"Тяжелый случай" для дракона

Пролог. Девятый конверт

— Если ты затянешь корсет еще туже, Алексия, то твои глаза просто вылезут из орбит, но талии от этого не прибавится. Ты напоминаешь мне гусеницу, которую по ошибке завернули в дорогой шелк: сколько ни утягивай, бабочкой тебе не стать.

Элис стояла у высокого арочного окна, купаясь в лучах полуденного солнца. Она казалась сотканной из света и золота: безупречные локоны, тонкая, словно тростинка, фигура и улыбка, от которой у Алексии внутри все сжималось в ледяной комок.

Алексия сидела в тени, в глубине гостиной, стараясь дышать через раз. Китовый ус корсета впивался в ребра, оставляя синяки, но она терпела. Привыкла терпеть.

— Молчишь? — Элис лениво обмахнулась веером, хотя в комнате было прохладно. — И правильно. Словами тут не поможешь. Как и твоим волосам. Знаешь, я слышала, как служанки шептались: они говорят, что с такими белыми патлами бывают только столетние старухи. Жуткое зрелище. Молодое лицо в обрамлении седой паутины.

Слова падали тяжело, как камни, и каждый удар попадал в цель. Алексия опустила голову, разглядывая свои пухлые руки, сложенные на коленях. Ей хотелось стать невидимой. Исчезнуть. Раствориться в обивке кресла.

На лакированном столике перед ней лежала стопка плотных конвертов с гербовыми печатями. Восемь штук. И восемь миниатюрных портретов в золоченых рамах, которые вернулись домой вместе с письмами.

Это был приговор. Публичный, унизительный и окончательный.

Семья Вайрон объявила о поиске женихов месяц назад. По древней традиции, портреты дочерей были разосланы девяти самым достойным холостякам королевства. Если семья жениха принимала предложение рассмотреть кандидатуру, портрет оставляли. Если нет — возвращали с вежливым письмом.

Алексии вернули уже восемь.

— О, а вот это мое любимое, — Элис подошла к столику и подцепила кончиками пальцев один из вскрытых конвертов. — От барона Крейга. Послушай, какой слог: «Мы ищем для сына спутницу, чья хрупкость пробуждала бы в мужчине желание стать опорой. При всем уважении к дому Вайрон, стать вашей дочери кажется нам слишком… внушительной, а красота — чрезмерно тяжеловесной для юной леди».

Сводная сестра рассмеялась. Звонко, переливчато, словно колокольчик.

— Перестань… — прошептала Алексия, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком.

— Зачем? Я лишь готовлю тебя к реальности, дорогая, — Элис бросила письмо обратно на стол. — Остался всего один. Девятый. Лорд Авьер. Говорят, он жуткий человек, нелюдимый, со шрамом на пол-лица. Но даже такой уродец не польстится на подобное «сокровище». Ты останешься здесь, Алексия. Будешь стареть в своей комнате, заедать горе булками и вязать пинетки моим детям. Потому что никто в здравом уме не возьмет в жены девушку, похожую на рыхлую буханку в парике.

Слеза, горячая и тяжелая, все-таки сорвалась с ресниц и упала на тыльную сторону ладони. Чаша терпения, которую Алексия наполняла годами покорности, переполнилась в одно мгновение.

Она резко встала. Слишком резко. Тяжелое кресло с грохотом отъехало назад, царапая паркет.

— Хватит! — выкрикнула она голосом, который сама не узнала.

Элис удивленно приподняла бровь, но в ее глазах плясали веселые искорки. Ей нравилась эта игра. Нравилось доводить жертву.

Алексия не стала ждать нового удара. Развернулась, путаясь в многочисленных юбках, и бросилась к дверям. Прочь. Подальше от этого смеха, от этих писем, от собственного отражения в зеркалах, которое она ненавидела всей душой.

Старшая дочь семьи Вайрон бежала по коридорам поместья, не замечая удивленных взглядов лакеев. Выскочила в сад, где воздух был густым от аромата роз, но даже он казался ей удушливым. Ноги сами несли ее к реке — единственному месту, где можно было спрятаться от всего мира.

Тропинка петляла между ивами, и вскоре впереди блеснула темная гладь воды. Старый деревянный причал, покосившийся от времени, уходил далеко в реку. Сюда почти никто не ходил, доски прогнили, а перила шатались, но Алексии было все равно.

