Разведенка. Красивая и опасная

Глава 1. Сюрприз, папочка

Ловить мир через объектив — моя отдушина. Особенно когда миром этим оказывается карапуз, только-только разменявший первый год.

Вот, например, Артемка. Сидит на белом пледе, смотрит круглыми глазенками и пытается донести до мамы, что эта плюшевая собачка — самое интересное, что он в жизни видел.

А мама Вика, девчушка лет двадцати, с неиссякаемым зарядом энергии, прыгает вокруг, хлопает в ладоши и дурачится.

— Артюша! Смотри сюда! Кто у нас хороший? Кто у папы молодец?

Малыш, поймав ее взгляд, заливается булькающим смехом. И я щелкаю. Раз, другой. Вот он — самый честный кадр.

Детский смех. В нем нет притворства, нет того, что взрослые так виртуозно маскируют под улыбку. Только чистая, искрящаяся радость.

Сердце на секунду сжимается. Знакомое, тупое чувство. Таким же смехом мог бы заливаться и наш… Но я привычно отгоняю мысль. Не сегодня. Сегодня я работаю. А работа — мое спасение.

Пусть Максим и считает эти фотосессии «бредом сивой кобылы». Но для меня это глоток воздуха. Возможность ненадолго забыть, что я просто Аглая Свиридова, жена успешного бизнесмена, и снова стать просто Аглаей, которая умеет ловить моменты.

Заработанные деньги — мои личные, на мелочи: на новую помаду, на красивый шарфик. Мелочь, а приятно. И вообще, два раза в неделю — это не в ущерб семье, как мы с ним договорились. Честное слово.

Пока я перемещаюсь, ищу новый ракурс, мама Артема не умолкает. Она вся светится изнутри, и ей нужно этим светом поделиться.

— Вы знаете, он у нас такой шустрый! Папа просто души не чает. Говорит, я ему наследника подарила, — она смеется, и в смехе этом нет ни капли цинизма, одна гордость. — На рождение сына квартиру нам подарил! Вот сегодня, после вашей съемки, он приедет, будем праздновать один годик Артемке. Гостей человек двадцать!

Я улыбаюсь ей в ответ, киваю. Молодая, счастливая. Все у нее впереди. И хорошо. Пусть будет счастлива.

— Прекрасно, — говорю я, направляя объектив на Артема, который усердно пытается оторвать пуговицу от медвежонка. — Ловите эти моменты. Они так быстротечны.

И тут, словно подтверждая ее слова, раздается звонок в дверь.

— Ой, это он! — лицо молодой мамы озаряется еще ярче. Она пулей взлетает с пола и мчится в прихожую. — Артем, папа приехал! Вы присмотрите? Я быстро!

Я остаюсь с малышом. Подхожу поближе, на всякий случай, чтобы он не уполз куда не надо. И невольно прислушиваюсь.

Из прихожей доносятся радостные восклицания, счастливый смех, приглушенные ласковые слова: сначала ее, потом низкий мужской голос. Обычная семейная сцена. Милая. Но почему-то мне становится немного не по себе. Просто голос мужчины. Вроде бы ничего особенного. Но я прислушиваюсь.

И вот в гостиную вкатывается огромный белый плюшевый медведь. За ним плывут гелиевые шары. И за всем этим праздничным великолепием появляется… он.

Максим. Мой муж.

Он замирает на пороге, все еще держа в руке лапу медведя. Его улыбка, широкая и довольная, застывает. Тает, как мороженое на асфальте. В его темных глазах мелькает сначала недоумение, потом стремительное, как удар тока, осознание. И наконец — ледяная пустота.

Я не могу пошевелиться. Кажется, даже дыхание перехватило. Весь шум мира — и лепет Артема, и недоуменное «Максим?» его молодой... любовницы — ушел куда-то далеко, загубленный оглушительным звоном в ушах.

Мы просто смотрим друг на друга. Он на меня, в моем синем свитере и джинсах и с небрежной гулькой рыжих волос на голове, с камерой в руках, на чужом празднике. Я — на него, с его медведем и шарами, в доме, который он подарил «наследнику».

Я медленно, очень медленно поднимаю камеру. Навожу на него. Щелк.

Звук затвора звучит, как выстрел.

— Сюрприз, — говорю я тихо, глядя ему в глаза через объектив. — Папочка.

Глава 2. Итоговый чек

Тишина после моего «Сюрприз, папочка» звенит в ушах. И первым ее ломает не Максим, а Вика. Она выглядывает из-за его спины, и ее лицо — готовый кадр для учебника по эмоциям: радость, сменившаяся недоумением, а теперь зарождающимся страхом.

— Максим? Что… что происходит? — ее голосок дрожит. Взгляд мечется от его окаменевшей спины ко мне.

Максим вздрагивает, будто ее слова — щелчок, запускающий программу. Он медленно, с преувеличенной властностью, поворачивается к ней. Но я вижу, как напряжены мышцы его шеи, как побелели костяшки на пальцах, все еще сжимающих лапу идиотского медведя.

— Виктория, — его голос низкий, ровный, и от этого еще страшнее. — Заткнись. Возьми ребенка и уйди в спальню. Сейчас же.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но встречает его взгляд. Вижу, как она съеживается, бледнеет и, беззвучно кивнув, хватает занывшего Артема и почти бегом исчезает в глубине квартиры. Дверь притворяется с тихим, но окончательным щелчком.

Мы остаемся одни в этой вычурной гостиной, пахнущей новым ремонтом и дешевым парфюмом. Он бросает медведя на пол, и тот плюхается с нелепым шуршанием. Подарок для наследника.

— Что ты тут делаешь? — он начинает первым, и в его тоне я слышу знакомую смесь раздражения и показного спокойствия. Как будто я опоздала с обедом, а не застукала его в любовном гнездышке. — Шпионишь? Устраиваешь слежку?

Я вскидываю голову. Тот самый прилив адреналина, что сковал меня секунду назад, теперь растекается по венам жгучей, ясной злостью.

— Я-то здесь работаю, — говорю я, и мой голос звучит хрипло, но твердо. Я отстегиваю камеру и ставлю ее в открытую фотосумку. — Фотосессия. Меня наняли. А вот что ты тут делаешь, Максим? Покажи-ка мне свой график командировок на сегодня. Или это «проверка объекта»? И тебе не стыдно?

Он фыркает. Звук короткий, презрительный. Он делает шаг вперед, заполняя собой пространство. Его дорогой парфюм, который я когда-то выбирала, теперь пахнет чужим.

— Мне стыдно? С чего бы? — он разводит руками, демонстрируя себя, эту квартиру, эту жизнь. — Как видишь, я вполне здоров. И мой сын, моя мечта, — он делает ударение на этих словах, — тому подтверждение. Так что это не мне стыдиться, а тебе. Ты мне родила только дочь. А Ульяна — она девочка. Она не для бизнеса. Мне нужен был Наследник.

Слова бьют точнее пощечины. Старая, гноящаяся рана вскрывается одним движением. Он не просто говорит о сыне: он тычет мне в лицо годы нашей общей неудачи. Тот выкидыш на пятом месяце, мальчик, после которого врачи разводили руками: «Шансы есть, но крайне малы».

Годы обследований, гормональных терапий, безнадежных попыток. А потом — его отстраненность. Его холодные взгляды, будто я бракованный товар, не выполнивший свою основную функцию.

Смерть моей мамы и глубокая депрессия после нее стали лишь финальной точкой, оправданием для него самого, чтобы перестать даже делать вид. Ты не смогла подарить наследника. Ты родила «не того»: всего лишь дочь. А потом и вовсе оказалась пустым местом, бесплодной почвой. Ты – пустота.

— А теперь марш домой, — его тон становится приказным. — Чтобы больше духа твоего здесь не было. Успокойся, приведи себя в порядок. Дома поговорим.

«Дома поговорим». Это значит, он будет сидеть в своем кресле, а я буду стоять, как провинившаяся школьница. Он будет объяснять мне, как я все неправильно поняла, как у меня на почве стресса «поехала крыша», как мне нужно лечиться. Старый, отлаженный сценарий.

Я отшатываюсь от него, будто от удара током, и начинаю лихорадочно совать в сумку софтбоксы, объективы. Руки дрожат, и я ненавижу эту дрожь, ненавижу его за то, что он ее видит.

— Нам не о чем больше разговаривать, Свиридов, — вырывается у меня. — Видеть тебя не хочу. Ты подлая и лживая мразь!

Я не успеваю сообразить, откуда взялась рука. Щелчок, резкая боль, искры в глазах. Голова откидывается назад. Пощечина.

Он ударил меня.

В ушах звон. Я прижимаю ладонь к горящей щеке, не веря. Он бывал резок, груб, мог накричать, унизить словом. Но руки… никогда.

Он наклоняется ко мне, и его шепот обжигает ухо злобой:

— Пошла вон. Сидишь дома и ждешь, когда я вернусь. И дочь моя это знает. Ясно? И чтобы писка нигде не было. Иначе… — он не договаривает, но его взгляд скользит по моей сумке с аппаратурой. Угроза висит в воздухе, густая и неоспоримая.

Слезы подступают к горлу, горьким, унизительным комом. Но я их глотаю. Глотаю вместе с криком, с истерикой. Ирония ситуации вдруг обжигает меня: я, Аглая, которая ловит искренние эмоции, сейчас вынуждена запечатать все свои чувства в непробиваемый саркофаг.

Я не смотрю на него больше. Молча, трясущимися руками, я застегиваю сумку, натягиваю куртку, засовываю ноги в ботинки. Каждое движение дается с трудом, будто я погружена в бетон. Он стоит и наблюдает, сложив руки на груди. Надсмотрщик, наблюдающий за выполнением приказа.

