подготовить к аукциону в «Гарпии». Включить в список лотов для… личного рассмотрения

Последние три слова повисли в воздухе. Операторы переглянулись. «Личное рассмотрение» Правителя — редкая процедура. Обычно я покупал специалистов: учёных, инженеров, врачей. Не балерин-психологов.

— Приказ записан, — отозвалась система. — Семья Весенних будет уведомлена. Изъятие назначено на 08:00 завтрашнего дня.

Я кивнул, откинулся в кресле. На мгновение мои пальцы, лежавшие на сенсорной панели, дрогнули.

Там, под кожей, чувствовались старые шрамы — не от оружия, а от первых лет, когда приходилось своими руками разгребать завалы, хоронить умерших, отнимать еду у одних, чтобы накормить других.
поднял руку, вызвал интерфейс цифровой подписи. На экране возник документ: «Распоряжение 734-Б об изъятии и перераспределении». Внизу — пустая строка для биометрической подписи.

Я приложил ладонь.

Сенсор мягко завибрировал. Зелёная полоска поползла по экрану. Подпись подтверждена. Влад Громов. Правитель Монолита.

Ещё одна судьба. Ещё одна строка в отчёте. Ещё один шаг вперёд по дороге, вымощенной хорошими намерениями и осколками человеческих жизней.

Я выключил голограмму с её лицом. Зелёные глаза исчезли.
Но они уже не отпускали. Они поселились где-то на периферии сознания. Как нерешённая задача. Как тикающая бомба. Как призрак того человека, которым я мог бы стать в другом мире.

Я встал, подошёл к огромному окну ситуационного центра. Внизу простирался Сервер град — город, который я построил из пепла старого мира. Чистые линии, эффективная планировка, безопасные кварталы. И где-то там, в секторе 7, девушка по имени Анна ложилась спать, не зная, что завтра её жизнь перестанет принадлежать ей.

Я не чувствовал ни вины, ни сожаления. Эти эмоции я похоронил давно. Я чувствовал только холодную уверенность в необходимости своего выбора.

И ещё — едва уловимое, почти забытое предчувствие. Шёпот интуиции, который говорил: этот выбор, эта строка в отчёте, этот «лот 734»… он изменит всё. Не только её жизнь. Мою. И, возможно, сам фундамент этого хрупкого, жестокого, спасительного мира, который я создал.

Я повернулся от окна. В зале снова царила тихая, эффективная работа. Система дышала. Мир держался.

— Продолжаем, — сказал я, возвращаясь к своему креслу. — Следующий отчёт.
Но где-то внутри, в самой защищённой цитадели моей души, уже звучал тихий, настойчивый вопрос: А что, если есть другой путь?

И тут же, как рефлекс, следовал ответ, выученный за пятнадцать лет боли и выживания: Нет. Другого пути нет. Есть только «Система». Есть только порядок. Есть только я.

Или… не только?

Завтра начнётся её история. И, хотя я ещё не знал этого, — наша

Сервер-Град Континент Монолит.

ГЛАВА 1: ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ.

Сектор 7, промзона «Сталь Континент Монолит». Жилой блок 42-Г. 05:30 по системному времени.

Вибрация под подушкой была не звуком, а тактильным приговором. Пять тридцать. Ровно. Система «Оптимум» будила миллионы такими же беззвучными толчками, синхронизируя биологические часы с ритмом производства.

Анна открыла глаза в темноте. Полоска света под подушкой только что сменила ночной кроваво‑красный индикатор режима «комендантский час» на холодный белый «активность разрешена». Ещё пять минут — и загорится зелёный «выход на работу». Опоздание — минус в личном рейтинге. Минус — ближе к изъятию.

Она лежала, слушая звуковую карту своего выживания: скрип койки Марии за ширмой, ровное, слишком спокойное дыхание матери с верхней полки двухъярусной кровати, тихое жужжание планшета Матвея — он, наверное, не спал вовсе, снова что‑то взламывал.

Она потянулась, и знакомое нытьё отозвалось в плечах, запястьях, пояснице. Вчерашняя смена в прачечной № 7 длилась четырнадцать часов. Четырнадцать часов пара, едкой химии и монотонного гула промышленных стиральных машин, каждая размером с комнату.

Её руки, некогда рождавшие в танце невесомость, теперь просыпались скованными болью. Грубая кожа и шрамы от паровых ожогов словно запечатлели на ладонях все бессонные смены.

Она накинула халат — когда‑то мамин, тёплый, бордовый, пахнущий домашним печеньем. Теперь выцветший до грязно‑розового, пропахший тоской и дешёвым мылом. Подошла к окну.

