Разговор с призраком

Глава 1

В первые секунды жизни, когда воздух одновременно наполняет пронзительный детский визг и облегченный вздох матери, уставший доктор выдает — «У вас родилась девочка», что в большей мере напоминает не поздравление, а приговор. И мать плачет, выдавая свои слезы за радостные, но в глубине души жалеет, что невольно обрекла своего ребенка на ту же участь, которая невольно выпала ей самой. Ведь её жизнь началась с тех же слов, что вроде бы были сухой констатацией факта, в которой огорчения было намного больше, чем пустой беспристрастности. Тогда она не понимала истинного значения этих слов, вряд ли даже расслышала, как и теперь её безрадостно кричащая дочь, жизнь которой уже была расписана наперед.

Сперва ей предстоит принять на себя роль примерной дочери. За каждое непослушание её будут наказывать уколом оскорбительно изобличительного — «В конце концов, ты же девочка», что станет намного больнее слышать, если будет прикрепляться шлепком по заднице или пощипыванием за кожу, может быть, даже тасканием за волосы. Ей предстоит узнать, что поддержание дисциплины — это непрекословная обязанность, которую никто никогда не навяжет её брату. Кротость, послушание и скромность — святая троица, на которую ей стоит молиться и которой необходимо слепо следовать, преломляя собственную суть, каковой бы та не была. Не бегай, не прыгай, не вертись, не кричи, не хохочи! Не дерзи, не пререкайся, не кусайся, не бейся! Не делай всего, что свойственно мальчишке, у которого есть особая привилегия делать это, ведь он не родился девочкой.

Её обязательно сделают «своей», научат подавлять собственное «я» и заставят всякий раз надевать маску нарочитой скромной кокетливости, что затем она ни за что не сможет снять, отделить от своего лица, избавиться. Она будет ручной, покладистой и милой, ведь именно такой её хочет видеть мир. Другой он её не примет. Можно даже не пытаться. В отличие от милой малютки мир не сможет измениться. Перекроить её будет намного проще.

Гордость матери и утеха отца — она не может их разочаровать. Они не упустят возможности дать ей знать, что исключительно благодаря их воле и доброте у неё есть жизнь, которую она непременно должна ценить и посвящать им. Родители научат её всему, а если что и упустят, так это дадут ей учителя. Впрочем, много ей знать и не надо — играть на фортепиано простые мелодии, немного рисовать забавы ради, читать умилительные стишки. Ничего серьезного — познания в искусстве не будут для неё лишними. Напротив, они помогут девочке развить фантазию и вообразить мир таким, каким он не был и вряд ли когда-нибудь станет. Ей нарочно наденут на уши розовые очки и заставят смотреть сквозь них, чтобы она не замечала, кем была и что ей было уготовано на самом деле.

Родители поощряли бы её глупость. Чем меньше ума, тем для неё же лучше. Главное, чтобы лицо было красивым. А если ещё и волосы будут шелковистыми, а кожа — бархатной, так она вовсе будет счастливицей. Многого ей ведь не надо. Только бы выйти замуж за достойного человека, а всё остальное и неважно.

С первой кровью на белоснежной простыне она придет к неуверенному осознанию тому, что теперь ей выпадала другая роль, более сложная в своем исполнении — девушки. Теперь она привлекает внимание парней.

Ей не расскажут, кто такой мужчина, и каким он должен быть. Или даже в чем его отличие от женщины, коей была она. Девушке предстояло самой это понять, сравнивая всех с отцом, пример которого должна взять за основу. В отце нет недостатка, только в матери, что она тоже должна замечать, чтобы быть лучше неё. Безупречная жена и примерная мать — к этим ролям её готовили, о них предупреждали, хоть и упускали щекотливые подробности, в незнании которых муж однажды её обвинит.

Отовсюду она будет слышать, что ей необходимо выйти замуж. И в этот раз настаивать на этом будут не родители, а целое общество. Ведь если ей вздумается взбунтоваться против его воли, оно раздавит её, задушит, превратит в порошок. Поэтому она не думает о своей жизни, каковой та есть сейчас, а смотрит в будущее, что для неё уже давно уготовано. Ей предстоит оказаться там же, где была её мать, и круг замкнется.