Она выбежала на деревянный настил, задыхаясь от бега и рыданий. Легкие горели, корсет не давал вдохнуть полной грудью.

— За что? — прошептала она, глядя на свое отражение в темной воде.

Оттуда на нее смотрела полная девушка с заплаканным лицом и растрепанными белыми волосами, похожими на снег. Уродливая. Ненужная. Лишняя.

— Я не хочу так жить… — вырвалось у нее.

Она сделала неосторожный шаг назад, оступившись на влажной от речных брызг доске. Каблук туфельки застрял в щели. Алексия взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но тяжесть собственного тела сыграла с ней злую шутку.

Раздался противный треск ломающейся древесины.

Мир перевернулся. Небо и река поменялись местами. Удар о воду выбил из нее весь воздух.

Холод. Темный, обволакивающий холод сомкнулся над головой мгновенно. Тяжелое платье из бархата и парчи, напитавшись водой, тут же превратилось в каменный мешок, утягивающий на дно.

Иллюстрация к прологу

Алексия

Глава 1. Последний выходной

Александра

Запах больницы невозможно смыть. Он въедается в кожу, в волосы, пропитывает одежду и, кажется, даже мысли. Смесь хлорки, дешевого кофе, спирта и человеческого страха — аромат, который преследовал меня последние десять лет.

Я стянула с себя халат и с наслаждением бросила его в корзину для стирки. Смена закончилась. Двадцать четыре часа ада, во время которых я успела принять тридцать пациентов, разрулить скандал с родственниками бабушки из пятой палаты и заполнить гору бумаг, которые никому, по сути, не были нужны.

— Орлова, ты еще здесь? — в ординаторскую заглянула старшая медсестра, Леночка. — Там в приемном опять буйный, требуют терапевта.

— Моя смена закончилась семь минут назад, — я выразительно постучала пальцем по наручным часам. — Всё, Лена. Меня нет. Я фантом. Я галлюцинация, вызванная недосыпом.

Леночка вздохнула, но настаивать не стала. Она знала: если Александра Орлова сказала «нет», сдвинуть её с места не сможет даже главврач в тандеме с министром здравоохранения.

Я вышла на улицу и жадно вдохнула пыльный, загазованный, но такой сладкий воздух свободы. Июльское солнце пекло нещадно, асфальт плавился, но мне было все равно. Впереди меня ждали два законных выходных. Первые за полгода, которые я выгрызла зубами, угрожая увольнением.

Телефон в сумке завибрировал. Маринка.

— Алло, — я прижала трубку плечом к уху, пытаясь на ходу найти ключи от машины в бездонной сумке.

— Сашка, ты вышла? Мы теряем драгоценные минуты ультрафиолета! — голос подруги звенел от нетерпения. — Я уже загрузила в багажник маринованное мясо, овощи и тяжеленный арбуз, который весит как средний первоклассник. Жду тебя у подъезда через двадцать минут. Опоздаешь — съем всё сама!

— Еду, Марин, еду. Не начинай без меня, — я улыбнулась, садясь в свой старенький «Форд».

В зеркале заднего вида отразилась усталая женщина тридцати двух лет. Темные круги под глазами, которые не брал ни один консилер, тусклые русые волосы, стянутые в практичный хвост. Но в глазах уже загорался огонек предвкушения.

Я подмигнула своему отражению. Неплохо, Орлова. Очень даже неплохо.

За последний год я совершила невозможное. Сбросила двадцать килограммов, которые наела за годы стрессов и ночных дежурств. Я помнила, как тяжело мне было подниматься на третий этаж без лифта, как ныли колени и как ненавистно трещали швы на любимых джинсах.

Теперь все было иначе. Спортзал три раза в неделю, контейнеры с правильной едой, подсчет калорий. Я стала жестче к себе, дисциплинированнее. И мне это нравилось. Я наконец-то чувствовала себя сильной. Способной контролировать хотя бы собственное тело, раз уж контролировать поток пациентов в больнице было невозможно.

Дорога за город заняла час. Мы с Маринкой болтали без умолку, перекрикивая радио. Она рассказывала про своего нового ухажера, который оказался «маменькиным сынком», я жаловалась на новую систему электронной отчетности. Обычные женские разговоры, простые и легкие, как пузырьки в лимонаде.

Мы выбрали наше любимое место на берегу реки: тихая заводь, скрытая от посторонних глаз старыми ивами. Вода здесь была чистой, прохладной, а песок — мелким и золотистым.