За окном — Сталь на рассвете. Море серых панельных коробок, утопающих в вечной утренней дымке. Туман здесь был особым — смесью речной сырости, промышленных выбросов и отчаяния. Улицы пустынны. Фонари горели тусклым жёлтым светом, подсвечивая граффити на стенах — не яркие картинки, а цифры, коды, стрелки. Тайные знаки для своих. Карта сопротивления, нарисованная теми, кто ещё не сломался.

Но Анна искала взглядом не это. Она искала дерево. Одно‑единственное, древнее, кривое. Оно росло в разломе между третьим и четвёртым блоками. Сейчас, в начале осени, его листья полыхали неприличным, ядовито‑багряным цветом. Пятно жизни, которое система по какой‑то причине ещё не выжгла.

«Держись», — мысленно сказала она дереву. «Мы тоже держимся».

— Анна? Ты уже? — голос матери из‑за двери был тихим

— Да, мам. Иду.

Она сделала глубокий вдох, выдох. Надела маску. Не физическую. Эмоциональную. В их мире показывать чувства было опаснее, чем показывать незарегистрированный продовольственный паёк. Радость — признак нелояльного благополучия. Грусть — признак слабости. Гнев — вызов. Надо было быть умеренно‑спокойной, умеренно‑удовлетворённой, умеренно‑полезной. Золотая середина. Вечный баланс на лезвии социального рейтинга.

Она вышла на кухню.

Кухня была крошечным светлым пятном в сером мире. Шесть квадратных метров, включая занавеской отгороженный санузел. Но здесь пахло настоящим кофе. Алхимия, которую творила мать. Две столовые ложки в месяц. Зёрна, добытые бог знает каким чудом, по каким тайным каналам. Запах был настолько густым, вкусным, незаконным, что от него перехватывало дыхание.

За столом уже сидели все. Как иконописный лик семьи в обрамлении бедности.

Алла, мать, разливала драгоценный напиток по четырём одинаковым жестяным кружкам. Её руки — руки воспитателя, целый день лепящего из детей послушных граждан, — дрожали. Едва заметно, но Анна видела каждую мелкую дрожь, каждый непроизвольный спазм уставших пальцев. Видела и новые морщины‑трещины у глаз — словно карта невысказанных тревог. пятдисят два года, а выглядела на все шестьдесят: время в Стали шло быстрее, высасывая силы капля за каплей.

Мария, сестра, сидела напротив, уставившись в свою кружку, как в колодец без дна. Двадцать четыре года. Медсестра в секторном медпункте. Её светлые волосы были туго стянуты в хвост, открывая худое, бледное лицо. Голубые глаза матери смотрели пусто, будто выжжены изнутри двенадцатичасовыми сменами, болью чужих тел и собственным бессилием.

Матвей сидел у окна, опираясь на костыль. Четырнадцатилетний мальчишка с кудрявыми волосами и пронзительно‑зелёными глазами — точь‑в‑точь как у отца. Вундеркинд с меткой «потенциально дестабилизирующий элемент» в его школьном деле. Он не смотрел на семью. Его взгляд был прикован к планшету. На экране мелькали строки зелёного кода. Он что‑то взламывал. Опять. Анна знала — он пытался найти лазейки в системе распределения пайков, в графиках отопления, в чём угодно, что могло облегчить их жизнь. Рискуя всем.

— Сплюнь три раза, — сказала Алла, ставя перед Анной кружку. Её голос дрогнул на последнем слове. — А то сегодня… сегодня я чувствую, день не наш.

— Мам, — мягко укорила Анна, но всё же трижды плюнула через левое плечо. В мир, где логика и разум были заменены алгоритмами, суеверия стали последним бастионом личного, человеческого.

— Статистика, — не отрываясь от планшета, произнёс Матвей. Его голос был лишён детских интонаций. — Рейтинг семьи: 5,8. Падение на 0,4 за месяц. Вероятность триггера статьи 14‑Б в текущем цикле: семьдесят три процента.

— Матвей! — шикнула Мария, но в её шипении было волнение, а не злость.

— Что? Игнорирование данных не изменит вероятности. Надо готовить стратегию.

— К какой стратегии? — голос Аллы сорвался на высокой, истеричной ноте. Она схватилась за край стола, её костяшки побелели. — К тому, что у нас заберут… — её взгляд метнулся от Анны к Марии, к Матвею, и обратно, — …заберут кого‑то? Нет. Нет, нет, нет…

Она замотала головой, словно могла отогнать саму мысль. Её дыхание стало частым, поверхностным. Анна видела, как мать начинает погружаться в ту панику, которую она так тщательно скрывала все эти годы.

