Разжигатели Солнца

Пролог

Все присутствующие в новелле изображения (обложка и внутренние иллюстрации), а также обложки и арты «Стрелы слепой луны» и «Мерцера» нарисованы на заказ специально для этих книг.

Огненный танец. Художница: cryinglilit

Где моё место под солнцем?

Мне б узнать для начала, где моё солнце.

Усохшая, потемневшая, со взбугрившимися остатками плоти рука походила на птичью лапу. Пальцы, увенчанные серо-бурыми, а где-то и чёрными когтями, скрючились, как если б удерживали в ладонях что-то невидимое. Глаза, затянувшиеся бельмами, казались вылепленными из снега, и от взгляда на этот снег становилось зябко. Рот широко раскрывался, на миг обнажая редкие гнилые зубы, и тут же захлопывался, точь-в-точь как у рыбы, выброшенной приливом на берег, но из сгнившего горла не вылетало ни звука.

Дрожащие белые пальцы коснулись окоченевших тёмных, и трепет живой руки перешёл к мёртвой. Теперь тряслись обе, словно мертвец тоже ощущал страх. Лоскуты лица, кое-как прикрывающие череп, исказились ещё страшнее, челюсти прекратили клацать и распахнулись шире, казалось, что неупокоенный беззвучно кричал.

«Это только иллюзия жизни».

Может ли неживой чего-то бояться?

«Не думай об этом!» — пришлось одёрнуть себя и, до боли сжав зубы, сплестись своими пальцами с истлевшими.

Одно из сердец — то, что слева, — трепыхалось легкокрылой птицей, щекоча грудь, но другое билось жадно и яростно, совсем как голодный хищник, учуявший запах крови — справа было так больно, словно оно пыталось пробить путь наружу. Непримиримые враги, запертые в одной тесной клетке из костей и связанные тонкой, но крепкой нитью — теперь уже навсегда. Два пульса никак не сливались в один и в глазах начинало темнеть.

Каждый раз как впервые.

Прикосновение к мёртвой ладони напоминало падение в прорубь. Воздух мгновенно стыл, становясь схожим с водой в зимней реке, и с наплывшей со всех сторон мгле оставались видны лишь слепые глаза, бликующие багрянцем, медленно разгорающимся в переплетении рук.

Тонкая вуаль перед лицом колыхалась белёсой дымкой от прерывистого дыхания. Она почти не мешала смотреть, однако и щит из неё был никудышный. Вонь разложения свободно лилась в лёгкие, давно переполнив их и грозясь вырваться через глотку едкой, клокочущей уже почти у корня языка рвотой.

Алый свет обволок мир, как если б вуаль, надетую на лицо, щедро окропили кровью.

Правое сердце жадно глотало желанную хоа. Она тянулась багровыми ручейками из тёмной ладони в живые пальцы, растекалась по белой коже и просачивалась внутрь, растворяясь в венах и остужая бегущую кровь.

Если тело заледенело внутри, то холод вокруг перестаёт чувствоваться... даже жарко становится.

Лучше закрыть глаза.

Забирать энергию у неупокоенных больно. Кажется, что пропитываешься с головы до пят могильным воздухом.

Ничего...

Скоро придёт тепло, нужно только чуть-чуть подождать.

Но сейчас тяжело. Хотелось вонзиться ногтями в кожу груди, со всей силы, чтоб её распороть, разорвать мышцы, раздвинуть рёбра и вытащить наружу это безумное вечно голодное сердце. Каждый его толчок нёс с собой боль. Однако осознание, как оно родилось, было намного мучительней.

«Слышит ли Он его стук отсюда?»

«Ну, какая ты пташка? Ты — глупый мотылёк, что постоянно летит к огню», — как наяву, обжёг уши тихий мужской смех.

Больно...

Красных всполохов на полуистлевшей руке становилось всё больше, за ними почти не виднелось костлявого тела. Мертвец не мог стоять устойчиво, его тело тряслось подобно осиновому листу, что пытался сдуть с ветви ветер.

Белые пальцы сжались сильнее.

Вдох.

«Справлюсь».

Выдох.

Может ли неживой испытывать боль?

«Это только подобие жизни».

Чудилось, что ещё удар-два, и правое сердце прекратит опалять изнутри и наконец прорвётся наружу.

Чужая ладонь дёрнулась в последний раз и рассыпалась, покрыв линии на белой ладони угольно-чёрной пылью. Покружив в воздухе, прах осел на исписанный знаками пол.

— Десятая, превосходно! Управиться с дьянхо за какие-то пять минут — просто поразительно, — от раздавшегося позади хриплого карканья, а затем рукоплесканий дрогнули плечи. Из тени за спиной вышла старуха с одутловатым лицом, облачённая в по-девичьи лёгкие и воздушные белые одеяния. Карминно-красные губы её изогнулись в усмешке, кружевную вязь на груди укрыли седые, вьющиеся, как у кокетки, волосы, но глаза пожилой женщины чернели двумя бездонными прорубями. Тихо звякали серебряные цепочки на руках, покачивая жемчужинами и коралловыми бусинами. Из разреза на многослойной юбке вынырнула толстая голень в белоснежном чулке, и сей несуразный облик дополнили туфельки с озорными пурпурными бантами.

«Оставь своё имя в прошлом. Теперь ты — Десятая».

Под сводами Дома Луны отрекаются от былой жизни. Богиня даст новое имя, если сочтёт достойной, а пока что порядковый номер, как у других.

...Но Лестива знала, что богов не существует.

И пусть назовут как угодно — она всё равно останется собой.

— Дитя, ты радуешь меня каждый день. Милая дочь, Великая Мать будет рада принять тебя в свой Дом.

— Эта дочь благодарна за похвалу, — почтительно, как и полагалось ученице перед наставницей, склонилась Лестива. Белоснежные туфельки с пурпурными бантами приблизились вплотную к её простой, измаранной тёмной пылью обуви.

Лестива застыла взглядом на ярких лентах.

— Ну, хватит тебе, — хохотнула наефолхе Ломмех — верховная лунная жрица страны. Пухлая рука подняла вуаль и потрепала Лестиву за щёку. Тонкая цепочка с подвесками радостно звенела, вторя смеху старухи.