— Ну, за свободу! — Маринка подняла пластиковый стаканчик с соком.

— За тишину, — поправила я, чокаясь с ней.

Мы расстелили плед в тени огромного старого дерева, ветви которого нависали над самой водой. Разложили еду. Арбуз действительно оказался гигантским и сахарным на вкус. Солнце припекало, кузнечики стрекотали в траве, река лениво несла свои воды куда-то вдаль.

Я легла на спину, раскинув руки, и закрыла глаза. Вот оно, счастье. Никаких звонков, никаких «доктор, у меня тут колет», никаких отчетов. Только шум листвы и плеск воды.

— Саш, пошли купаться? — Маринка уже стянула сарафан, оставшись в ярком купальнике. — Вода — парное молоко!

— Сейчас, дай пять минут полежать, — пробормотала я, но подруга была неумолима. Она схватила меня за руку и потянула к воде.

— Вставай, ленивец! Мы сюда не спать приехали. Ты посмотри, какую фигуру сделала, грех такую красоту прятать под полотенцем.

Я рассмеялась и поддалась. Мы с визгом забежали в реку, поднимая фонтаны брызг. Вода действительно была чудесной — освежающей, бодрящей. Смывающей усталость, накопившуюся в каждой клеточке тела.

Мы дурачились, как подростки. Пытались плавать наперегонки, брызгались, ныряли. Я чувствовала, как напряжение последних месяцев отпускает, растворяется в речной прохладе. Я была живой, здоровой, сильной. Чувствовала работу каждой мышцы, когда гребла против течения.

— Смотри, какая рыбина! — крикнула Маринка, указывая куда-то в глубину, под корни той самой ивы, где мы оставили вещи.

Мы подплыли ближе к берегу, туда, где тень от дерева падала на воду. Здесь было глубже, дно резко уходило вниз.

И тут я услышала этот звук.

Сначала это был сухой, протяжный треск, похожий на выстрел. Я подняла голову. Огромный, толстый сук старой ивы, под которым мы плескались, медленно, словно в замедленной съемке, начал отделяться от ствола.

Время растянулось. Я видела каждую трещину на коре, видела, как вздрагивают листья. Видела Маринку, которая замерла, глядя на падающую громадину расширенными от ужаса глазами. Она не успевала. Она стояла прямо под ним.

Глава 2. Анамнез жизни

Александра

Первое, что я почувствовала, вынырнув из небытия во второй раз, — это запах.

Не хлорка. Не спирт. И не тошнотворный дух больничной столовой.

Пахло лавандой. Настолько густо и приторно, словно меня засунули головой в мешок с сушеными цветами и хорошенько встряхнули. От этого запаха першило в горле, а к тошноте, которая и так то и дело подкатывала, добавилась головная боль.

Я застонала, пытаясь перевернуться на бок. Движение далось с трудом. Тело казалось чужим, непослушным и странно мягким, словно я пыталась управлять желе.

— Тише, тише, миледи, — раздался испуганный шепот где-то слева. — Вам нельзя шевелиться. Лекарь сказал лежать смирно.

Я открыла глаза.

Надо мной нависал балдахин. Тяжелый, бархатный, темно-зеленого цвета, расшитый золотыми нитями. Никаких белых потолочных плиток, никаких люминесцентных ламп. Только полумрак, разбавляемый дрожащим светом свечей.

Свечей? Серьезно?

Память услужливо подкинула картинки: река, падающее дерево, водный капкан, а потом — странный берег, пухлые руки и чужое платье.

Значит, не бред. И не коматозный сон. В коме сны обычно бессвязные, а я мыслила на удивление ясно.

— Воды, — прохрипела я. Язык во рту казался распухшим и шершавым, как наждачка.

— Сейчас, сейчас, — засуетилась тень у кровати.

Звякнуло стекло. Через мгновение к моим губам поднесли край чашки. Я жадно глотнула и тут же поперхнулась.

Это была не вода. Это был какой-то теплый, приторно-сладкий сироп на травах.

— Что это? — я оттолкнула руку девушки, расплескав липкую жижу на одеяло.

— Успокаивающий отвар, миледи. С медом и мятой, как вы любите, — служанка — молоденькая, конопатая девчонка в сером платье и белом чепце — смотрела на меня с ужасом. — Лекарь прописал...