— Мама, — Анна накрыла её ледяную руку своей ладонью. — Всё будет хорошо. Я договорилась о сверхурочных. Ещё двадцать часов в прачечной. Это даст нам плюс к общему вкладу.

— Двадцать часов? — Мария подняла на неё глаза, полные ужаса. — Анна, ты сойдёшь с ума. Ты и так на пределе.

ГЛАВА 2 "ИЗЬЯТИЕ".

Алла первая нарушила оцепенение. Она сделала шаг вперёд, её руки дрожали, но голос пытался быть твёрдым. — Нет. Это ошибка. Наш рейтинг... мы можем исправить. Дайте нам месяц. Всего месяц!

Голос системы раздался вновь: «Ошибки исключены. Решение принято системой «Оптимум» на основе анализа данных за последние шесть месяцев. Алла Весенних, ваше обращение зафиксировано. Оно будет приложено к делу. Не влияет на процедуру.»

Холодная эффективность. Каждое слово — гвоздь в крышку гроба надежды.

Мария тоже поднялась. Сверкнула яростно голубыми глазами, как у матери. Её лицо медсестры, привыкшее к боли, было теперь маской профессионального спокойствия. Но Анна видела её ярость.

— У неё хроническое воспаление сухожилий на обеих руках, — сказала Мария, её голос был ровным, диагностическим. — От работы в прачечной. Ей требуется лечение, а не «перераспределение». Я могу предоставить медицинские заключения.

Голос системы: «Медицинские данные Анны Весенних учтены. Не является препятствием для трудовой деятельности в рамках перераспределения. Ваша забота отмечена. Рекомендуем направить её на повышение квалификации медсестёр. Ваша эмоциональная вовлечённость может негативно сказаться на объективности.»

Удар ниже пояса. Не просто отказ. Критика профессиональных качеств. Предупреждение. Мария отшатнулась, как от пощёчины.

Тут заговорил Матвей. Он не кричал. Не плакал. Глаза мальчика горели холодным, взрослым огнём. — Алгоритм статьи 14-Б имеет уязвимость, — сказал он тихо, но чётко. — Он не учитывает потенциал роста в долгосрочной перспективе. Анна — психолог. Её навыки анализа поведения могут повысить эффективность управления на 3-5% в секторах с высокой социальной напряжённостью. Её изъятие — не оптимизация, а расточительство ресурсов.

Наступила тишина.

— Твоё... замечание будет рассмотрено. Позже, — ответил голос системы. — Идёт процедура.

— Почему не сейчас? — настаивал Матвей. Его голос звенел. — Система должна быть гибкой. Если я могу доказать математически, что её сохранение здесь принесёт большую пользу системе, чем изъятие...

— Матвей, хватит, — тихо сказала Анна.

Она понимала. Матвей со своим гениальным умом был не ребёнком. Он был угрозой для них.

Голос системы: «Матвей Весенних. Твоя активность отмечена. Рекомендовано к рассмотрению: ускоренный перевод в образовательный центр для «оптимального применения когнитивного потенциала».»

Ловушка. Комплимент, который был угрозой. Забери мальчика-гения подальше, где его ум можно будет контролировать, а не опасаться.

Алла вскрикнула: — Нет! Только не его!

Мария схватила Матвея за плечо, оттянула назад. Её глаза метались, полные животного страха за брата и яростью от осознания того, что система заберёт сестру.

Анна поняла. Игра проиграна. Каждое их сопротивление, каждая попытка апеллировать к логике или эмоциям только ухудшала положение. Система не спорила. Она фиксировала отклонения и планировала контрмеры.

— Я собираюсь, — громко и чётко сказала она, перекрывая нарастающую панику.

Все посмотрели на неё. Она стояла прямо, подбородок приподнят. Не жертва. Доброволец. Хотя добровольности здесь не было и в помине. — У меня есть право собрать вещи и попрощаться с семьёй.

Голос системы: «Подтверждаю явку Анны Весенних к пункту сбора сектора 7-Г к 14:00 сегодняшнего дня.»

Пятнадцать минут. Последние пятнадцать минут.

Алла бросилась к Анне, обняла её так сильно, что у той перехватило дыхание. — Нет, нет, нет... я не позволю... я пойду вместо тебя!

