Разрывной контракт

Шум против тишины.

Жизнь — это не хаотичный набор событий, а последовательный алгоритм. Если ты правильно расставил приоритеты, выделил ресурсы и устранил отвлекающие факторы, результат всегда предсказуемый. Или, по крайней мере, должен быть таким.

“Елена всегда знает, что делать”. Это фраза, которую я слышу с пяти лет, когда впервые села за фортепиано. Родители, профессора, даже мои конспекты — все вокруг кричало о том, что я должна быть безупречной. И я была. Заполнила свою жизнь графиками, дедлайнами и амбициями, превратив ее в блестящую витрину. Но когда я смотрела в зеркало, я видела лишь человека, который боится оступиться. Я знала каждый свой шаг на ближайшие пять лет: магистратура, стажировка, карьера в международном консалтинге. Все было расписано до секунды.

Утро началось с правильных вибраций. Я открыла глаза ровно в семь утра, до того, как сработал будильник. Это идеальное начало дня: когда ты опережаешь время, а не догоняешь его.

Я встала, расправила простыню — ни одной скрадки, ни одного залома. Моя кровать — это пространство, где углы одеяла всегда образуют угол в точности 90 градусов относительно матраса. Я не верю в концепцию “уютного беспорядка”. Беспорядок — это не уют, это энтропия, которая медленно пожирает ваше время, нервы и право на спокойное существование.

Общежитие, в котором я живу уже второй год, — это мой персональный стресс-тест. Здесь стены тоньше, чем в моем родном доме, а уровень хаоса в коридорах превышает все допустимые нормы безопасности. Поэтому, моя комната, а точнее половина комнаты — стерильная зона.

Мой утренний ритуал невозможен без кофе. Поход в общую кухню — пытка для моей нервной системы. Это место — настоящий рассадник энтропии: горы грязной посуды, липкие поверхности, кишащие микробами. От одного взгляда на этот хаос у меня на коже ползут мурашки, а внутри поселяется отчетливое чувство чужеродного загрязнения. Хочется немедленно сорвать с себя одежду и принять душ. Но жалкие квадратные метры моей комнаты не позволяют вместить даже крошечную кофеварку.

Я сжимаю в руках верные инструменты: турку, которую мама привезла из поездки, и ту самую чашку — трофей за победу в олимпиаде по математике. Она единственная вещь, чья форма и история кажутся мне правильными.

Приоткрыв дверь в коридор, я тут же морщусь: в воздухе густо смешались запахи дешевых сигарет и подгоревшей яичницы. К счастью, студентов не наблюдается.

Я почти бегу к плите, стремясь как можно скорее закончить этот акт выживания и вернуться в свое убежище. Там, в комнате, пахнет стерильностью и бергамотом: мой увлажнитель воздуха с каплями аромамасел справляется с “шумом” просто идеально.

Я включила конфорку, стараясь не касаться кнопки плиты всей ладонью — только кончиком пальца, через край рукава худи. Огонь вспыхивает с раздраженным шипением, вырывая меня из состояния относительного спокойствия.

Турка стоит на конфорке строго по центру. Насыпаю кофе. Ложечка — только серебряная, с гравировкой. Строго две ложки с горкой. Если просыплется хоть одна гранула, ритуал будет испорчен.

Турка прогрелась. Вода начала подниматься, образуя густую пену. Я следила за ней, как за показателями приборов в лаборатории. В этот момент мир сузился до границ маленького металлического сосуда.

Дверь в кухню распахнулась с таким грохотом, будто кто-то выбивал ее спецназовским тараном. Я вздрогнула так, что чуть не уронила турку на пол.

В проеме стоял парень, которого я видела впервые. На нем были яркие шорты с ананасами, футболка навыпуск и огромная картонная коробка в руках, из которой торчала ручка швабры. Видимо, новосел.

— Э-э-э, привет! — провозгласил он едва не снеся дверной косяк коробкой. — Кофе пахнет божественно, а вот с дверью явные проблемы — она не так просто открывается. Я Матвей, буду жить в 304-й. Надеюсь, ты не против, если я займу полку в холодильнике? У меня там стратегический запас цитрусов и пельменей.

Я оцепенела. В голове пульсировала только одна мысль: “Кто этот человек и почему он такой громкий?”.

— Я не… — начала было я, но он меня перебил.