— Мне нужна вода, — перебила я её, стараясь говорить твердо, хотя голос дрожал. — Чистая. Прохладная. Вода. Без сахара, без меда и без лекаря.

Девчонка испуганно моргнула, но спорить не стала. Схватила кувшин с прикроватного столика и налила мне воды. Обычной, слава богу.

Я выпила залпом. Живительная влага немного прояснила сознание. Откинулась на подушки — их было штук пять, не меньше, и они ощущались слишком мягкими.

Я попыталась оценить обстановку.

Итак, Александра Сергеевна Орлова, тридцать два года, врач-терапевт. Причина смерти: травма несовместимая с жизнью и утопление. Текущее местоположение: неизвестно. Текущее тело: чужое.

Я подняла руку перед глазами. Пухлое запястье, перетяжечка, ямочки на костяшках пальцев. Кожа белая, тонкая, почти прозрачная. Ногти ухоженные, но коротко остриженные.

Я пошевелила пальцами. Сигнал от мозга до мышц доходил с микроскопической задержкой, словно пинг в плохой онлайн-игре.

— Как меня зовут? — спросил я, повернув голову к служанке.

Та выронила пустую чашку. Звон разбитого фарфора прозвучал как выстрел в тишине комнаты.

— Миледи... — она побледнела так, что веснушки на её лице стали похожи на брызги грязи. — Вы... вы не помните? Лекарь говорил, что может быть помутнение рассудка от недостатка воздуха, но...

— Имя, — жестко повторила. Тон, которым я обычно осаживала истеричных родственников пациентов, сработал безотказно.

— Алексия, — прошептала девочка. — Алексия Вайрон. Старшая дочь графа Вайрона.

Алексия. Красивое имя. Жаль, что судьба у его обладательницы, судя по всему, была не очень.

И в этот момент, словно слово «Вайрон» стало ключом к зашифрованному архиву, на меня обрушилось чужое прошлое.

Это не было похоже на кино, где перед глазами проносятся кадры. Больше напоминало лавину. Чуждые мне воспоминания, чувства, страхи, обиды — всё это хлынуло в мой мозг, сметая личность Александры Орловой, пытаясь растворить её в себе.

Я задохнулась.

Вот я (Алексия) сижу за столом, мне пять лет, и няня бьет меня линейкой по рукам за то, что потянулась за пирожным. «Толстуха, никто тебя любить не будет».

Вот мне двенадцать. Мачеха с улыбкой дарит мне платье на размер меньше. «Ах, милая, я думала, ты похудела. Ну ничего, придется тебе не ужинать неделю».

Семнадцать лет. Первый бал. Я стою у стены, вжимаясь в портьеру. Элис танцует с красивым юношей, а надо мной смеются его друзья. «Смотри, кит выбросился на паркет».

Боль. Обида. Одиночество. Еда как единственное утешение. Ночные визиты на кухню, краденые булки, сладкие пироги, которые я глотала, не жуя, заливая слезами, чтобы хоть на минуту почувствовать тепло внутри.

И сегодняшний день. Письма. Восемь отказов. Смех Элис. Река...

— Стоп! — я вцепилась руками в виски, стараясь удержать свою личность.

Я — Александра Орлова. Врач. Я сильная. Я не дам какой-то депрессивной аристократке утянуть меня в пучину её комплексов.

Иллюстрация ко 2 главе и визуализация Алексии

Алексия

Глава 3. Точка невозврата

Александра

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри Алексии, той, что осталась в памяти, поднимается привычный страх. Желание сжаться, извиниться, заплакать.

Но Александра Орлова лишь хмыкнула.

— Добрый вечер, матушка, — произнесла я, наслаждаясь тем, как вытянулось лицо графини. Раньше Алексия только мычала что-то невразумительное. — Простите, что не оправдала ваших надежд и выжила. В следующий раз постараюсь тонуть аккуратнее, чтобы не повредить казенное имущество.

В комнате повисла тишина. Такая плотная, что её можно было резать скальпелем. Старичок-лекарь поперхнулся воздухом. Марта в углу, кажется, начала молиться.

Глаза Элеоноры сузились.

— Ты... дерзишь мне? — прошипела она. — Видимо, вода повредила твой рассудок сильнее, чем мы думали. Доктор, осмотрите её. Может, ей нужно кровопускание? Или клизма с перцем, чтобы выбить дурь?

Старичок засеменил ко мне, на ходу доставая какие-то инструменты.