И пока она не станет чьей-то, то будет принадлежать всем. Вместе с комплиментами будет слышать похабные шутки. Невесомые прикосновения порой будут грубыми. Подобно грязным животным, парни, которых ей было велено равнять идеалу отцу, захотят трогать её грудь, задницу и даже то самое место, которое ей было слишком постыдно называть вслух. И она не будет знать, должно ли так быть, нормально ли это и бывало ли со всеми. Ведь невзирая на отвращение, она будет чувствовать и что-то другое. Противоречия разума разом утонут в позыве тела, желающего того большего, о чем ни мать, ни отец, ни учителя ей не рассказывали.

И когда всё случиться, она вряд ли поймет, что это было. Всё, что ей было доселе известно, это лишь будто подобное не должно было произойти до свадьбы. И ей хотелось кричать во всё горло — что означает «это», но ведь ещё с детства вопросов задавать ей не было велено. Поэтому она почувствует огорчение. Ведь то, что было против приличий и взывало к искушению их нарушить, должно было подарить ей хотя бы толику свободы. Так почему, когда внутри неё оказался кто-то другой, она чувствовала себя такой пустой? Мысли об этом были слишком разрушительны, поэтому она все свои усилия направляла на то, чтобы избавиться от них.

Исполняя навязанную мечту стать однажды чьей-то женой, она ещё не знала, что теряла себя. Наверное, ещё в большей мере, чем была потеряна доселе. Родители дали ей жизнь, чтобы претендовать на властвование ею, когда теперь девушка оказывается вверена в руки человека, примечательным достоинством которого является лишь адамово яблоко и упругость в штанах, чем она против воли обделена. И с тех пор, как с кончика её языка срывается клятва, она посвящает себя тому, кто за спиной скрещивает пальцы, а, глядя ей в лицо, счастливо улыбается.

Глава 2

Несколько часов кряду шел проливной непрекращающейся ливень, что с разрушающей силой бился в каждое окно и двери старого запыленного Оксфорда. Нетерпимые к холоду и брюзгливые к сырости люди прятались в укромных жилищах, где было тепло и уютно, откуда без надобности не собирались выходить, что было вполне разумно. Последние дни апреля радовали теплом, когда первые дни мая решили разразиться обильными дождями, в которых было мало радости. Небо всё время было испещрено серостью тяжелых туч, а в воздухе оставался ощутимым предупреждающий пар, от которого быстро начинала болеть голова. Небеса пугали громом и грозами, ударявшими, как следует, вместе с тяжелыми каплями, стремительно разбивающимися о землю, что безжалостно поглощала их, испивая до самого дна. Стоило же ливню ненадолго прекратиться, как стоило ждать следующего, возможно, куда более сильного.

Астрид нравилось слушать дождь, размеренный ропот которого успокаивал накаленные до предела нервы. Она бы с радостью оставалась дома вместо того, чтобы сидеть в приемной декана экономического факультета Оксфордского университета, куда едва не за руку привел отец. Почему-то будущее девушки волновало его в большей мере, нежели её саму. Навязывая ей свою волю, он ограничивал свободу дочери, важнее которой для неё ничего не было. Ей нравилось чувство контроля над собственной жизнью, что заботливый родитель время от времени перехватывал, неизменно желая ей «только лучшего».

Она чувствовала, что дышать было тяжело, поскольку все окна вокруг были заперты. Кроме того в просторном коридоре, где Астрид дожидалась своей очереди пройти собеседование, что успешно провалила в прошлом году, было ужасно темно, как будто в девять утра на город внезапно упала вечерняя пелена. Чтобы было хоть немного легче, она не переставала поддувать прилипшие ко лбу пряди светлых волос и обмахиваться вспотевшей ладонью, что мало помогало. К тому же в горле у девушки ужасно пересохло, а головная боль ударяла с каждым новым раскатом грома всё сильнее.

В конце концов, Астрид прислонилась затылком к холодной стене, сложив ладони на коленях. Закрыла ненадолго глаза, чтобы собраться с мыслями, что так же расплывались от жара, как и она сама. Её мятежная душа была нетерпима к ожиданиям, монотонность и скука которых была убийственна. Астрид постоянно любила подгонять время, гнать его взашей вперед и в суете спешить за ним следом, когда теперь ей не оставалось ничего, кроме как сидеть на месте и ждать невесть чего.