Я выхожу в подъезд. Дверь за мной закрывается беззвучно: хороший звукоизоляционный замок. Дорого.

И вот тут, на холодной бетонной площадке, ноги окончательно подкашиваются. Я опираюсь о стену, вдыхая запах пыли и чужой жизни. Палец сам тянется к кнопке вызова лифта.

И замирает в сантиметре от пластика.

Глава 3. Инстинкт выживания

Война.

Это слово отдается эхом в моей голове, пока я нажимаю кнопку лифта. Пока спускаюсь. Пока выхожу на улицу. Городской воздух, прохладный и пахнущий бензином, врывается в легкие, заставляя вздрогнуть. Отрезвляет. Немного.

Сколько раз я в девичестве залипала на дурацких сериалах про измены, сочувствовала героиням на экране. И всегда думала: «Фу, какая же я буду умная, меня так не обмануть». Ну что ж, поздравляю, Аглая. Ты в роли.

Вызываю такси в приложении. Моя машина на техобслуживании. Или уже не моя. Ехать нужно домой. Не потому что он приказал. Потому что это все еще мой дом. Правда, сейчас эта мысль звучит как плохая шутка. Мой дом. В котором дочь, которая… Нет, об этом позже. Сначала нужно просто доехать.

Сажусь в машину. Молчу. Водитель, пожилой мужчина, бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида: наверное, видит мое глаза на мокром месте и горящую щеку. Спрашивать не стал. Спасибо ему.

Гляжу в окно. Проплывают дома, вывески, люди. А я не вижу ничего этого. Я вижу другое окно. Прошлое.

Солнечный день. Я, молоденькая, с тяжелым «Никоном» на шее, охочусь за удачным кадром фасада старинного особняка. И вот из парадной выходит он. Высокий, статный, в рубашке с закатанными до локтей рукавами. Увидел меня, прицелившуюся камерой, и… улыбнулся. Широко, беззаботно. Даже принял позу, развел руки: мол, снимайте, я готов. Я тогда рассмеялась. Смутилась. Щелкнула.

Это был Максим. Только что закончил «евроремонт» в одной из квартир этого дома. Его фирма, тогда еще крохотная контора из трех человек, делала первые шаги. Он тут же, на ходу, предложил мне сделать профессиональные снимки для продажи. «Заплачу хорошо». И заплатил. Потом подкинул еще работы. А потом… Потом он сам стал появляться в кадре моей жизни все чаще и чаще. Мы встречались, смеялись, строили планы. Его дело уверенно росло. А моя карьера фотографа… Она как-то сама собой сошла на нет, когда я забеременела Ульяной.

У компании появился свой, «настоящий» фотограф для рекламы объектов. А мне отвели новую, почетную роль. Жены. Матери. Хранительницы очага. Максим никогда не скрывал, что хочет сына. Ну, от дочери, конечно, не отказывался. Любил ее. По-своему. Но ждал наследника. И вот, дождался. Только не от меня.

«А дочь, кстати, об этом знает».

Слова, оброненные им в квартире у Вики, врываются в мое сознание снова, как удар током. Я вжалась в сиденье такси. Водитель встревоженно покосился.

В смысле, «знает»? О чем? Про то, что отец задерживается на работе? Или… или про сына? Про этого самого Артемку?

Меня снова бросает то в жар, то в холод. К горлу подкатывает тошнота. Нет. Не может быть. Ульяна не могла… Не стала бы молчать. Или стала?

Машина останавливается у нашего дома. Я почти не помню, как вышла. Тащу свою неподъемную сумку, заставляю ноги нести меня к подъезду. Лифт. Этаж. Дрожащей рукой пытаюсь вставить ключ в замочную скважину. Со второго раза получается.

В прихожей тихо. Пахнет моим же средством для мытья полов и чем-то сладким: дочь, наверное, ела шоколад. Сбрасываю куртку, ставлю сумку на полку. Ульянины розовые угги валяются посреди коридора. Значит, она дома.

— Ульяна? — зову я. Голос звучит хрипло, чуждо.

Ответа нет. Ну конечно. Она либо в наушниках слушает музыку, либо в игре зависла. Пятнадцать лет, девятый класс, а весь ее мир — это экран ноутбука и телефон. Танцы бросила после папиных слов: «К чему это? Вилять задницей? Ты и так красивая и богатая, мужа найдешь без проблем». И она послушалась. Борщи варить, правда, учиться не стала. «Я богатая, найму кухарку», — заявила тогда. Максим только засмеялся. Поощрил.

Я иду в ее комнату. Дверь приоткрыта. Так и есть: она сидит за компьютером, в огромных наушниках, уставившись в монитор. На экране мелькают какие-то анимационные монстры. Она их яростно расстреливает.

Подхожу совсем близко. Она наконец замечает меня краем глаза, кивает, не отрываясь от игры. Ярко-медные пряди волос (мои, черт побери) выбиваются из небрежного пучка.

Терпение, которого у меня и так не осталось, лопается. Я хватаю шнур наушников и резко стаскиваю их с ее головы. Хватаю за плечи и разворачиваю кресло ко мне.

— А-а-а! Ты чего?! — взвизгивает она. — Я катку из-за тебя проиграю, идиотка!

Ее глаза, мои же серо-зеленые, полны искренней, животной злости. Не из-за моего вторжения. Из-за проигранной «катки». В этот момент я ее почти ненавижу.

— Переживешь! — огрызаюсь я, и мой голос звучит резко, как у нее. — Слушай сюда. И отвечай четко. Ты знала, что у твоего отца есть любовница?

Ульяна замирает. Злость с ее лица не спадает, но в глазах появляется что-то другое. Осторожность. Расчет. Она откидывается в кресле, закидывает ногу на ногу — жест, скопированный у отца.

— О чем ты? — говорит она слишком спокойно. — С чего вдруг?

— Не прикидывайся, Ульяна! — я делаю шаг ближе, и она невольно отодвигается. — Он сам сказал. Что ты в курсе. Так что, давай. Ты знала?

Она смотрит на меня несколько секунд. Ее взгляд скользит по моему лицу, по моей взъерошенной прическе, останавливается на щеке, которая, наверное, все еще красная. И в ее глазах я не вижу ни удивления, ни сочувствия. Я вижу быструю, пронзительную оценку ситуации. Как у Максима перед сложными переговорами.

Глава 4. Антисептик для души

Сумка с глухим стуком плюхается на старый, потертый паркет в прихожей. Не тот идеальный ламинат, холодный и скользкий, что лежит у нас дома. Этот пол теплый, живой.

Я прислоняюсь к стене в горошек из детских наклеек, закрываю глаза. Два часа, прошедшие с той сцены в квартире Вики, сливаются в одно мутное пятно боли и звона в ушах. Я даже не помню, как дошла до этого подъезда, как набрала код и поднялась на пятый этаж. Сработал автопилот. В голове горело одно слово — Света.

Светлана Зайцева. Единственная, к кому можно прийти в любое время с окровавленной душой и спортивной сумкой вместо чемодана. Мы учились вместе в институте культуры, на одном потоке худграфа. Она — на дизайне, я — на фотографии. Мы делили одну комнату в общаге четыре года, пили дешевое вино из пластиковых стаканов и мечтали о славе. Ее мечты сбылись: Света стала крутым PR-менеджером в сфере культуры. Мои… мои куда-то испарились, растворились в аромате готовых обедов и тихом звуке стиральной машины.

И когда мир рухнул, ноги сами понесли меня сюда. Потому что Света никогда не говорила «я же предупреждала». Она говорила: «Иди ко мне, будем думать». И после короткого звонка по телефону, сбивчивых слов про измену, она просто произнесла свою кодовую фразу. И я пришла.

Дверь открывала не Света, а ее муж, Дима. Высокий, чуть сутулый, в растянутом сером свитере, спортивных брюках и тапочках: его привычная домашняя униформа разработчика преуспевающей IT-компании. Благодаря гибкому графику, Дима часто работал из дома.

— Заходи, — бросает он низким, ровным голосом и шагает в сторону, пропуская меня.

— Брось все в коридоре, — знакомый голос звучит из глубины квартиры. — Раздевайся и иди на кухню. У нас протокол.

«Протокол». Это слово выдергивает меня из ваты, в которой я тону. У Светы на все случаи жизни были свои «протоколы»: от проваленного экзамена до разрыва с парнем. Четкий, бездушный план действий, который не оставлял места истерике. Сначала антисептик. Потом — разбор полетов. Значит, не все потеряно. Значит, она знает, что делать, когда я уже не знаю.

Я еще не успеваю сделать и шага, как из глубины квартиры раздается топот маленьких босых ног, и в прихожую влетает пуля в розовой пижаме с единорогами.

— Крестная Аглая! — пронзительно пищит Вера, их четырехлетняя дочь, и цепляется мне за ногу.

Меня на мгновение вырывает из ступора. Крестная. Да. Света настояла, когда Вера родилась. У подруги тоже долго не получалось забеременеть. Мы с ней тогда были в одной лодке: я после выкидыша, она — после бесконечных обследований.

Когда наконец получилось, она плакала у меня на плече, а я снимала ее слезы счастья на свою старую «зеркалку». А потом, когда Вера родилась, я сделала им первую домашнюю фотосессию. Снимала крошечные пальчики, вцепившиеся в папин палец, первую неловкую улыбку во сне, слезы Светы от усталости и бесконечного счастья.

Дима тогда был таким же: титанически спокойным, как скала. Он не говорил лишних слов, но его огромные ладони были невероятно нежными, когда он держал эту трехкилограммовую вселенную.

Сейчас эти маленькие ручонки, обнимающие мои колени, как удар током. Живые, теплые. Совсем не такие, как холодная ненависть в глазах Ульяны.