— О, а это турка? Серьезно? Ты что, алхимик? — он поставил коробку на пол, чуть не отдавив мне ногу, и наклонился к плите, рассматривая кофе так, будто это был редкий артефакт или что-то противозаконное. — Слушай, а если туда щепотку соли добавить, говорят вкус интереснее становится. Или это миф, чтобы дурить студентов? Ты как думаешь, коллега?

Он был ужасно близко. Его энергия была похожа на неконтролируемый электрический разряд.

— Уходи, — сказала я, сжимая ручку турки так, что костяшки побелели.

— Из кухни? — невозмутимо уточнил он, выпрямляясь и поправляя футболку. — Так я только пришел. Витамин С организму нужен, а у меня в коробке апельсины, могу поделиться. Давай, не будь букой, я тут никого не знаю. Ты же не планируешь варить кофе в одиночестве, это же скучно!

— Я планирую варить кофе в тишине, — отчеканила я. — И без апельсинов.

— О-о-о, — Протянул он, театрально подняв руки вверх. — Понял. Тишина — твой фетиш. Окей, я буду молчать. Буду как ниндзя. Только кофе допью — и испарюсь.

Он ловко выхватил кружку со стола, налил туда кофе из моей турки, пока я пребывала в шоке от такой наглости, и с довольным видом сделал глоток.

Моя кружка. Моя турка. Мои вещи!

— М-м-м, крепко. Нравится! — он подмигнул мне, явно наслаждаясь моим ступором. — Кстати, у тебя на рукаве пятно. От кофе, наверное.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Его наглость была настолько абсолютной, что даже моя привычная тревога, возникшая из-за нарушения равновесия — сменилась недоумением.

— Выйди, — повторила я, чувствуя, как начинает дергаться глаз.

— Уже иду, уже иду! — он театрально поклонился, подхватил свою коробку и, проходя мимо, добавил: — Кстати, если увидишь тараканов — не бей их тапком, они в этом общежитии, похоже, главные жильцы и акционеры остатков еды. Я Матвей, запомни. Мы еще подружимся, “мисс Тишина”!

Дверь за ним захлопнулась. Я осталась стоять посреди кухни с пустой туркой в руках.

Минуту спустя из коридора донеслось:

— Ой, а кто тут оставил ведро в коридоре?! Кто-то сейчас получит! Выселю нахрен!

Я вздохнула, прикрыла глаза и поняла, что мой ритуал был не просто испорчен — он был эпически уничтожен. Но, как ни странно, тишина в кухне, после его ухода показалась мне какой-то подозрительно уютной.

Я решила вернуться в комнату, прикрыла за собой дверь 305-й комнаты. Щелчок замка прозвучал в тишине естественно. Обычно этот звук действовал на меня успокаивающе: он отсекал шум коридора, хаоса общежития и непредсказуемость внешнего мира.

Я подошла к рабочему столу. Мой ноутбук, ежедневник, идеально заточенные карандаши — все лежало под прямым углом друг к другу. Я привыкла описывать состояние своей комнаты как систему с минимальной энтропией. Если обозначить порядок как S, то в последние два года S стремилось к абсолютному максимуму. Любое вмешательство извне было бы равносильно катастрофе.

Я села в кресло и открыла учебник, но взгляд не цеплялся за строки. Нервно провела пальцем по корешку книги. Моя жизнь была уравнением с предсказуемыми переменными. Матвей же стал той самой переменной, которую, невозможно вычислить заранее.

Я уже открыла ежедневник, чтобы внести запись, как вдруг за стеной послышался грохот, заставивший меня подпрыгнуть на месте.

Звук ударил по ушам, как пощечина. Кто-то за стеной уронил что-то массивное, тяжелое и, судя по звуку, металлическое. Моя рука дернулась, и ручка тут же упала на поверхность стола.

Я замерла. Подождала. Секунда, две, пять. Сквозь тонкую бетонную преграду донесся голос. Громкий, небрежный, лишенный всякого уважения к архитектурной акустике:

— Да ладно, это даже лучше выглядит, когда оно под наклоном!

Я сжала руку так, что костяшки пальцев побелели. “Под наклоном?” Кто в здравом уме выбирает асимметрию, если можно сделать ровно?

Снова грохот. В этот раз звук был похож на падение связки ключей, перемешанной с чьими-то проклятиями. А потом — грохот молотка. В десять утра в выходной день? Люди вообще знают, что такое этикет?