Вокруг было тихо. Она пыталась мычать под нос что-то из последнего альбома «битлов», что ещё совсем недавно слышала по радио, пока они с отцом добирались до корпуса старого, но всё ещё крепкого, университета, история и величие которого её вовсе не впечатляли. По правде говоря, Астрид мало что могло впечатлить или удивить. Она умела подобное сотворять, но почти никогда не поддавалась будоражащему чувству, хоть и порой хотела этого.

Ей отчаянно не хотелось находиться там. Вместе с горячим паром каменные стены впитывали также злость и негодование девушки, иголками покалывающими мягкую кожу, спрятанную под плотной одеждой. Отец вынудил её разодеться в белую блузу с дурацкими рюшами и длинными широкими рукавами и прямую шерстяную серую юбку длиною чуть ниже колена. Чёрные туфли с острым носком натирали ноги, поэтому, пока было время, она освободилась от них, мечтая вновь оказаться в удобных кедах, «вовсе неподходящих для девушки». Вещи она позаимствовала из шкафа Эдит, у которой этого добра было полно. Её пожелание удачи перед их поездкой звучало, как своего рода издевательство.

Вопреки тому, что в Оксфорде учился отец, а кроме того и небольшая свора его друзей, Астрид вовсе туда не рвалась. Ещё в прошлом году, после выпуска из школы, из стен которой она выпорхнула с готовностью к новым приключениям, девушка вполне удачно сдала все экзамены, вступительные и выпускные, чем сумела удивить ворчливых учителей, для которых продолжительное время оставалась занозой в заднице. Астрид ненавидела учиться, поскольку это требовало терпения и усидчивости, которых в ней не было ни грамма. Вместо этого ей повезло быстро схватывать на лету. Она была смышлёной и умной девочкой, чего многие недооценивали, не полагая на её будущее больших надежд.

Она многого не хотела, но чего именно никогда не могла сказать наверняка. Мысли ударяли в голову, как крепкий алкоголь, под воздействием которого девушка действовала, изредка предупреждая кого-то о своих намерениях. Вот так, не осведомив отца в планах на будущее, Астрид нарочно провалила собеседование, что было решающим в большей мере для родителя, нежели неё. Когда он спросил, что же было не так, девушка лишь пожала плечами, но стоило отцу взять в руки телефон, как в ту же секунду обреченно вздохнула.

— Когда меня спросили, почему я выбрала Оксфорд, я заявила, что намного больше хотела бы учиться в Кембридже, — её голос даже звучал виновато, хотя сожаления девушка не испытывала. Отец положил телефонную трубку и смотрел на неё так, будто видел впервые. В его взгляде было что-то, что заставило Астрид поежиться и прибегнуть к оправданиям, которые были ей больше всего ненавистны. — Я не хочу уезжать из Лондона. Здесь все мои друзья, семья и жизнь…

— Чёрт побери, Астрид, тебя ведь никто не заставляет отправляться невесть куда подальше от дома. Оксфорд всего в нескольких часах езды отсюда, — он обреченно вздохнул, проведя ладонью по волосам. — К тому же ты бы и там без затруднений нашла друзей.

— Тебе легко об этом говорить. Ты ведь переехал в Оксфорд вместе со своими школьными друзьями, — она знала, чем уколоть отца, что не преминула сделать, забыв напрочь о фальшивом чувстве вины, в которое мистер Кромфорд вряд ли поверил или взял ко вниманию. Он поджал губы, глядя на дочь, которая читала в его темных глазах сожаление о том, что рассказал ей больше, чем стоило.

Затем он опустил глаза и нахмурился, будто голову насквозь пронзала мысль, которой лучше было не озвучивать вслух. Астрид хотелось узнать, что было у него на уме, невзирая на дерзость, которая пошатнула доверие отца и пустила в дом напряжение, тучным облаком повисшим над головами. Теперь чувство вины было настоящим, ощутимо ноющим и горьковатым на вкус.