— Вера, малышка, — Дима мягко, но твердо отцепляет дочь от меня и подхватывает на руки. — Крестная пришла по взрослым делам. Пора спать.

— Но я хочу сказку! — надувается Вера, зарывшись носом в его свитер.

— Сказка будет, — кивает Дима. Он смотрит на меня, и в его взгляде на секунду мелькает что-то понимающее, почти извиняющееся. — Иди. Света ждет.

Он разворачивается и уносит ворчащий сверточек обратно в детскую, откуда тут же плывет его монотонный, ровный голос: «Жил-был один баг. Очень вредный баг. Он любил прятаться в самом неподходящем месте: в коде отправки сообщений…»

Я машинально скидываю куртку. Сую ноги в протянутые Димой тапки: огромные, розовые, в виде мордочек такс. Максим терпеть не мог «этот хлам» в прихожей. У нас лежали тонкие одноразовые в строгой коробочке. Гигиенично.

Иду на голос. На голос Светы с кухни. Пахнет корицей, молоком и чем-то домашним, уютным.

— Садись, — она тычет в сторону стула. На столе уже стоят два толстых стакана и бутылка коньяка. Не того, выдержанного, в бархатном футляре, который Максим покупал для показухи. А обычного, «трехзвездочного», из которого мы когда-то пили в общаге, заедая плавленым сырком.

Я опускаюсь на стул. Позвоночник благодарно хрустит.

— Пей, — она наливает в оба стакана. Жидкость густая, янтарная. — Это не коньяк. Это антисептик для души. Одна рюмка — протокол.

Я беру стакан. Пальцы плохо слушаются. Я глотаю. Огонь растекается по пищеводу, выжигает комок в горле. Я кашляю.

— Ну вот, — Света удовлетворенно кивает и выпивает свою залпом. — Теперь можно дышать. Молчи и дыши.

Так мы и сидим. Я, уставившись в стену, где на пробковой доске висят детские рисунки, билеты в театр и фотография Светы с Димой на Эльбрусе. Они в дурацких вязаных шапках, смеются. У нас с Максимом не было таких фото. Нам было не до смеха. Мы строили будущее.

Через несколько минут в кухню возвращается Дима. На его лице выражение человека, только что победившего сложную, но абсурдную задачу.

Глава 5. Юридическая западня

Тишина после моего «Алло» повисает в воздухе густой, тягучей паутиной. В трубке только его дыхание: ровное, властное, словно он проверяет связь, а не звонит жене, которую только что ударил и выгнал из квартиры любовницы.

— Аглая? Ты где?

Его голос. Тот самый. Низкий, бархатистый, умеющий быть нежным. Сейчас в нем плещется искусственное спокойствие. Я знаю этот тон. Фальшивое добродушие, под которым прячутся стальные лезвия его аргументов.

Света сидит напротив, ее пальцы вцепляются в край стола так, что белеют костяшки. Дима застывает в дверном проеме, его обычно спокойное лицо становится маской напряженного внимания. На столе между нами лежит ее телефон, красная точка диктофона пульсирует, как крошечное сердце.

— Это не имеет значения, — наконец отвечаю я. Голос выходит тихим, но ровным. Без дрожи. — Я не вернусь.

В трубке едва слышный выдох. Не удивление. Раздражение.

— Не вернешься? — ледяные иглы проступают в его бархате. — Ты в своем уме? Бросила дом, дочь из-за какой-то истерики? Возвращайся. Сейчас же. Поговорим.

Я закрываю глаза. Фраза «дома поговорим» отзывается в теле знакомой, унизительной дрожью. «Поговорим» — это всегда его монолог. Мой суд без права защиты.

— Нам не о чем говорить, Максим. Только о разводе.

В трубке раздается звук. Короткий, резкий, похожий на лай. Он смеется. Презрительно, свысока, будто слышит самую нелепую шутку в своей жизни.

— Развод? — он растягивает слово, наслаждаясь каждым звуком. — Ты серьезно? Аглая, милая, ты хоть представляешь, что такое развод? Ты думаешь, это просто бумажка и дележ диванов?

Он молчит, давая мне прочувствовать всю глубину моего невежества. В кухне так тихо, что я слышу, как тикают часы в соседней комнате.

— У тебя нет ничего для дележа. Ничего. Твоя сумка со старым хламом – это все твое имущество.

Я вдыхаю. Воздух пахнет корицей и коньяком, но в горле стоит комок от его слов.

— У нас есть общее имущество. Бизнес, квартира, машины, — перечисляю я, как заученный урок. Урок, который я никогда не хотела учить.

Его смех теперь откровенно злой, насмешливый.

— У нас? — он чуть не захлебывается от сарказма. — Дорогая моя, бездарная моя наивная дурочка. Ты когда-нибудь заглядывала в нашу семейную сейф-папку? Ту самую, что стоит у меня в кабинете?

Во рту пересыхает. Я помню эту папку. Толстую, кожаную, с блестящим замком. Она всегда лежала на его столе, как священный грааль. Я и правда никогда не лезла. Зачем? Он же все уладит. Он же знает лучше.

— Там, среди прочего, лежит кое-что интересное, — продолжает он, и его голос становится сладким, ядовитым, как ликер с полынью. — Брачный договор. Который мы подписали перед свадьбой. Помнишь? Ты тогда даже читать не стала, просто подмахнула, улыбаясь.

Щелчок в памяти. Да. Был такой день. Свадебный переполох, последние штрихи. Он положил передо мной стопку бумаг: «Подпиши тут, тут и тут. Не смотри, там сплошные юридические закорючки, голова заболит». А я, счастливая, ослепленная любовью и предвкушением, подписала. Не глядя. Доверяя.

— И доверенность на распоряжение твоим наследством после мамы, — его голос становится тише, интимнее, будто он делится страшной тайной. — Ты сама, своей рукой, прописала, что в случае расторжения брака по твоей инициативе… — он делает театральную паузу, — …ты отказываешься от всех претензий на активы, приобретенные в период брака. Все. Квартира, машины, доли в бизнесе. Аглая, все, что у тебя есть – это подарки от меня. А подарки, как знаешь, назад не берутся.

Мир вокруг плывет. Я опираюсь ладонью о стол. Дерево холодное и шершавое под кожей. Света сидит с широко открытыми глазами, ее рука сама собой тянется ко мне, но замирает в воздухе. Дима закрывает глаза и медленно проводит ладонью по лицу. Его жест говорит красноречивее слов.

Я пуста. Внутри не остается ни боли, ни страха. Только леденящая, абсолютная пустота, как в открытом космосе. Он не просто обокрал меня. Он заставил меня самой подписать себе приговор. Годами назад. Когда я еще верила в его любовь.

— А Ульяна? — выдыхаю я, и голос звучит как скрип ржавой двери.

— Ульяна остается со мной, — отрезает он, без тени сомнения. — Ей нужна стабильность, нормальная жизнь, образование, будущее. А не жизнь на чемоданах у какой-то подружки.

Суд примет во внимание ее мнение. А ее мнение, как ты сама убедилась, вполне определенное.

Я закусываю губу до боли. Вкус крови, металлический и соленый, возвращает меня в реальность.

— И представь, какая ирония, — его тон снова становится слащаво-ядовитым. — Если суд оставит дочь с отцом – а он оставит – то алименты на ее содержание буду платить не я, а ты. Мне. Ты, которая ни дня в жизни нормально не работала с тех пор, как вышла за меня замуж. Твою возню с фотоаппаратом суд работой не сочтет, поверь. И каждый раз, переводя эти копейки, ты будешь вспоминать, как все просрала. Подумай об этом, Аглая.

Каждое его слово — точно рассчитанный удар. По финансам. По материнству. По самооценке. Он выставляет меня нищей, бездарной, ненужной даже собственной дочери.

Глава 6. Цена подписи

Мне нужно увидеть врага. Не его глаза. Их я уже видела. Его почерк. Чернила, которыми он скрепил мой приговор. Я могла бы рвануть домой, к той самой сейф-папке в его кабинете. Но дом — это теперь его территория, его крепость. Там я нарвусь на него или на Ульяну, чей холодный взгляд режет больнее любых слов. Я не готова. Еще нет. Мне нужно оружие перед этим столкновением. И подтверждение.

Не его голос, вкрадчивый и лживый, объясняющий, «как все устроено на самом деле». Мне нужен голос закона. Сухой, беспристрастный. Мне нужно услышать приговор из чужих уст, чтобы поверить. Чтобы окончательно сжечь мосты.

Именно поэтому звоню не в первую попавшуюся контору, а туда, где знают Свиридова Максима Юрьевича. Фирма «ЮрВектор». К Артему Кольцову. Если уж принимать яд, то пусть это будет концентрированная, проверенная отрава. Без иллюзий.

— Добрый день, «ЮрВектор», — голос на том конце ровный, профессиональный, лишенный интонаций.

— Здравствуйте. Мне нужна консультация Артема Владимировича Кольцова. По семейному праву.

— Пожалуйста. Ваше имя и вопрос в общих чертах?

— Аглая Свиридова. Вопрос… касается брачного договора и раздела имущества.

На другом конце повисает короткая, но красноречивая пауза. Пауза, в которой слышно, как шестеренки в голове секретарши резко перещелкиваются: «Свиридова. Жена того самого Свиридова».

— Понимаю, Аглая Игоревна. Минутку, смотрю график.

Слышу щелчки клавиатуры. Пока она «смотрит график», я представляю, как ее взгляд скользит по моей фамилии в базе. Клиент Максим Юрьевич. Основательный. Платит исправно. И вот его жена, с «личным вопросом».

— Артем Владимирович может принять вас завтра в одиннадцать. Это вас устраивает?

— Да. Спасибо.

Вешаю трубку. Не успеваю сделать и вздоха, как телефон вибрирует в руке. Поднимаю трубку.

