Разрушенное доверие

Глава 1

Гром аплодисментов, густой и волнообразный, прокатился по заполненному залу в тот миг, когда начальник районного управления полиции, чётко выговаривая слова, произнёс со сцены:

– Капитан Пётр Барков!

Я хлопаю так сильно, что в ладонях сначала возникает покалывание, затем они начинают ощутимо гореть, и эта жаркая вибрация отдаётся тонкой дрожью в запястьях. Воздух в помещении пахнет строгой чистотой, лаком для пола и чуть уловимой нотой мужского парфюма с первых рядов. Муж поднимается с места – движение у него отточенное, без суетливости. Его парадная форма, выглаженная до состояния зеркальной глади, лежит безупречно, каждый шов, каждая складка на рукаве подчинены строгой геометрии. Лицо напряжено – точь-в-точь как всегда, когда он пытается сдержать улыбку, из-за чего уголки его губ подрагивают, а в глазах появляется непривычная мягкость.

В руке начальника поблёскивают под софитами новенькие погоны – не просто знаки отличия, а материальное воплощение сотен отработанных смен, принятых решений, пройденных проверок. Когда Пётр поворачивается, чтобы подняться на ступеньку, его взгляд, привыкший выхватывать главное в калейдоскопе улиц, безошибочно находит меня среди моря лиц. И в глубине его глаз, обычно таких сфокусированных и серьёзных, будто на миг рассеивается дымка служебной отстранённости, и прорывается наружу немое, но яркое сияние – не показной гордости, а скорее глубокого удовлетворения, разделённого со мной.

На моих коленях ёрзает Миша. Его новый пиджачок уже немного помят.

– Папа! – выкрикивает он звонко, не сдерживаясь, и добрая половина зала, смягчённая этой внезапной, искренней нотой, отвечает сдержанным, тёплым смешком, который пробегает по рядам, как дуновение.

Пока муж замер в двух шагах от начальника, тот неожиданно отступает от сценария и, обращаясь к залу, говорит:

– Товарищи! Давайте сегодня немного изменим нашу традицию. Право вручить удостоверение предоставим тому, кто разделяет с нашим капитаном не только праздники, но и будни. Лидия Валентиновна, прошу вас!

Когда меня приглашают выйти, внутри всё на мгновение замирает. Я встаю, ощущая, как прилипшее к сиденью платье мягко освобождает меня. Подошвы туфель тихо постукивают по полированному паркету на пути к сцене. Пальцы, принимая из рук начальника тёмно-коричневую корочку с золотым тиснением, слегка дрожат – не от волнения, а от переизбытка чувств, которые трудно удержать в границах приличий. Когда муж пожимает мою ладонь, его рука твердая, тёплая, с привычными шероховатостями на внутренней стороне пальцев. Я, цепляясь взглядом за его, тону в знакомой серой глубине и шепчу так, чтобы звук потерялся в шуме зала, но достиг только его: «Я так горжусь тобой». Фраза банальна, но в ней весь сгусток наших общих лет.

Он наклоняется чуть ниже, его губы почти касаются моего уха, и его шёпот, сдавленный и тёплый, проникает прямо сквозь кожу: «Без тебя, Лида, у меня ничего бы не вышло». В этих словах нет пафоса, лишь констатация нашего немого договора о взаимной поддержке. Затем он целует меня – короткий, сухой, уместный для публичной церемонии поцелуй в щеку. Однако в его взгляде, задержавшемся на миг дольше необходимого, в чуть сжавшихся пальцах на моей руке зреет немое, понятное лишь нам двоим обещание тишины и покоя, которые ждут нас позже, за стенами этого зала.

По рядам снова пробегает волна умилённого, одобрительного гула. Я чувствую, как щёки заливает жаркий, предательский румянец, но не могу справиться с улыбкой, которая так и норовит растянуть мои губы в широкое, неуместно-счастливое выражение. Слегка прикусываю её, поправляя непослушную прядь волос, уложенную с утра с особой тщательностью, и, прежде чем вернуться на место, киваю знакомым в первом ряду – жёнам коллег, чьи лица мне хорошо известны.

Миша хлопает в ладоши так самозабвенно, будто это именно его заслуга. Его маленькие ладошки звонко шлёпают друг о друга в порыве чистой, безудержной радости, которая не знает условностей. «Мой папа теперь капитан!» – заявляет он на весь зал, насколько хватает детских сил. Женщина рядом с нами, жена следователя, улыбается, проводя ладонью по гладкой ткани своего платья, а даже сам начальник РУВД за кафедрой прячет довольную, немного сентиментальную ухмылку за папкой с бумагами.

– Тише, жучок, – мягко одёргиваю я сына, притягивая его тёплое, вертлявое тело к себе на колени. Он лишь сияет, ничуть не смущённый, и продолжает подпрыгивать на месте, заставляя скрипеть старую деревянную мебель.

Пётр занимает своё место в шеренге на сцене. Теперь его лицо – отточенный образец служебного спокойствия и собранности, маска профессиональной отрешённости. Однако уголок его рта всё же выдаёт его, слегка подрагивая, когда он вновь находит в толпе меня и нашу неугомонную, звонкую радость – Мишу.

На несколько рядов позади нас, вытянувшись в струнку, как на смотру, сидит его отец, Роман Петрович. Гордость, почти осязаемая, исходит от него волнами; его седые усы шевелятся, будто он беззвучно проговаривает про себя сыновнее имя. Рядом со мной сидит Елизавета Андреевна, моя свекровь, и её глаза, обычно чуть усталые, сияют сейчас особым, безошибочным светом – смесью материнского счастья и глубокого облегчения. Старший брат Петра, Харитон, сегодня не смог приехать – какая-то срочная работа, детали которой в нашей семье не принято обсуждать вслух. Он лишь прислал лаконичное сообщение: «Горжусь. Встретимся ужинать». Младшая сестра, Зоя, едва закончилась официальная часть с участием брата, тут же возвращается к своему телефону, листая ленту одной рукой и небрежно, в такт общим аплодисментам, похлопывая в ладоши другой.