Глава 3

Астрид никогда не спрашивала ни у отца, ни у Эдит, где они впервые встретились или как познакомились. Этот вопрос не снедал её заживо, скорее напротив она оставалась к этому в той же мере безразличной, как и к самой девушке, привыкнуть к которой ей пришлось себя заставить. Порой, время от времени, в уме Астрид спрашивала себя лишь, что отец мог найти в Эдит, что могло в ней зацепить его, что заставило его заметить её, но ответа упрямо не находила. Предубежденная на счет девушки, занявшей в доме роль хозяйки, Астрид не давала ей шанса. Отгораживая себя от Эдит, она не пыталась узнать большего и о ней, что было достаточно честно и справедливо. Если кто и нарушал правила этой незатейливой молчаливой игры, так только Эдит.

Любовь девушки к случайным воспоминаниям о прошлом давала Астрид против своей воли кое-что знать о её жизни. Например, что родом Эдит была из небольшого юго-восточного английского городка под названием Льюис, откуда сбежала в Лондон, едва ей успело исполниться восемнадцать. Сама по себе Эдит была недостаточно смелой для подобных решений — на побег девушку подбила сестра, которая полгода спустя вышла замуж и оставила её разбираться с последствиями их авантюры в одиночку. Спустя месяц бесцельных скитаний по городу, за время которого родители отправили ей около пятнадцати писем с настойчивой просьбой вернуться, Эдит нашла работу в детском саду. Она нравилась и детям, и родителям, и коллегам — её простодушие всем выдавалось милым. Порой Эдит всё ещё возвращалась на работу, если кто просил подменить, и, кажется, делала это с искренней охотой, хоть Астрид однажды и пыталась убедить девушку, что её нагло использовали в корыстных целях, поскольку работала она за «спасибо». Эдит даже не стала возражать или противиться её словам, пожимая беспомощно плечами, будто ей было всё равно, если так и было. И эта безвольность ужасно раздражала Астрид, но что она могла с ней сделать?

Эдит было всего двадцать один, когда она сменила фамилию и стала миссис Кромфорд. Девушка была младше мужа на семнадцать лет, но эта разница, кажется, не смущала ни её, ни его, разве что время от времени Астрид. Они не устраивали шумного торжества, в сущности, поставив всех перед фактом принятого решения, что стало для окружения, прежде всего мистера Кромфорда, громом посреди ясного неба. Кажется, никто не ожидал, что он решиться жениться во второй раз, но право возмущаться было лишь у Астрид, и она не упускала возможности им пользоваться первое время.

Её знакомство с Эдит было нелепым и глупым. Было начало лета, и Астрид была в предвкушении каникул, что должна была провести дома, а не в стенах частной школы для девочек, куда её упекли за плохое поведение, прежде чем она успела закончить первый год в обычной школе. Сложив громоздкие чемоданы, где неопрятно скомканные вещи кое-как поместились, Астрид так сильно не могла дождаться отца, что ждала его прямо у ворот. Усевшись на чемоданах и опустив тяжелую голову на руки, она строила планы, что не имело значения, покуда ничто из задуманного  ею почти никогда не сбывалось, покуда поток мыслей девочки всегда был быстрее горной реки, течению которого она не умела сопротивляться.

Мистер Кромфорд, как и всегда, опаздывал, поэтому Астрид считала лишним следить за временем. Солнце било в затылок и к ней подошло, по меньшей мере, трое воспитателей, настойчиво велевших вернуться в дом и дожидаться отца оттуда, но девочка оставалась упрямой и не поддавалась. В конце концов, к её каменной неуступчивости все уже давно привыкли, а потому настаивать или заставлять не стали. Она знала, что они с не меньшим нетерпением не могли дождаться, когда мистер Кромфорд её заберет.

Стоило Астрид увидеть отца, как она резко подпрыгнула на месте и бросилась его обнимать, в ответ на что он лишь хрипло рассмеялся. Прежде чем увезти Астрид из того жутко скучного места, где только её шалости и проделки были единственной забавой и поводом беспокойства, мистер Кромфорд изъявил желание пообщаться с директрисой школы, что, по мнению девочки, не сулило ей ничего хорошего.