— Алло?

— Аглая Игоревна? Это Елена, секретарь из «ЮрВектора», — голос теперь звучит на полтона мягче, почти заискивающе. — Вы знаете, я только что уточнила, у Артема Владимировича завтра плотно, но если вопрос срочный, он готов принять вас в любое удобное для вас время. Может, сегодня, после трех?

Чувствую, как по спине пробегает холодок. В голове тут же включается на полную катушку паранойя. Сегодня. После трех. Как-то подозрительно быстро. Почему? Потому что жены таких людей как мой муж не ходят разбирать брачные договоры просто так. Потому что секретарша, услышав фамилию, тут же побежала к Кольцову. А Кольцов, увидев имя «Свиридова», наверняка тут же набирал номер Максима. И мой муж, холодный и расчетливый, мог дать отмашку: «Примите ее. Сейчас. Узнайте, что она хочет. Держите меня в курсе». Они хотят видеть меня растерянной, доставленной прямо с поля боя. Не дать мне времени собраться с мыслями.

Сердце стучит где-то в горле. Но вместе со страхом поднимается и то самое упрямство. Если они так торопятся — значит, я на правильном пути. Значит, мой визит их беспокоит. Значит, в этой идеальной стене есть крошечная трещина.

— После трех? — повторяю я, заставляя голос звучать ровно, почти скучающе. — Да, это подходит.

— Отлично! Тогда ждем вас сегодня в три, Аглая Игоревна.

Кладу трубку. Ладони влажные, но внутри уже не пустота. Там горит холодный, ясный огонь. Игра начинается. Не по моим правилам. Но я их перепишу.

Без пяти три стою перед стеклянной дверью офиса «ЮрВектор». Вхожу. Воздух пахнет холодным кофе и свежей типографской краской. Секретарша за стойкой — девушка с безупречным маникюром цвета сгоревшей охры — поднимает на меня взгляд.

Ее глаза скользят по мне, быстрые, как сканер: дорогой крой джинсов, мягкий кашемир свитера, кожаная сумка через плечо: не спортивная, а та самая, итальянская, подарок Максима на прошлый день рождения, который я теперь ненавижу. Это взгляд оценщика. Она видит деньги. Видит бренд. Но видит и отсутствие портфеля, отсутствие того делового щелчка в глазах, который бывает у жен клиентов, пришедших подписать очередной договор.

Ее улыбка не становится снисходительной. Она становится… осторожной. Чуть более вежливой, чем требуется. Она узнает фамилию. А теперь видит и уровень. Это не покладистая жена. Это — проблема. Дорогая, тихая и поэтому особенно опасная.

— Аглая Игоревна? Проходите, пожалуйста. Артем Владимирович вас ждет.

Кабинет Кольцова стерилен, как операционная. Стекло, хром, холодный белый пластик. Ни одной лишней бумажки, ни одной пылинки. Даже абстрактная картина на стене — просто бежевое пятно в бежевой рамке. Не как у Максима. Хуже. Здесь даже воздух кажется отфильтрованным от всяких эмоций.

За столом мужчина лет тридцати пяти. Коротко стриженный, в идеально сидящей рубашке без галстука. Он встает, протягивает руку. Взгляд профессионала. Ни тени любопытства.

— Аглая Игоревна, очень приятно. Прошу, садитесь. Чем могу помочь?

Сажусь в кожаное кресло, слишком глубокое, заставляющее откинуться назад. Кладу сумку на колени, как щит.

— Я хочу понять мои права. В ситуации… возможного развода.

Кольцов слегка наклоняет голову, складывает пальцы домиком. Поза полного внимания.

Глава 7. Бункер. Утро после капитуляции

Просыпаюсь оттого, что солнце бьет прямо в глаза. Секунда блаженного неведения, а потом как обухом по темени. Не моя спальня. Не мои шелковые шторы. Раскладной диван, запах чужого белья и.. запеканки?

Память накатывает черной, липкой волной. Юрист. Бумаги. Пустота. Я – юридический ноль. Финансовый минус. Мать-неудачница.

Встаю, будто под воду погружаюсь. Ноги ватные. Иду на звуки с кухни, опираясь о стены. В дверном проеме замираю и ловлю в темном стекле балконной двери собственное отражение.

Синее. Сначала это просто цвет в полутьме. Но потом детали проступают: моя шелковая пижама цвета индиго. Он всегда говорил, что синий — мой цвет. «С рыжими волосами — сногсшибательно, Аглая». Теперь это синее кажется мне траурным флагом. Надгробным саваном для той Аглаи, которой он когда-то восхищался.

Волосы — медный беспорядок на фоне темной ткани. Лицо бледное, с запавшими глазами, а под ними тени, которые даже самый толстый слой консилера не скроет.

Я смотрю на это создание и вижу насмешку: его любимый цвет, его когда-то любимая женщина. Теперь — просто призрак в синем, застывший в дверном проеме чужой кухни.

За столом Света в милом костюме для дома, Дима в своем вечном домашнем камуфляже, и Вера, моя крестница, выводит что-то розовым фломастером с таким усердием, что кончик языка высунут.

— Крестная Аглая проснулась! — первая замечает меня Вера и соскальзывает со стула.

Маленькие теплые ручонки обвивают мои колени. Я машинально глажу ее по волосам, вдыхая запах детского шампуня. Это как глоток чистого воздуха после угарного газа. Живое, настоящее. Не то холодное, расчетливое, что осталось там, в моей прежней жизни.

— Рисую тебя, — серьезно сообщает Вера, тыча пальцем в свой шедевр. — Ты тут фея. С крылышками. И с большим глазом, потому что ты все видишь.

У меня перехватывает горло. «Все видишь». Ирония.

— Красивая фея, — выдыхаю я и сажусь за стол.

Дима, не говоря ни слова, ставит передо мной кружку дымящегося кофе. Черного, как мои перспективы. Кивает. Его молчаливая поддержка иногда значит больше любых слов.

Света смотрит на меня оценивающе, как врач на тяжелого пациента после ночи в реанимации.

— Ну что, мозги на месте? Или еще в отключке плаваешь?

— На месте, — бормочу я, обжигая губы. — К сожалению. Очень даже на месте.

— Отлично, — Света хлопает ладонью по столу, и Вера вздрагивает. — Значит, протокол «антисептик» выполнен. Пора переходить к протоколу «действуй».

Она решительным движением разворачивает ко мне свой ноутбук.

— Коньяк кончился. Похмелье принято. Теперь, кофеин и план. Потому что, дорогая моя, твоя проблема не в том, что ты ничего не умеешь. Проблема в том, что об этом никто, кроме узкого круга восторженных мамочек, не знает. Максим похоронил твое имя и твой талант под фамилией «Свиридова» и скучной ролью «жены успешного бизнесмена». Пора откапывать. Не ее. Тебя. Ту, которая умеет ловить души. И свет.

Я уставилась в экран, где светился логотип какой-то соцсети.

— Какое имя? У меня есть странички... «Аглая Фокус» ... Там несколько работ, контакты. Через нее клиенты находили. Но это все такие же... мелкие заказы. На шарфик и помаду. На разрешенное хобби.

— «Аглая Фокус» – это отлично, — вдруг говорит Дима, не отрываясь от телефона. — Домен свободен. Я его купил ночью.

Я поворачиваюсь к нему, глаза округляются.

— Ты... что?

— Твои соцсети – это витрина в подворотне, — поясняет он своим ровным, технарским голосом. — Сайт – это галерея на центральной улице. За пару часов сделаю сайт-визитку. Чисто, минималистично. Не только улыбки чужих детей. Вытащим все твои лучшие работы за все годы. Даже те пейзажи, что ты когда-то снимала для души. Биография в три строчки, где нет слова «муж». Только профессия. Это будет твоя крепость. Неприступная.

В его словах нет пафоса. Только констатация факта. И от этого они звучат еще весомее. Он не предлагает пожалеть меня. Он предлагает построить новую реальность. С нуля.

— А пока крепость строится, — вмешивается Света, переключая вкладку на ноутбуке, — вот тебе первое боевое задание. Завтра. Галерея «Белый Квадрат». Открытие выставки «Молчание Материи». Мой проект.

На экране строгая афиша с абстрактным пятном.

— Официальный пресс-фотограф уже есть, — продолжает Света. — Но мне нужен другой взгляд. Не на картины. На людей. На то, как дрожит палец художницы, поправляющей раму за минуту до вернисажа. На зависть, прикрытую сладкой улыбкой коллеги. На первую, неподдельную слезу старика, который узнал в этом цветовом хаосе что-то свое. Мне нужна черно-белая репортажная серия: «За кулисами тишины». Гонорар смешной, хватит на ту самую помаду. Но твое имя будет в каталоге. И в моем пресс-релизе, который уйдет по всем культурным площадкам. Это не работа, Аглай. Это – объявление войны. Войны твоему забвению.

Я смотрю на нее, потом на афишу. Внутри все кричит: «Какая выставка?! У меня мир рухнул! Я банкрот!». Но из этого хаоса медленно всплывает что-то твердое. Шанс. Крошечный, символический, но ШАНС. Снова оказаться по ту сторону объектива не как «жена», а как профессионал. Как кто-то.

Глава 8. Звонок из другой клетки

Телефон вибрирует в моей ладони, как живое, злое насекомое. Виктория.

Палец замирает. Взять? Отказаться?

Поднимаю глаза. В проеме двери стоит Света.

Я медленно подношу палец к губам. И беззвучно шепчу: «Вика».

Света закатывает глаза так, будто ей подсунули тухлую рыбу. Шумно, с облегчением выдыхает: «Ух, не он». Потом резко кивает: «Отвечай». И, не говоря ни слова, прикрывает за собой дверь. Осторожно, без щелчка. Жест кричаще ясный: ты не одна, я рядом, но это твой разговор. Твой фронт.