Я посмотрела на свои наручные часы. 10:04. По графику у меня глубокая концентрация — медитация. Но вместо этого я слушаю поток человеческого неуважения.

Я аккуратно поправила худи и направилась к двери. Я не собиралась скандалить. Я собиралась провести переговоры. Установить границы. Объяснить новому соседу, что мы живем в цивилизованном обществе, где стены — это не просто перегородки.

Я открыла свою дверь, собираясь постучать в 304-ю, но та распахнулась сама.

На пороге стоял он. Растрепанные волосы, на футболке уже появилось пятно — судя по цвету, это был сок от апельсина, — и перекошенная книжная полка в руках. Она была собрана настолько катастрофически, что одна ее сторона смотрела под углом, примерно, в 45 градусов, а вторая — в 30 градусов.

— О, и снова привет, мисс Тишина! — бодро выпалил Матвей, едва не заехав углом мебели мне в плечо. Его глаза светились абсолютной, пугающей беспечностью. — Слушай, не поможешь? Кажется, я напутал, и теперь эта штука пытается убить меня, а не хранить книги.

Я смотрела на него. Потом перевела взгляд на его перекошенное “творения”. Я чувствовала, как внутри меня медленно, с отчетливым треском, рушится концентрация, в которой существуют непредсказуемые и не рациональные люди.

Мои расчеты никогда не давали сбоев. До тех пор, пока на горизонте не появился Матвей. В моей системе координат такие, как он, называются “критической ошибкой”. Он — шум, помехи в идеально настроенном радиоэфире, сплошное нарушение техники безопасности. И самое неприятное не в том, что он существует. Самое неприятное в том, что в моих тщательно выверенных планах на ближайшее будущее для него просто не было места. Но, кажется, судьба решила провести стресс-тест моей нервной системы, и я оказалась к этому совершенно не готова.

— Матвей, — мой голос звучал пугающе спокойно, словно я читала лекцию по сопромату для первокурсников, которые решили, что закон физики — это лишь рекомендации. — Эта полка не “наклонена”. Эта полка находится в состоянии перманентного суицида. У тебя есть инструкция?

Матвей подпер плечом дверной косяк и одарил меня обезоруживающей ухмылкой, от которой моя левая бровь нервно дернулась вверх.

— Инструкции — это для слабаков, мисс Тишина.

— Лена — поправила я.

— Я за творческий подход, Лена. Импровизация — высшая форма интеллекта.

Творческий подход. У меня внутри что-то щелкнуло. Я сделала шаг вперед и прежде чем он успел возразить, выхватила у него это “творение” из рук. Полка качнулась, и из ее недр, выпала горсть саморезов. они с издевательским звоном разлетелись на пороге.

— Творческий подход?! — я почти перешла на ультразвук. — Ты собрал конструкцию, которая нарушает все законы гравитации! У тебя несущая стенка полки крепится на одном кривом болте, который держится на честном слове и твоем оптимизме! Ты понимаешь, что если ты положишь сюда хотя бы “Преступление и наказание”, она сложится как карточный домик?!

Матвей невозмутимо нагнулся, поднял один саморез и принялся крутить его в пальцах, всем своим видом показывая, что его жизнь — это его правила.

— Зато будет драма, — сказал он, глядя на меня с нескрываемым весельем. — “Преступление” — на полке, “Наказание” — на полу. Символично, не находишь? Очень концептуально.

Я почувствовала, как по виску запульсировала вена. Мне захотелось не просто уйти, а вычеркнуть его из списка жильцов этого этажа, этого города и, возможно, этой планеты.

— Ты… ты — ходячая катастрофа! — я ткнула пальцем в его грудь, чувствуя, как стремительно теряю контроль над своим тщательно выстроенным “графиком”.

Я шагнула внутрь. Его комната разительно отличалась от моей: везде книги, сложенные не аккуратными башнями, распечатки каких-то чертежей, наброски на салфетках, гитара, прислоненная к шкафу. Воздух здесь был другим — пахло кофе, старой бумагой и мужским парфюмом с нотками табака. Это было место, которое дышало творческим беспорядком.

— Где у тебя шуруповерт?!

— В ломбарде, — не моргнув глазом ответил он.

Я замерла.

— Что?!

— Шучу. В ящике стола, но он разряжен. И, кажется, я потерял зарядку. По-моему, она решила сбежать от такой жизни.