— Мам, тише, — прошептала Анна ей на ухо, гладя её волосы. — Ты нужна здесь. Матвею. Но ты... ты моя девочка. Я буду бороться, мам. Я обещаю.

Мария подошла, прижалась к ним, образовав живой щит. Её слёзы текли молча. — Я найду способ вытащить тебя из этой проклятой системы.

Затем Анна подошла к Матвею. Он смотрел на неё, и в его зелёных глазах кипела ярость, смешанная с отчаянием. — Это несправедливо. Система ошибается. Я докажу.

— Матвей, слушай меня, — она взяла его за лицо, заставила смотреть на себя. — Твой ум — твоё оружие. Но оружие нужно прятать, пока не научишься им пользоваться. Ты понял? Прятать. Не взламывай, не доказывай, не выступай. Выживай. Учись. Стань сильным. Потом... потом изменишь всё.

Он закусил губу, кивнул. Слёзы наконец вырвались наружу, но он вытер их кулаком, зло, по-мужски.

Анна пошла собирать вещи. Она действовала быстро, почти механически: одежда, фото — три распечатанные, потрёпанные карточки. Они с мамой в парке до Удара. Она с Марией в школьные годы. Матвей-младенец. И отец в форме лётчика военного.

Книга: тонкий томик стихов Ахматовой. Единственное, что удалось спасти из домашней библиотеки. Бумага пожелтела, но слова были живыми.

Нож. Маленький, складной, кухонный. Она спрятала его в карман, под подкладку. Нарушение правил. Но правила уже перестали существовать.

Мария тихо вошла в комнату, где Анна собирала вещи. В её глазах — огонь, который Анна знала с детства: так сестра смотрела, когда решала что‑то.

— Есть сопротивление в Пустоши, — прошептала Мария. — Их наывают «Возрождённые». Я найду способ выйти на их главаря.
Анна замерла, не донеся до сумки сложенную рубашку. Медленно повернулась к сестре.

— Не рискуй, — сказала она тихо, но твёрдо. — Заботься о них. О маме. О Матвее.

— Смотри, что они делают! Если ты отправишься в систему и я знаю ты будешь бороться оттуда, то я… я буду действовать извне.

— Нет, — резко, но так же тихо ответила Анна. — Это слишком опасно.

Мария закрыла глаза. На мгновение в комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь далёким гулом заводских труб. Затем сестра распахнула веки — и Анна увидела в них то, чего боялась больше всего: абсолютную решимость.

— Да, — произнесла Мария чётко, будто высекала слова из камня. — Я буду бороться.

Анна всматривалась в лицо сестры: в упрямый изгиб губ, в напряжённую линию подбородка, в глаза, горящие тем же неукротимым светом, что и в детстве.

Глава 3: Дорога в Гарпию

Пункт сбора: Сталь сектор №7 континент "Монолит"

Анна стояла у пункта сбора сектора 7‑Г — серого бетонного куба с единственной дверью, над которой мигал красный индикатор «Ожидание». Вокруг — ни души. Только ветер гонял обрывки бумаги по пустырю, и где-то вдали скрипела ржавая вывеска. Воздух пах пылью и озоном — знакомый запах Стали, который она вдыхала двадцать три года.

Держись, — мысленно повторила она, глядя на единственное дерево, уцелевшее у забора. Кривой ствол, облупленная кора, но зелёные листья. Держись, как это дерево. Теперь это было обращение к самой себе.

Внутри

Дверь пункта сбора распахнулась с шипением гидравлики — звук, от которого сжались мышцы живота. Изнутри повалил тусклый свет, запах антисептика и металла, смешанный с чем-то сладковатым, химическим.

— Шаг вперёд. Анна Весенних, — проскрипел динамик, искажая её фамилию. — Шаг вперёд.

Она сделала шаг. Пол под ногами оказался мягким, резиновым. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезав последний кусочек знакомого мира.

Кроме неё — ещё человек пятнадцать. Молодые, не очень, все с небольшими сумками на коленях. «Перераспределённые». Их лица были пустыми, взгляды устремлены в никуда или в пол. Один парень лет двадцати тихо всхлипывал, уткнувшись в ладони. Девушка напротив Анны безостановочно теребила край своего платья, её пальцы были белыми от напряжения.

Поезд тронулся. Сначала — плавная тряска по рельсам, уложенным на разбитом грунте. Под колёсами хрустели осколки стекла и ржавые обломки. Анна сидела на холодной пластиковой скамье, прижавшись к запотевшему окну.