Остаюсь одна в тишине гостевой. Гул в ушах. Телефон не умолкает. Каждый гудок – удар метронома, отсчитывающего секунды до моего выбора.

Инстинкт фотографа просыпается раньше всех остальных чувств. Нужно зафиксировать момент. Пока телефон вибрирует, я лихорадочно соображаю: «Запись!» Дрожащим пальцем тыкаю в экран, принимаю вызов и сразу же, не отрывая палец, жму едва заметную иконку с микрофоном в уголке интерфейса звонка. Красная точка загорается, пульсирует. Готова.

Делаю глубокий, шумный вдох, будто перед прыжком в ледяную воду.

— Алло.

Тишина в трубке. Не мертвая, а плотная, наполненная чьим-то присутствием. Потом – сдавленный вздох.

— Алло… Аглая Игоревна? Это… это Виктория, — голос молодой, тонкий. Он не истеричный, но в нем явственно слышится дрожь, будто она стоит на ветру. Хорошо поставленный, воспитанный голос. Да, другую бы Свиридов не выбрал. У него пунктик на приличных, презентабельных девушках. Когда-то под этот пунктик подходила и я.

— Я слушаю.

— Я… мне просто нужно… мне очень жаль. Что так вышло. Правда, — она начинает выпаливать, слова идут чередой, будто отрепетированной. — Я не знала, честное слово, не знала, что вы его жена! Когда мы договаривались о съемке… я видела ваши работы, выбрала именно вас, потому что у вас… такой взгляд. Настоящий. И на страничке ничего не было… ни фамилии, ни… Я думала, вы просто фотограф. Очень хороший.

Она делает паузу, чтобы перевести дух. Я молчу, держа телефон перед собой на коленях, чтобы микрофон улавливал все. Экран светится, красная точка пульсирует, идет запись. Я не слышу ее дыхание ухом. Я вижу эту тишину в виде ровной линии на экране диктофона, которая вот-вот дрогнет. Анализирую не слова, а тон. Не злорадство. Растерянность. Испуг, который просачивается даже через цифровой сигнал.

— А Максим… он никогда о вас не говорил. Вообще, — ее голос становится тише, почти шепотом. — Я… я даже не думала, что у него… что семья – это что-то настоящее. Какое-то… постоянное.

Вот оно. Прямое попадание. Не в сердце, куда глубже. В самое нутро моей былой жизни. Он не просто меня предал. Он стер меня. Я была для него не неудачливой женой, а несуществующим фоном. Пустотой. На фоне которой так удобно строить новую, правильную историю.

Гнев, горячий и едкий, подкатывает к горлу. Но я его глотаю. Как антисептик. Горький, но очищающий.

— Тебе жаль? — мой голос выходит тихим, ровным, без той дрожи, что трясет меня внутри. — А когда ты, зная, что Максим женат, уводила его из семьи, тебе не было жаль?

В трубке – резкий вдох.

— Я… я не…

— Судя по твоим словам, ты была в курсе, что у этого человека помимо жены есть еще и дочь, — продолжаю я, не давая ей опомниться. Слова выходят острыми, как скальпель, и я сама удивляюсь его холодной точности. — Не могла не знать. Или хотя бы поинтересоваться. Но тебе не было жаль? Хотя бы его дочь, когда ты ложилась с ним в постель? Я права, Виктория?

«Она не монстр, — проносится мысль где-то на задворках сознания, пока я жду ответа. —Она просто глупая, слепая и эгоистичная девочка. Ровно такая, какой я была сама много лет назад. Только у нее нет моего опыта. И моего горя. Пока нет.»

Долгая-долгая пауза. На том конце слышно прерывистое дыхание, будто она плачет, стараясь не разрыдаться в трубку.

— Он… он все объяснил, — наконец выдает она сдавленно. — Ему нужен был сын. Наследник. А вы… вы не могли. Он сказал, что между вами все давно кончено. Просто бумаги… Я надеялась на скорый развод. Он не говорил когда, но… А потом, когда УЗИ показало мальчика… я была уверена. Что теперь-то уж…

Я усмехаюсь. Сухо, беззвучно. Звук выходит скорее через нос, похожий на короткий выдох.

— Но это же не помешало ему не развестись со мной все девять месяцев твоей беременности. И целый год жизни вашего сына. Что ты на это скажешь?

Молчание. Еще более гнетущее. Я представляю ее, сидящей на том белом диване в вычурной гостиной, с телефоном в потной ладошке, пока ее сын, его сын, спит в соседней комнате. Безответная любовь? Нет. Глупость, упирающаяся в стену.

— Ты думаешь, он любит тебя? — спрашиваю я, и мой голос теперь звучит не зло, а… отстраненно-ясно. Как у врача, который сообщает неутешительный диагноз. — Что ты ему нужна? Наивная дурочка. Он просто использует тебя. Как инкубатор для наследника. А теперь — как мать и няньку, пока тот мал. Потому что Максим никогда не будет пачкать руки, меняя подгузники или сидя с больным ребенком. Скажи, что я не права. Скажи, что он изменился.

Я жду. Секунду. Две. Слышу, как она сглатывает.

Глава 9. Вернисаж

Выставка. Само слово отдавалось в висках легкой, но приятной дрожью. Не той, что сводила живот в кабинете юриста. Другой – предвкушением. Как перед первой в жизни серьезной съемкой. Я проверяла аппаратуру в сотый раз. Камера в руках чувствовалась иначе: не как дорогая игрушка для «разрешенного хобби», а как инструмент. Мой инструмент.

«Белый Квадрат» оказался не белым, а скорее бетонно-серым лофтом с высокими потолками и голыми коммуникациями. Воздух пах свежей краской, деревом и тревогой. Всегда так пахнет за час до вернисажа: смесь надежды и панического страха.

— Вот она, — Света, сбросив деловой тон, ткнула пальцем в сторону высокой, исхудалой женщины лет пятидесяти. Та стояла перед огромным полотном, испещренным трещинами черного лака, и нервно поправляла раму. Ее пальцы – длинные, тонкие, с аккуратным маникюром – подрагивали. — Маргарита Петровна. Автор. Гений, ипохондрик и моя головная боль последние три месяца. Сними ее. Такую. Настоящую.

Я уже не слушала. Мир сузился до видоискателя. Звуки отошли на второй план: приглушенный гул голосов, скрип передвигаемых стульев, звяканье бокалов. В моей голове щелкнул тот самый переключатель. Тот, что отделял Аглаю-жену, Аглаю-мать от Аглаи-фотографа. Здесь и сейчас существовала только последняя.

Щелчок. Дрожащие пальцы на раме. Глубокие тени под глазами, в которых читалась не усталость, а какая-то яростная, почти святая убежденность.

Щелчок. Молодой критик в очках, делающий вид, что изучает работу, а сам краем глаза оценивающе скользит по фигуре помощницы галеристки.

Щелчок. Пожилая пара. Он в потрепанном, но безукоризненно чистом пиджаке, она – в платочке. Они не смотрели на картины. Они стояли, держась за руки, и смотрели куда-то сквозь стены, а на щеке старика, в глубокой морщине, блестела одна-единственная, непозволительная слеза.

Я ловила эти моменты. Воровала у времени кусочки чужой, подлинной жизни. И с каждым щелчком затвора внутри что-то оттаивало. Расправлялось. Я вдыхала полной грудью этот запах краски и волнения, и он был слаще любого парфюма.

В какой-то момент ко мне подошла Света с двумя бокалами шампанского.

— Ну? — спросила она просто, протягивая один.

— Работается, — ответила я, отставляя бокал. Алкоголь мог сбить фокус. В буквальном смысле.

— Вижу, — она улыбнулась, и в ее глазах было то самое, редкое выражение – гордость. —Знаешь, я даже рада.

— Чему? — я подняла бровь, не отрываясь от поиска следующего кадра.

— Да. Если бы не этот мудак Свиридов, я бы тебя, занозу, никогда сюда не вытащила. Ты бы так и сидела в своей золотой конуре, снимала пупсиков и вздыхала о несбывшихся мечтах. А теперь посмотри на себя. Ты светишься, Аглай.

Я машинально посмотрела на свое отражение в темном стекле витрины. Непослушные рыжие волосы, собранные в беспорядочный пучок, простенькая черная водолазка, джинсы. Ничего особенного.

— Это мои волосы такое впечатление создают, — пошутила я кисло. — Рыжий фонтан.

— Не волосы, — Света ткнула меня пальцем в грудь. — Ты. Внутри. Опять завелась. И знаешь что? Ты всегда была сильнее, чем думала. Вытерпеть рядом с собой Максима – это надо иметь стальные яйца, прости мой французский. Мужик-то властный, как танк. Если бы не его мания с наследником, он бы до сих пор с тебя пылинки сдувал. Ты бы так и купалась в его одобрении и постепенно превращалась в мебель. А так… Так ты проснулась. Красивая. И опасная.

Она говорила это без пафоса, просто констатируя факт. И от этого верилось.

— Ладно, философ, — я взяла наконец бокал, сделала маленький глоток. Пузырьки щекотали горло. — Что дальше по плану спасения моей личности?

— А дальше, дорогая моя, — Света выхватила у меня бокал и допила его одним махом, — мы идем в театр.

— В театр? — я остолбенела. — Свет, у меня в кармане жалкие остатки от последней съемки, а ты про театр…

— А у меня тетя в театре работает, ты забыла? – она перебила, сияя. — Я уже все уладила. Нас ждут три билета. Мы с Димой. И ты. Вера у бабушки. Мама моя заждалась внучку. Так что не отнекивайся. Тысячу лет не была, да?