Я закрыла глаза , глубоко выдохнула и начала считать до десяти. На шестой секунде я поняла, что вместо счета я проклинаю сегодняшний день, когда в 304-ю комнату поселился этот человек. Решительно стянув через голову свое оверсайз-худи и оставшись в легкой майке черного цвета, я бросила кофту на тумбочку. В помещении стало душно, а ярости требовалось больше пространства.

— В сторону, — прошипела я, отпихивая его плечом. — Уйди с дороги, “теоретик”. Сейчас мы будем собирать мебель по ГОСТу.

Матвей прислонился к стене, скрестив руки на груди, и с явным наслаждением наблюдал, как я, в своей идеально облегающей майке, опускаюсь на пол. Я выудила из его бардака на столе отвертку и принялась за дело. Металл холодил ладонь, а я с остервенением вкручивала саморез, чувствуя, как каждый поворот инструмента возвращает мне хрупкое ощущение контроля.

Матвей медленно отошел от стены и присел на корточки прямо напротив меня. Его лицо оказалось подозрительно близко — я чувствовала запах его табачного парфюма, — и это заставило мои пальцы на долю секунды дрогнуть.

— Лен, — его голос стал ниже, приобретая те бархатные нотки, которые обычно заставляют девушек забывать обо всем, — в тебе пропадает талант инженера-конструктора. Такой напор, такая точность движений…

Я проигнорировала его выпад, с остервенением затягивая последний шуруп. Отвертка скользнула, едва не поцарапав покрытие, и я выругалась сквозь зубы.

— Я не инженер, — отрезала я, не поднимая головы. — Я просто человек, у которого аллергия на идиотизм в быту.

— О, это так мило, — он протянул руку, будто собираясь поправить выбившуюся прядь волос, но в последний момент остановился, любуясь тем, как я раздраженно дергаюсь. — Такая страстная защита домашнего уюта. Ты так яростно сражаешься с этой полкой, будто спасаешь мир от апокалипсиса. Скажи честно, ты всегда такая… энергичная, когда тебе кто-то нравится?

Я замерла. Внутри все похолодело, а потом вспыхнуло жаркой волной. Я медленно подняла взгляд, встречаясь с его глазами — в них плясали те самые черти, которых мне хотелось задушить голыми руками.

— У тебя слишком богатое воображение, Матвей, — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы. — Ты мне не нравишься. Мне нравится порядок.

— Да неужели? — он склонил голову набок, внимательно изучая мое лицо. — А мне кажется, ты просто боишься признать, что этот беспорядок, который я тут устроил, тебе нравится гораздо больше, чем твои расчерченные будни. Ты ведь даже не ушла. Могла бы бросить меня с этой рухлядью, уйти в свою комнату, выпить чаю и забыть о моем существовании. Но ты здесь. В моей комнате. На моем полу. С моей отверткой.

Он сделал паузу, от которой воздух в комнате стал казаться густым.

— Может проблема не в полке? — ядовито заулыбался он, словно Чеширский кот

Мое сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Я резко встала, отбрасывая отвертку на ковер. Она глухо стукнула, и этот звук показался выстрелом в тишине.

Я сделала шаг назад, выстраивая между нами пропасть из его же беспорядка и защищая свои границы. Матвей слегка нахмурился, его улыбка дрогнула, утратив свою уверенность.

— Я не инженер-конструктор, не уборщик, Матвей, — добавила я, чувствуя, как внутри все сжимается от глупого, почти детского разочарования. — И играть в твои игры у меня нет настроения. Не сегодня. Не завтра. Не через неделю. Ни-ког-да!

Он открыл было рот, чтобы возразить, чтобы вернуть меня в это тесное пространство, где отсутствуют личные границы, но я не дала ему шанса. Развернувшись, я направилась прочь, к своей комнате. Мое сердце колотилось где-то в горле, каждый шаг отдавался глухим стуком в тишине общажного коридора.

Я чувствовала, как Матвей стоит в дверном проеме. Слышала тишину, которая тянулась за мной невидимой нитью. Я знала, что он смотрит в спину — чувствовать этот взгляд было физически мерзко и больно.

Зайдя к себе и захлопнув дверь, я прислонилась к ней спиной, медленно сползая вниз. В комнате было, теперь уже, непривычно тихо и стерильно чисто.

Я только успела выдохнуть, как ручка двери с той стороны дернулась. Сначала робко, потом с каким-то остервенелым напором. Я еще не успела сообразить, что происходит, как тяжелое полотно двери внезапно поддалось внутрь, толкая меня в спину.