Вдоль пути тянулись заводские цеха с дымящимися трубами. Из открытых ворот доносился лязг металла, крики рабочих, гул машин. Она узнавала некоторые цеха — прачечная в которой Анна работала была третьей слева, с облупившейся синей вывеской. Четырнадцать часов в день, — подумала она, чувствуя знакомую боль в запястьях. Четырнадцать часов, а теперь... Что будет теперь...

Они въехали в туннель. Длинный, освещённый холодным синим светом. На стенах мелькали рекламные голограммы, кричащие о преимуществах системы «Оптимум»: «Стабильность! Порядок! Выживание!».

Улыбающиеся цифровые лица людей в чистых комбинезонах. Цифры роста производства. Ни одного реального кадра.

Ложь, — думала Анна, сжимая кулаки на коленях. Всё это — ложь. Они показывают результат, скрывая цену. А цена — мы. Мама, выгорающая с чужими детьми. Мария, видящая, как умирают люди от болезней, которые можно было вылечить до Удара за три дня. Матвей, чей гениальый ум гниёт в этой серой тюрьме. Я...

Гнев подкатывал к горлу горячим комом. Она сглотнула его, заставила дышать ровно.

Туннель закончился. Перед ней расстилался Сервер‑Град, столица Монолита.

Город был похож на гигантский кристалл, выросший из земли. Здания из стекла и полированного металла устремлялись ввысь, их фасады отражали друг друга, создавая иллюзию бесконечного лабиринта. Между ними парили транспортные мосты, подсвеченные неоновыми линиями — синими, зелёными, фиолетовыми. Воздух здесь был другим — чистым, прохладным, с лёгким запахом озона и чего-то цветочного.

Анна увидела женщину в платье цвета морской волны. Она стояла на террасе одного из зданий, смеялась, подняв лицо к солнцу. Рядом мужчина что-то говорил ей, улыбаясь.

Поезд пронёсся мимо. Женщина повернула голову. Их взгляды встретились на секунду.

Затем поезд ускорился. Сервер-Град остался позади.

Вдали, за границами столицы, проступали очертания других континентов. Анна знала их по учебникам, но видела впервые.

Справа — Крипта, континент Лиры. Там здания были похожи на гигантские молекулы ДНК, переплетённые в сложные структуры. В воздухе над ними висело лёгкое розовое свечение — биолюминесценция генетических лабораторий.

Прямо по курсу — Цитадель Маркуса. Суровые серые башни, расположенные строгими рядами. Никаких украшений, только функциональность. Даже с этого расстояния чувствовалась дисциплина, исходящая от этого места.

Слева — Корень Флоры. Зелёный массив, где здания были вплетены в живые деревья, а крыши покрыты мхом. Там пахло бы землёй и цветами, думала Анна.

И самый странный — Сеть Кибера/Нома. Не континент в обычном смысле, а сеть светящихся линий, пульсирующих в ритме невидимых процессов. Голубые, зелёные, красные потоки данных, пересекающиеся в узлах-мегаполисах.

А между ними — Пустошь. Чёрные, безжизненные пространства, где даже ветер, казалось, замирал. Источник аномалий и ресурсов, буферная зона и угроза одновременно.

Ярость

Ярость вспыхнула в Анне с новой силой. Не слепая, а холодная, аналитическая. Она смотрела на этот сияющие города-паразиты и видела не красоту, а систему в её нагом виде. Иерархию. Где наверху — те, кто пользуется. Внизу — те, кого используют.

Поезд плавно набрал высоту, направляясь к конечной точке маршрута. Анна поняла: «Гарпия» не находилась в центре. Она возвышалась на холме, а по кругу стояли все 5 континентов, как лепестки вокруг сердцевины.

Путь к ней шёл по извилистой эстакаде, окружённой прозрачными барьерами. За ними — пропасть, на дне которой мерцали огни пригородов. С каждой минутой здание становилось всё ближе, всё внушительнее.

Поезд остановился. Двери открылись.

Анна вышла. Посмотрела на белое здание.

Архитектура Гарпии была непохожей на всё, что Анна видела раньше. Не стекло и металл, а белый камень, отполированный до блеска. Формы напоминали одновременно раскрытые книги, чаши и крылья. Прозрачные переходы соединяли разные части комплекса, и сквозь них можно было разглядеть внутренние сады, фонтаны, деревья.

Террасы спускались каскадами по склону холма. На них росли настоящие деревья — не те кривые стволы из Стали, а высокие, с густой листвой. Лианы обвивали колонны. Цветы — яркие, красные, жёлтые, синие — цвели повсюду.

Запах. Влажной земли. Свежескошенной травы. Цветов.