— Позвольте, миледи, позвольте... Пульс, дыхание...

Он потянулся к моему запястью. Я перехватила его руку. Моя ладонь была мягкой, но хватка — железной. Годы практики по удержанию буйных алкоголиков в приемном покое не прошли даром.

— Не трудитесь, коллега, — холодно сказала я. — Пульс учащенный, около девяноста, но ритмичный. Дыхание везикулярное, хрипов нет. Есть легкая гипотермия и стресс. Кровопускание при анемии, которая у меня явно есть, судя по цвету конъюнктивы, противопоказано. А клизму я бы посоветовала поставить тому, кто генерирует столько желчи. Это помогает от плохого настроения.

Я выразительно посмотрела на мачеху.

Доктор вытаращил глаза. Его рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег.

— Что за бред она несет? — Элеонора сделала шаг вперед, смерив меня холодным взглядом. — Какая анемия? Какие конъюнктивы? Видимо, твоя дородность начала теснить и здравый смысл. Неужели разум настолько заплыл, что ты перестала осознавать, с кем разговариваешь?

— Мой разум, матушка, сейчас яснее, чем когда-либо, — я перебила её, даже не повышая голоса. Взгляд у меня был такой, каким я обычно смотрела на симулянтов, требующих больничный. — И смею вас заверить: лишний вес — проблема решаемая. А вот отсутствие элементарного воспитания и хроническая злоба — это, боюсь, врожденная патология, не поддающаяся лечению. Так что не стоит пытаться меня уколоть. Игла сломается.

Элеонора задохнулась от возмущения, её лицо пошло красными пятнами. Но прежде чем она успела открыть рот, я продолжила:

— Я хочу отдохнуть, — отпустив руку доктора, откинулась на подушки. Сил на перепалку резко не стало. Тело требовало покоя. — Пожалуйста, покиньте мою комнату. Все.

— Это мой дом! — взвизгнула мачеха.

— А это моя спальня, — спокойно парировала я. — И если вы сейчас же не уйдете, меня стошнит. Прямо на ваш чудесный бархатный подол. И поверьте, отстирать это будет куда сложнее, чем починить причал.

Я сделала вид, что меня действительно сейчас вывернет. Эффект был мгновенным. Элеонора, брезгливо поджав губы, развернулась и вылетела из комнаты, шурша юбками. Доктор, бормоча что-то про «горячку» и «одержимость», поспешил за ней.

Дверь захлопнулась.

Я выдохнула и закрыла глаза. Сердце колотилось как бешеное. Адреналин схлынул, оставив после себя дрожь в руках.

— Марта, — позвала я в пустоту.

— Я здесь, миледи, — раздался шепот из угла.

— Принеси мне еще воды. И что-нибудь поесть. Только не сладкое. Мясо, овощи. Бульон. Если принесешь пирожное — уволю.

— Слушаюсь.

Когда дверь за служанкой закрылась, я осталась одна и попыталась проанализировать ситуацию.

Я в другом мире. В теле аристократки, которую ненавидит собственная семья. У меня лишний вес, одышка, тахикардия и, возможно, диабет второго типа (надо будет проверить симптомы). А еще нет союзников, нет денег, нет понимания местных законов.

Зато у меня есть медицинское образование, цинизм и опыт выживания в государственной поликлинике на полторы ставки.

Я провела рукой по объемному животу под одеялом.

— Ну что, Алексия Вайрон, — прошептала я в тишину. — Будем тебя лечить. Терапия предстоит долгая и болезненная. Но я обещаю: мы выживем. И заставим их всех подавиться своими портретами.

Я попыталась сесть поудобнее, и кровать жалобно скрипнула.

Ничего. Двадцать килограммов я уже сбрасывала. Сброшу и сорок. Главное — не паниковать.

В этот момент мой взгляд упал на столик у окна. Там, в лучах заходящего солнца, лежал один единственный нераспечатанный конверт. Скорее всего, тот самый, девятый. От таинственного Лорда, которым пугала Элис.

Я с трудом, превозмогая чудовищную слабость, спустила ноги с кровати. Пол был холодным. Каждый шаг отдавался дрожью в коленях. Конечно, лишний вес давал о себе знать, но сейчас меня шатало не от него. Это были последствия гипоксии, шока и, вероятно, самого факта переселения души. Я чувствовала себя русалочкой, которой дали ноги, но забыли научить ими пользоваться, да еще и навесили рюкзак с камнями.