— Ты больше не будешь учиться здесь, — заявил отец, когда они возвращались обратно. Астрид выпустила из внимания, произнес ли мужчина это с огорчением, обвинением или поздравлением, поскольку смысл услышанного заставил её так сильно взволноваться, что в ушах будто бы начало звенеть. — Разве ты не рада? — он взглянул на дочь краем глаза. На лице Астрид отразилась озадаченная задумчивость, что была противоречива той реакции, что он ожидал от неё.

— Меня выгнали? — спросила девочка, испытывая смешанные эмоции. Астрид знала, что учителя её недолюбливали, как и большая часть девчонок-одноклассниц, но в то же время не чувствовала, что достигла предела, за невидимые границы которого пыталась не заходить. Порой ей приходилось сдерживать свою безудержность, и за долю секунды Астрид ощутила напрасность этого. Она снова всё испортила. В который раз сделала всё неправильно.

— Нет, это было моё решение, — она всё ещё не замечала того, но в голосе мистера Кромфорда были гордость и самодовольство, когда во взгляде застыло недоумение. Он по-прежнему не понимал, почему Астрид не радовала новость об этом, поскольку она не уставала повторять, как ненавидела школу.

— Почему? — серьезно спросила, будто пыталась выискать в словах отца подвох, в котором тот не хотел ей сходу признаваться.

— Потому что в этом больше нет необходимости, — мистер Кромфорд пожал плечами. Астрид, не снимая маски задумчивости, отвернулась к окну. Мужчина тяжело вздохнул. Должно быть, что-то в её поведении выдалось ему до боли знакомым. В его грудь ударило чувство дежавю, что он боялся спугнуть, будто оно было подобно пугливой птице, которая могла при наималейшем неосторожном движении взмахнуть крылья и упорхнуть, словно её здесь никогда и не было.

И всё же мистер Кромфорд первым нарушил молчание, что не было хорошим знаком, по крайней мере, точно не рядом с Астрид, которая, обычно, не могла умолкнуть хоть на минуту. Он быстро растормошил девочку, вынудив забыть о сомнениях, плотный дым которых мешал ей дышать полной грудью. Её молчание было ему знакомым, но он решил выбросить из головы воспоминание о нем.

Глава 4

За завтраком никто не торопился нарушить молчание, в коконе которого чувствовали себя непривычно некомфортно. Оно давило на виски головной болью и оглушало мысли, шепот которых был почти неслышен. Даже в голове слова были будто бы несвязными. Ни одно не норовило вырваться с кончика языка, присохшего к нёбу. Поэтому в согласованно гармоничном молчании им не оставалось другого выхода кроме как прислушиваться к звону приборов и посуды, сливавшихся в нагоняющую тоску симфонию.

Астрид не сводила упрямого взгляда с тарелки, по которой беспорядочно размазывала еду, что не лезла в горло. Время от времени громко вздыхала, чем привлекала к себе рассеянное внимание остальных. Скрип вилки по фарфору выдавался раздражающим, но, тем не менее, ни единого замечания в свой адрес девушка так и не услышала. Впрочем, если бы кто и просил её прекратить, вряд ли бы она послушалась. Даже если бы это сделал отец, которому она нарочно пошла бы наперекор, чтобы насолить.

Она отчаянно не могла понять, почему Эдит не сказала ни слова. Собрав всех за завтраком, она молча заняла своё место, поджала губы и отвернулась к окну, сложив руки на коленях. Похоже, и у неё аппетита совершенно не было, и причина того была очевидна всем. Её угнетенность разжигала внутри Астрид агонию нетерпимости и раздражения, смиренность застряла посреди горла комом, уязвимость вскипала кровь. Пусть молчание женщины отдавало упреком, Астрид считала это едва значимой малостью, пустяковой по своей сути. Обида на отца чесалась у девушки под кожей, и она сдерживала её в крепко зажатых кулаках.

Астрид могла бы упрекнуть мужчину в том, что тот жестоко обошелся с Эдит, бросив её одну в годовщину их свадьбы, но, невзирая на бестактность, в которой девушка не знала границ, она всё же считала это не своим делом. В конце концов, не её же он бросил в важный день, не ею бессовестно пренебрег, не о ней забыл. Это всё касалось Эдит, так пусть она бы с этим и разбиралась. Вот только было глупо полагать, что она действительно станет это делать. Мистер Кромфорд давно обрел для неё лик святого, которому она молилась и в единственного верила. Эдит не могла задеть его и словом, и Астрид не стоило ждать, что даже гнусное предательство сможет это изменить.