Тысячу лет. Максим терпеть не мог театр. Считал это скучным, напыщенным и бесполезным времяпрепровождением. Его стихия – переговорные, стройки, цифры в отчетах. А я… я в последний раз была на студенческом спектакле, играли «Чайку». И тогда еще верила, что жизнь – это бесконечное искусство.

— А давай, — сказала я, и почувствовала, как где-то внутри щелкает еще один замок.

И вот настал вечер. Я стояла перед зеркалом в гостевой комнате. На мне было единственное приличное вечернее платье, которое я успела схватить из дома: темно-синее, с простым, но безупречным кроем и глубоким V-образным вырезом. Еще один подарок Максима.

Я стиснула зубы, чтобы не сбросить его, но в последний момент передумала. А пускай. Он сам сказал, что подарки не забирают. Да и цвет этот мне очень к лицу. Почему я должна лишать себя этой толики удовольствия.

На плечи накинула белую меховую накидку, которую Света выудила из своего шкафа со словами: «Носи, она мне жмет в подмышках».

Макияж нанесла на автомате: тон, легкие тени, тушь, чуть-чуть помады на губы. Волосы не стала укладывать, просто распустила медную копну по плечам.

Глава 10. Незнакомец в партере

— В смысле, билеты забрали? — голос Светы, обычно такой уверенный, на мгновение дрогнул. Не от злости. От полного, оглушительного непонимания.

Дима, молчавший как скала, наклонился к окошку, заслонив ее от небольшой очереди, начавшей копиться сзади. Его титаническое спокойствие слегка пошатнулось.

Я замерла, прислушиваясь. Вечер, который секунду назад парил где-то на уровне восторга, рухнул на холодный каменный пол холла.

Кассирша, женщина с усталым, но добрым лицом, развела руками. Ее взгляд метался между Светой и монитором, словно она сама была сбита с толку.

— Мне их Тамара Николаевна оставила. И сказала: на фамилию Зайцева. А для кого именно не уточняла. Ко мне подошел молодой человек, назвал фамилию. Я и выдала. Что я, ясновидящая, что ли? Простите.

— Но она же оставляла для меня! Для племянницы! — Света уже не могла сдержать возмущения. Ее щеки залились румянцем. — Какой молодой человек? Он хоть имя сказал?

— Не помню. Люди, вы уж простите, — кассирша беспомощно посмотрела на подошедших сзади людей, желавших купить билеты. Ее смена явно подходила к концу, и ей не хотелось скандала.

Света, фыркнув, отступила от кассы, увлекая за рукав Диму. Они отошли в сторонку, подальше от нарастающей очереди. Света, не церемонясь, выдернула телефон, нашла в списке контакт «Тетя Тома» и, щелкнула по иконке громкой связи.

— Теть, привет! Это я. Ты же билеты на сегодня для меня в кассе оставила? — начала она, стараясь говорить четко, но гул голосов и смеха вокруг мешал.

Голос из трубки прозвучал звонко и немного удивленно:

— Светочка? Ну да, конечно. На три персоны, как ты и просила. Что, проблемы?

— Проблема! — Света повысила голос, и несколько человек рядом обернулись. Она сбавила тон, наклонившись к телефону. — Их уже кто-то забрал! Кассирша говорит, просто какой-то человек пришел, назвал фамилию и все. Ты никому еще не обещала? Может, по старой памяти кто из твоих знакомых зашел проверить, нет ли от Зайцевой чего в кассе?

— На сегодня? Нет, что ты! — тетя заверила, и в ее голосе послышалась тревога. — Я же знала, что ты идешь. Может, путаница какая... Или правда, кто-то наглый... Ой, Свет, прости, если что...

Я стояла в полушаге, слушая краем уха. Разговор на громкой связи доносился обрывками, перебиваемый общим гулом. Дима, скрестив руки, слушал, и его лицо становилось все мрачнее.

— Ладно, теть, не переживай, — сдавленно сказала Света, уже понимая, что чуда не будет. — Разберемся как-нибудь. Спасибо.

Она положила трубку. На ее лице было написано не просто разочарование, а неподдельное огорчение, смешанное с обидой. Вечер, который она так старательно выстраивала, рассыпался из-за чьей-то наглости.

Я вздохнула, тяжело, от самого сердца. Вся та легкость, что накопилась за день – на съемке, от шампанского, от ощущения себя снова кем-то – испарилась, оставив после себя знакомую, кислую усталость. Мир напомнил о себе. Жестоко и по-мелочному.

— Ладно, ребята, — сказала я, подходя к ним. Голос прозвучал чужим, примирительно-вялым. — Не судьба. Погуляем просто. Посидим где-нибудь. Не велика беда.

Но Свету так просто было не остановить. Ее азарт, разогнавшийся до скорости поезда, не мог вот так взять и упереться в глухую стену.

— Какая «не судьба», Аглай?! — она вытаращила на меня глаза. — Наши билеты увели! Наглостью! Давайте решать проблему. Какие у нас были места? Сейчас поднимем этих «зайцев»!

Тут к нам уже подошла администратор, молодая девушка в строгом костюме, с натянутой профессиональной улыбкой.

— Прошу прощения, уважаемые гости, но в зале практически полный аншлаг. Поднимать кого-либо... Это неудобно. Все уважаемые люди. Может, мы найдем вам другие места?

Надежда, тусклая, как последний уголек, мелькнула в глазах Светы. Но кассирша, услышав вопрос, лишь горько качнула головой.

— Мест нет, Ольга Петровна. Все продано. По брони, онлайн. Пустых – ноль.

Воздух вокруг нас сгустился, став плотным и безвыходным. В это время холл наполнялся. Пара за парой, группа за группой. Слышался смех: звонкий женский, сдержанный мужской. Пахло дорогим парфюмом, холодом с улицы и театральной пылью.

И вот мой взгляд, блуждавший в отчаянии по этому праздному потоку, снова наткнулся на них. На ту самую пару, что я отметила краем глаза. Высокий, презентабельный мужчина в идеально сидящем темном пальто. И женщина рядом: невзрачная, в строгом костюме-двойке, с планшетом в руках. «Серая мышка», как я ее нарекла.

Они не просто стояли. Они принимали. К ним подходили пары: мужчина властного вида с дамой, чья красота и роскошь туалета кричала о деньгах. Рукопожатия. Легкие поклоны. На лицах вновь прибывших неподдельный, даже подобострастный восторг.

— ...Марк Станиславович! Какая неожиданная встреча! Лично встречаете! Очень приятно! — донеслось до меня сквозь общий гул.

Марк Станиславович. Так вот как его зовут.

«Серая мышка» сверялась со списком на планшете, а он с царственной небрежностью извлекал из толстой пачки в руке билеты и, вручая их, делал легкий, гостеприимный жест в сторону зала. Хозяин. Совершенно точно. Не работник театра. Хозяин этой части вечера, этих людей, возможно, и всего этого здания. В его движениях была та самая, знакомая до боли, властная пластика Максима, но без его нервозной энергии. Спокойная, незыблемая сила. Сила, которая даже не задумывается о том, что ее могут ослушаться.

Глава 11. Игра в темноте

Музыка грянула так резко, что я вздрогнула. Занавес пополз вверх, открывая сцену, залитую холодным, лунным светом.

Первые минут десять я сидела как истукан. Весь мой мир сосредоточился на двух точках: сцена и периферийное зрение, улавливающее малейшее движение соседа. Он дышал ровно, спокойно. Иногда поправлял манжет.

Но спектакль был чертовски хорош.

Не помню, в какой именно момент меня затянуло. Кажется, когда на сцену вышел главный герой: не молодой красавец, а мужчина лет пятидесяти, с лицом, изрытым шрамами не столько физическими, сколько душевными. Он говорил тихо, но каждое слово было как удар топора по льду: четко, звонко, без возможности отскока.

История была про них. Про тех, кого уже почти не осталось. Про мужчин, которые не ищут виноватых, а берут ответственность. Которые могут промолчать, когда нужно, и сказать «нет», когда это смертельно опасно. Которые ложатся грудью не за абстрактные идеалы, а за конкретного человека рядом. За друга. За женщину. За ребенка.

Максим? Он бы назвал таких наивными дураками. «Бизнес не терпит сантиментов, Аглая. Победит не правый, а умный». А этот на сцене… Он был умным. Страшно умным. Но его ум служил не ему. Он служил… правде? Нет, слишком пафосно. Он служил какой-то внутренней, железной черте, которую нельзя переступить. Ни за какие деньги.

Я тихонько засмеялась в один из моментов, когда герой сухо и зло отбривал какого-то подхалима. Смех прорвался негромко, и я тут же сжалась. Но боковым зрением заметила, что Марк Станиславович тоже улыбнулся. Просто уголок его рта дрогнул. И будто почувствовав мой взгляд, он медленно, очень медленно повернул ко мне лицо. Его глаза в полутьме блестели, как мокрый антрацит. И в них читалось не «тише, мешаешь», а… понимание. Мол, да, смешно. И правильно, что смеешься.

Потом был момент напряженный до мурашек. Герой в темноте, под дождем, стоял перед выбором: довериться напарнику или действовать в одиночку. Я так впилась в сцену, что даже перестала дышать. И тут сбоку раздался тихий, бархатный шепот, теплый и такой близкий, что губы, казалось, касались моего уха:

— Он уже принял решение. Смотрите на его руку. Пальцы разжаты.

Я машинально перевела взгляд. Действительно: рука героя, которую секунду назад сжимал спазм сомнения, теперь висела расслабленно вдоль тела. Знак принятой, неотвратимой готовности.

Он увидел то, что ускользнуло от меня. Не сюжетный поворот, а язык тела. В его подсказке не было снисходительности. Было… соучастие. Как будто мы вдвоем следили за операцией, и он шепотом передавал мне разгадку.