Я кубарем отлетела в сторону, нелепо взмахнув руками, и врезалась в ковер рядом с кроватью.

В дверном проеме, слегка покачиваясь и держась за косяк, стояла Лиза — моя лучшая подруга и по совместительству соседка по комнате. Вид у нее был такой, будто она без остановки размахивала головой на рок-концерте. Одно плечо ее куртки съехало вниз, тушь немного размазалась, а в руках она сжимала чье-то огромное худи, явно мужское. Оно пахло чем-то средним между дорогим парфюмом и элитным алкоголем.

— Ой, — икнула Лиза, оглядывая комнату мутным, но до неприличия довольным взглядом. — А ты чего тут… в засаде сидишь? Партизанишь?

Она сделала нетвердый шаг внутрь, запнулась о мой ботинок и чуть не рухнула прямо на меня, но вполне удачно приземляясь рядом на ковер.

— Лиза! — я попыталась выпрямиться, но она уже с размаху закинула на меня свою руку в которой сжимала худи. — Где тебя носило? Ты всю ночь не приходила! Я уж думала, тебя похитил маньяк.

Лиза блаженно улыбнулась потолку, вытянув ноги.

— Маньяк — это было бы слишком скучно, Лен. Там был Егор. И честно говоря, я до сих пор не уверена, что я вообще еще существую. Мы не спали. Совсем. Ни минуты. Я помню только, как мы срывали с себя одежду, как воздух звенел от того, насколько мы хотели друг друга… Это была самая сумасшедшая, самая страстная ночь в моей жизни. Я просто… я до сих пор чувствую его руки на своей…

— Стоп, стоп, стоп! — запротестовала я, лишая себя от подробностей ее личной и не совсем приличной жизни.

Лиза с трудом расстегнула ботильоны, один из которых отлетел в противоположный угол, и посмотрела на меня с той самой своей фирменной, слегка дурашливой искренностью.

— А ты чего такая кислая? Опять кто-то из соседей оставил гору немытой посуды на кухне?

Я промолчала, глядя на закрытую дверь, в которую, совсем недавно, я вбежала словно сумасшедшая, спасаясь от этого несносного человека.

— Не “кто-то”, — буркнула я, поднимаясь с пола и отряхивая пижамные штаны. — Новый сосед. Матвей. Он только сегодня утром заехал в 304-ю комнату, а уже успел взбесить меня одним своим присутствием. Я даже не знаю, откуда он взялся и почему ведет себя так, будто владеет этим общежитием.

Лиза нахмурилась, пытаясь сфокусироваться на мне.

— Сосед? Матвей? Симпатичный?

— Невыносимый! — я раздраженно дернула плечом.

Лиза хихикнула, уткнувшись лицом в подушку, которую я успела кинуть прямо в нее.

— Раз он тебя бесит, значит, ты уже обращаешь на него внимание. Давай, рассказывай, чем именно он тебя задел. Пока буду пытаться вспомнить, как меня зовут, ты выплеснешь всю желчь. А потом закажем пиццу. Много пиццы.

Я посмотрела на подругу, а потом на дверь, и вдруг впервые за день рассмеялась, кидая в нее еще одну подушку. Настоящий абсурд жизни в лице Лизы всегда оказывал сильное влияние на меня.

— Он выпил мой кофе!

— Какой наглец! — наигранно буркнула подруга, обнимая мягкую подушку, напичканную синтепоном.

— Он шумел! Назвал меня “мисс Тишина”! — продолжала я, уже выкрикивая слова, не стараясь даже сдерживать свое негодование. — Он застенчивый, закомплексованный и клишированный “плохой мальчик”!

— “Плохой мальчик”? — поинтересовалась Лиза при этом громко выдыхая, будто, это были ее предсмертные слова. — Ему пять?

— Почему? — недоумевая я, тут же приподняла бровь.

— Ну… мальчик

— И? — все еще не понимаю я, как в мое лицо тут же прилетела подушка.

— Забей, Лен.

Я поняла, что у подруги отсутствуют силы что-либо мне объяснять. А мои потоки высказываний в сторону нашего нового соседа, были для нее пустым звуком. Но только сейчас. Ей надо проспаться и только тогда мы сможем выстроить коммуникацию и социальный диалог. Равноправно, свободно и продуктивно взаимодействовать между собой. Сейчас же ее голова забита бессонной ночью и Егором.