Она должна была оставаться безразличной. Всё, что было между отцом и Эдит, было их делом. Время, когда Астрид пыталась встрянуть между ними, давно прошло. Она более не чувствовала себя обделенным вниманием ребенком, которому нужно было прикладывать усилия к тому, чтобы быть единственной и незаменимой в жизни отца. К осознанию и принятию своей исключительности в его жизни Астрид пришла не так давно и была этим усмирена и утешена. Ничто не могло их разлучить. Особенно Эдит, которая была не первой в списке тех, кто примерил на себя роль миссис Кромфорд.

Прежде они никогда не ссорились, и Астрид для этого никогда не находила поводов. Она была невнимательна к деталям, что теперь было слишком сложно не заметить. Когда глаза на абсурдность их положения были открыты против воли и у неё, атмосфера вокруг стала слишком угрюмой. Тучи напряжения могла развести пара-тройка колких шуток, но никому не было до смеха. Их общее угнетение было крайностью, к которой никто не был намерен прибегать.

Астрид боялась даже случайно задеть отца взглядом, иначе рисковала бы не сдержаться и рассыпаться в упреках, покалывающими кожу изнутри. Она не хотела того признавать, но в этих иголках был яд вины, отравляющий кровь. Девушка не хотела чувствовать себя соучастницей отцовской измены, но не могла перестать об этом думать. Ей всего-то не хватало выпустить слова наружу, чтобы те перестали суетливыми птицами биться в голове, где застряли, словно в клетке, вместе с мыслями о матери, глубоко пустившими внутри неё корни.

Астрид любила свою беспечность и потешалась легкомыслием, будто те были её ближайшими друзьями. Любые упреки в несерьезности девушка научилась воспринимать, как комплимент. Стоило же кому-то назвать её ветреной и безрассудной, как она громко хохотала в ответ. Астрид никогда не нуждалась в постороннем мнение о себе, покуда имела собственное. Она не хотела позволять словам разрушить себя, ведь они были ничем иным, как пустотой, что порождала внутри грудной клетки другую. Пустота — это ведь холод, а Астрид жить без тепла не умела. И она постоянно наполняла себя, пусть порой и хламом, только бы не остаться однажды вовсе пустой.

Прошлой ночью она долго не могла уснуть. Всё думала о чёртовой записке, пытаясь вспомнить хоть слово, что все вдруг растерялись. Не помнила даже, что сказала Эбби, декламируя той каждое слово, что вместе утонули в холодных глубоких водах недоумения и злости, что всегда легко брали над ней верх. И какая ей вообще к чёрту была разница, даже если отец, действительно, изменял Эдит? Она ведь её никогда по-настоящему даже не любила.

— Перестань играть с едой, — мистер Кромфорд был первым, кто нарушил молчание. Эдит тут же отвела взгляд от окна, будто слова эти предназначались ей. Она даже бегло схватила вилку, что уже через минуту без лишнего шума положила обратно. — Ты слышишь меня? — его тон был приказным и нетерпеливым, когда Астрид намеренно ослушалась его.

— Ладно, — она бросила вилку, чтобы та с лязгом ударилась о край тарелки, прежде чем  облокотилась о стол, подперев голову руками. Девушка всё ещё избегала смотреть отцу в глаза, и теперь её усилия были слишком очевидными.

— Ведешь себя, как ребенок, — было похоже на обвинение, что сумело задеть Астрид за живое. Она нахмурилась, но глаз на мужчину так и не подняла. Ей пришлось закусить нижнюю губу, чтобы не дать себе воли взболтнуть лишнего. — Надеюсь, ты начала готовиться к повторному экзамену, — он проигнорировал то, как Эдит вдруг резко поднялась с места и принялась убирать со стола. Похоже, её сильнее обычного задело то, что и в этот раз он обратился к Астрид, намеренно игнорируя одно её присутствие.

— У меня ещё полно времени для этого, — хмыкнула в ответ. — Тебе не стоит переживать, что и в этот раз я облажаюсь. По крайней мере, теперь я не буду пытаться сделать это намеренно.