Я украдкой посмотрела на Свету с Димой. Они сидели, завороженные. Света нервно сжимала зубами кончик ногтя — верный знак высшей степени вовлеченности. Дима смотрел на сцену с тем же выражением, с каким разглядывал сложный код — оценивающе, но с искрой одобрения.

А потом все закончилось. Тишиной. Не той, что перед началом — трепетной. А тяжелой, густой, как будто воздух в зале вобрал в себя всю боль, всю ярость и всю тихую, невысказанную любовь, что были на сцене. И взорвался.

Овации.

Мы все вскочили как один. Я аплодировала, чувствуя, как ладони горят. Рядом аплодировал Марк Станиславович: негромко, но весомо, с какой-то внутренней убежденностью, будто хлопал не актерам, а самим идеям, что витали в зале. Его плечо иногда касалось моего. Тепло шло через тонкую ткань моего платья.

На поклон вышли все. Потом вышел режиссер: невысокий, лысоватый, с умными, усталыми глазами. Он взял микрофон, и зал затих.

— Спасибо всем, кто пришел сегодня, — голос у него был хрипловатый, без пафоса. — Этот спектакль… он не про прошлое. Он про настоящее. И я бесконечно рад, что сегодня в зале есть те, для кого эти слова — не просто красивая метафора. Те, кто каждый день доказывают, что слова «честь», «долг» и «мужество» еще не стали архаизмами. Такие люди, настоящие мужчины, сидят среди нас. В зале.

Он сделал паузу, его взгляд скользнул по залу, будто ища кого-то конкретного. Многие вокруг тоже начали оглядываться. Шепот пронесся по рядам: «Кто это? Военные? Спасатели?» Света наклонилась ко мне:

— Блин, интересно, кого он имел в виду?

Я пожала плечами. Но внутри что-то екнуло. Я посмотрела на Марка. Он стоял прямо, спокойно, его лицо ничего не выражало. Но в его позе, в этой непоколебимой уверенности, было что-то… армейское? Нет, не совсем. Слишком утонченно для обычного военного. Слишком властно.

Овации потихоньку стихли. Свет в зале прибавили. Люди начали медленно расходиться, обсуждая спектакль возбужденным шепотом.

Марк повернулся ко мне. Его взгляд был теперь открытым, оценивающим, но без той давящей интимности, что была в полумраке.

— Спасибо, что составили компанию, — сказал он просто, обращаясь ко всем нам троим. Потом сделал еле заметный жест рукой в сторону небольшой группы людей: тех самых, кого он встречал в холле. Они кивнули ему в ответ, и я услышала, как он, уже глядя на них, коротко бросил:

— Не спешим расходиться. Для нашей компании подготовлен небольшой фуршет. В директорском фойе.

Он сделал паузу и повернулся конкретно ко мне. Его глаза, теперь при полном свете, оказались не черными, а темно-серыми, цвета грозовой тучи. В них не было ничего игривого. Была четкая, холодная деловая заинтересованность.

Глава 12 Следующий ход

Директорское фойе оказалось не просто комнатой. Это был отдельный, небольшой зал с высокими потолками, где висела хрустальная люстра, а на стенах вместо афиш – старинные театральные эскизы в тяжелых рамах. Пахло здесь иначе: не пылью и ожиданием толпы, а кофе, дорогим табаком и тихой, уверенной силой.

Людей было немного. Десять-двенадцать мужчин в безупречных костюмах. Я узнала тех, кого он встречал в холле. Их спутницы – те самые, в бриллиантах и норках – стояли чуть поодаль, образуя тихий, роскошный фон для серьезных разговоров. Живые драгоценности в дорогих оправах.

Я не знала никого в лицо. Имена, которые я ловила обрывками в тихих разговорах – фамилии на -ский, -ов – тоже ничего не говорили. Максим, любивший хвастаться связями, никогда их не упоминал. Это был другой круг. Выше. Глубже.

Марк провел меня внутрь легким касанием к локтю: не владельческим, а направляющим.

— Коллеги из столицы, — тихо сказал он мне на ухо, отвечая на мой немой вопрос. — Закрытый клуб. Устали от цифр и параграфов, вот и приехали искусством подышать.

В его тоне не было высокомерия. Была констатация факта. Элитный клуб стратегов в дорогих костюмах. Их встреча – закрытое событие. А я на нее попала не как эскорт, а как личный и загадочный гость Марка. Я видела, как на нас бросали быстрые, оценивающие взгляды. Не пошлые. Аналитические. Кто она? Почему с ним?

И странно: вместо того чтобы съежиться, я почувствовала, как внутри что-то расправляется. Это была не та уверенность, что рождается из знания правил. Это была уверенность зверя, попавшего в новую среду обитания и понимающего, что его здесь тоже могут бояться. Или как минимум, уважать.

Фуршет был неброским и безупречным: лосось на серебряном льду, устрицы, миниатюрные тарталетки с икрой. Вино не игристое, а тихое, бордовое, с глубоким вкусом. Я взяла бокал, чувствуя его тяжесть. Марк взял тоже, но бокал так и остался в его руке декорацией: он ни разу не поднес его к губам.

Я оставалась рядом с ним, как он и просил. Он не держал меня за руку, но его присутствие было щитом. Когда кто-то приближался, он делал полшага вперед, принимая на себя первый удар внимания. Его представление было лаконичным: «Аглая, мой гость». Ни фамилии, ни статуса. Чистая загадка, которую гости должны были разгадывать сами.

Я наблюдала. По привычке. Глаз фотографа ловил детали: напряженную улыбку одного, когда он говорил о фондовом рынке; как другой, самый старший, крутил в пальцах перстень с печаткой, слушая; как легкая скупая улыбка одной из драгоценностей застывала, когда ее муж отвлекался на разговор с коллегой. Я видела не лица, а истории. Трещинки в лакированной поверхности этого мира.

И я говорила. Когда один из гостей – мужчина с умными, усталыми глазами – спросил, понравился ли мне спектакль, я не просто кивнула.

— Очень. Особенно то, как главный герой молчал в сцене перед выбором. Эта тишина была громче любых монологов.

Мужчина замер на секунду, его взгляд стал пристальным. Потом он тихо хмыкнул и кивнул Марку.

— Тонкое наблюдение. Редкое сейчас.

Марк, стоявший чуть сзади, не сказал ничего. Но я почувствовала его взгляд на своем затылке. Тяжелый, теплый. И когда я обернулась, встретив его глаза, он чуть заметно улыбнулся. Не широко. Уголки губ просто качнулись вверх, но в этом было больше одобрения, чем в любом громком комплименте.

Беседа текла плавно, как вино в бокалах. Говорили об искусстве, о политике намеками, о деньгах – как о погоде. Я слушала, вставляла реплики, когда чувствовала, что могу, и молчала, когда нужно было. Меня не перебивали. Ко мне прислушивались. Это было странно и пьяняще.

Через час гости начали потихоньку расходиться: крепкие рукопожатия, кивки Марку, прощальные взгляды в мою сторону, полные непрошенных вопросов. Дамы в норках скользнули за своими мужьями, как тени.

Когда фойе опустело, Марк наконец поставил свой полный бокал на поднос.

— Вы великолепны, — сказал он просто, глядя прямо на меня. Ни восхищения, ни лести. Констатация факта, как диагноз. — Готовы? Я отвезу вас.

Он не спросил адрес. Просто подвел к служебному выходу, где ждала машина. Не лимузин, а большой, темный внедорожник, который выглядел как бронированный кейс на колесах. Он открыл передо мной пассажирскую дверь.

— Садитесь, пожалуйста.

Я села в кожаное кресло. Воздух внутри был прохладным и стерильно чистым, как в салоне самолета, с едва уловимым фоном дорогой кожи, воска и того самого холодного аромата, что витал вокруг него. Смесь власти и контроля.

Марк обошел капот, сел за руль. Дверь закрылась с тихим, герметичным щелчком, отрезав нас от внешнего мира. В салоне воцарилась тишина, такая густая, что в ушах зазвенело.

Он завел двигатель. Ровный, почти неслышный гул заполнил пространство. И только тогда он повернул ко мне голову. В свете приборной панели его лицо казалось высеченным из темного гранита.

— Ну что, Аглая, — сказал он тихо. — Теперь расскажите мне подробнее. Про вашу войну.

Я смотрела на него, на его спокойный профиль, на руки, лежащие на руле. Сильные, ухоженные руки человека, который привык держать нити управления.

— Марк Станиславович… — начала я, и голос прозвучал хрипло от непривычки к тишине. — Прежде чем я начну… Ваши услуги. Я видела, с кем вы общаетесь. Я понимаю, какой у вас уровень. И я отдаю себе отчет, что мои финансовые возможности… — я замолчала, подбирая слова, но он не стал ждать.

Глава 13. Кофе с дьяволом

Рука Марка оказалась на бронзовой ручке на секунду раньше, чем моя, распахнув дверь передо мной. Над нами, высоко и тонко, прозвенел маленький колокольчик. Звук получился не навязчивым, а словно бы зовущим вглубь, в уют.

Он пропустил меня вперед, слегка коснувшись моего локтя.

Легкий, направляющий жест. Вовсе не властный.

У меня в голове щелкнуло, как вспышка на старом фотоаппарате. Максим так никогда не делал. Он всегда шел первым. Впереди, чтобы я шла за ним, по его следам, в его ритме. Дверь? Он толкал ее плечом, даже не оглядываясь: держу ли я еще ту же скорость. Я научилась подстраиваться. А здесь – эта простая, почти старомодная галантность – выбила почву из-под ног.

Мы вошли. И мир снаружи – шумный, серый, полный моей боли – остался там. Глухой стук двери за спиной был окончательным.

— Марк Станиславович, добрый вечер. Ваш столик готов.

Метрдотель появился так, будто вырос из полумрака у стойки. Высокий, сухопарый, с седыми висками и безукоризненно прямым пробором в еще темных волосах. В его осанке, в манере почти незаметно склонить голову, читалась та самая невозмутимая вежливость дворецких из лондонских особняков, про которых я читала в романах. Он едва заметно кивнул мне: жест не содержал ни лести, ни удивления. Просто констатировал факт: гость прибыл.

— Вот она, наша нейтральная территория, — тихо сказал Марк.

Он мягко коснулся ворота моей меховой накидки, давая понять, что поможет ее снять. Я сделала небольшой шаг вперед, и накидка легко соскользнула с плеч. Марк аккуратно сложил ее, передал метрдотелю, а затем снял собственное пальто. Без единого слова, с тем же безупречным кивком, тот развернулся и растворился в полумраке у тяжелой гардеробной стойки.

Приглушенный свет. Несколько торшеров с абажурами цвета спелого вина отбрасывали на стены дрожащие круги. Тихая, мелодичная музыка лилась негромким фоном, укутывая пространство, но не вторгаясь в него.

Нас провели в самый дальний угол. Я успела оглядеться по пути. Мягкие кожаные диваны, столики из темного, почти черного дерева. Полки до потолка, забитые книгами в старых, потрепанных переплетах. Пахло кофе, дорогой кожей, воском и чем-то еще: мятой, наверное. Или старыми страницами. Не пафосно. Уютно. Строго.

Мы подошли к круглому столику у окна. Шторы были полуприкрыты, отсекая уличный свет, оставляя только наш маленький островок в этом море покоя.

Марк подвинул мне кресло. Снова этот жест. Я села, чувствуя, как спина благодарно утопает в мягкой обивке.

Официант – молодой парень в белой рубашке и черном жилете – появился с меню. Марк даже не взглянул на толстую кожаную папку.

— Эспрессо для меня, — сказал он ровным голосом, обращаясь к официанту, но глядя на меня. — И для дамы – латте с сиропом амаретто. С корицей сверху. И, пожалуйста, тирамису. Один.

Официант кивнул и растворился так же бесшумно, как и появился. Я подняла брови. Марк позволил себе легкую, едва заметную улыбку.

— Наблюдение, — пояснил он. — Вы сегодня почти не ели. На фуршете взяли тарталетку, но только покрутили ее в руках. Организму нужны углеводы и глюкоза. Для мозга. Для разговора.

Он склонил голову набок, изучая мое лицо.

— Угадал?

— Совершенно верно, — выдохнула я, и углы моих губ сами потянулись вверх.

— Профессиональная деформация, — он откинулся на спинку кресла, сложив руки на столе. Длинные пальцы сплелись в замок. — Я читаю людей. Это работа.

От этих слов внутри что-то щелкнуло. Он не маг и не спаситель. Он — специалист. Как я со своей камерой. Только его объектив был нацелен не на свет, а на тени. На изнанку договоров, на подтекст слов, на скрытые мотивы. Эта мысль не пугала. Она успокаивала. Переводила все в рабочую плоскость. Делало его не загадочным незнакомцем, а потенциальным союзником в моей, черт побери, профессиональной же войне.

Кофе принесли быстро. Мой латте пах волшебно: горьковатым кофе, сладким миндалем и теплой корицей. Я обхватила чашку ладонями, греясь.

Марк тем временем вынул из внутреннего кармана пиджака тонкий кожаный блокнот и серебряную ручку. Никаких гаджетов. Бумага и чернила. Это тоже что-то говорило.

— Итак, — его голос сменился. Бархатная обертка спала, обнажив стальной стержень. Он перешел в режим. В режим адвоката. — Вы в машине дали мне общее представление. Теперь – разведка. Мне не нужен эмоциональный пересказ. Мне нужны факты, точки входа и предполагаемые уязвимости противника. Понятно?

Я кивнула, делая глоток латте. Сладость обожгла язык, но было приятно.

— Первое. Документы. Брачный договор, доверенности, расписки. Есть ли у вас их копии?

— Нет, — сказала я тихо. — Все оригиналы у него. В сейфе.

— Предсказуемо, — он что-то быстро набросал в блокноте. — Первая задача – получить копии легальным путем. Через официальный запрос уже в рамках бракоразводного процесса. Или... через другие каналы. У мужа есть личный юрист, помимо «ЮрВектора»?

Я задумалась. Максим редко говорил о таких деталях.

— Не знаю. Возможно.

— Выясним, — отчеканил Марк. — Второе. Его бизнес. «Свиридов-СтройХолдинг». Работает ли с государственными заказами?

Глава 14. Ход за Свиридовым

Но я просчиталась. Недооценила своего мужа. Следующий ход оказался за Свиридовым.

Весь день я прокручивала в голове вчерашний вечер. Кофе. Спокойный, ровный голос. Блокнот. Вопросы, один точнее другого. Марк Бестужев, адвокат, который смотрел на меня не как на жертву, а как на… задачу. Интересную задачу.

А еще весь день я думала об Ульяне.

Я запретила себе звонить. Света сказала — маяк. Не кричать «иди сюда!», просто светить. Ждать. Дать ей время. Но внутри все разъедало черной, липкой кислотой.

Она знала. Месяц? Два? Год? Я перебирала в памяти последние месяцы, искала зацепки, моменты, где она могла бы проговориться, выдать себя. Ничего. Абсолютно ничего. Пятнадцать лет, и вдруг такая выдержка? Или она узнала недавно? Максим мог сказать ей и полгода назад, и неделю. Какая теперь разница.

Разница в том, что она молчала. Смотрела мне в глаза и молчала.

Я сидела за ноутбуком Светы, загружала на новый сайт свои старые работы. Пейзажи, портреты, те самые замерзшие паутинки в инее. Дима колдовал над версткой, изредка бросая: «А если эту фотографию крупнее?» или «Цвета чуть теплее сделать?». Механическая работа, которая спасала. Сайт вырастал на глазах: чистый, строгий, без единого упоминания фамилии Свиридова. Моя крепость.

А между кадрами проскакивали обрывки других мыслей.

Чем она питается эти дни? Максим у плиты? Он даже чайник включал с видом мученика, требуя благодарности. Или они ходят в ресторан? Или… или на моей кухне уже хозяйничает Виктория?

Ревность укусила холодной змеей. Не за мужа даже. Не за постель, не за его улыбки, которых я не видела уже бог знает сколько. За другое. За то, что меня подвинули. Бессовестно. Ни за что. Просто взяли и задвинули, как старый шкаф, который мешает проходу в новой, красивой жизни.

Я так сильно сжала чашку с остывшим кофе, что она чуть не треснула.

— Убьешь посуду, будешь мыть полы, — спокойно заметил Дима, не отрываясь от экрана.

Я разжала пальцы.

А потом я снова открыла папку с фотографиями с той проклятой съемки. Артемка, пухлощекий, смеющийся. Вика, сияющая, счастливая, еще не знающая, что через час ее мир тоже рухнет. И Максим. В дверном проеме. С дурацким белым медведем.

«Он же не виноват».

Слова Вики о сыне врезались в память. Я смотрела на его фотографию, на этого годовалого мальчика, и не знала, что делать. Удалить снимки? Стереть память о его первом дне рождения, о первой улыбке в кадре? Нет. Я не смогу. Это не его война. Это не он украл у меня мужа, наследство и дочь. Это не он бил меня по лицу в гостиной.

Но продать их ей? Вернуть, как ни в чем не бывало, получить деньги и сделать вид, что это просто коммерческая сделка?

Я смотрела на экран, перелистывая кадры, и ответ не приходил.

Но я не успела додумать.

Домофон разразился трелью: резкой, настойчивой, не терпящей возражений.

Света вылетела из кухни, на ходу вытирая руки о фартук, испачканный мукой. Взгляд дикий, вопросительный, мгновенно переметнувшийся к Диме.

— Я никого не жду, — коротко бросил он и нажал кнопку.

— Полиция. Открывайте.

У меня перехватило дыхание. Полиция? Зачем?

Я посмотрела на Свету. Она — на меня. В ее глазах читалось то же самое: Он что, заявление написал? Что?!

Дима молча нажал кнопку открытия двери. Мы ждали. Секунды тянулись резиновые, вязкие, каждый шаг в подъезде отдавался где-то в грудной клетке.

Стук в дверь. Короткий, официальный.

Дима открыл.

На пороге стоял полицейский. Форма, погоны, лицо с правильными чертами и абсолютно пустыми глазами человека, который выполняет свою работу и не хочет вникать в детали. А за его плечом, чуть сбоку, почти деликатно — Свиридов.

Собственной персоной.

Дима невольно отступил на шаг, пропуская. Из детской высунулась любопытная мордашка Веры.

— Сиди тихо, — цыкнула Света и задвинула дочь обратно в комнату. — Смотри мультики. Не выходи.

Голос у нее дрожал.

Полицейский шагнул внутрь, окинул прихожую быстрым, сканирующим взглядом. Остановился на мне.

— Гражданка Свиридова? — спросил он ровно, без эмоций.

Я кивнула. В горле пересохло.

— Ваш супруг обратился с заявлением. Беспокойство о вашем состоянии, внезапный уход из дома, отсутствие связи с семьей. Мы обязаны убедиться, что вы в порядке и действуете добровольно.

Он говорил буднично, почти скучно, как заученный текст. Но я видела. Скользнувший взгляд в сторону Максима. Едва заметный кивок.

— Вы не против пройти и поговорить? В присутствии супруга.

«В присутствии супруга». То есть без свидетелей, без моих друзей, без возможности возразить.

Света шагнула вперед.

— Вообще-то, это частная собственность. У нас есть право…