Разведенка в изгнании

Глава 1

Бездетный брак, холодность Лоренца, его редкие визиты и эта маска безупречной, выхолощенной вежливости, которую он надевал прилюдно — все это я упорно игнорировала, пряталась за иллюзией семейного очага, за привычкой называть домом место, где никогда не чувствовала себя своей.

В юности я грезила о большой любви, такой, что сквозь бури и невзгоды, о семье, где смех детей звучит как музыка, где взгляды супругов говорят больше слов, но реальность обрушилась резко, безжалостно: меня выдали замуж за сына местного барона. «Редкая удача для дочери наложницы, вступить в дом дворянской семьи», — твердили мне. И я, наивная, испуганная, поверила. Приняла это как судьбу, как шанс стать кем‑то большим, чем просто тень в своей семье.

Первый год брака я жила с трепетной надеждой, верила, что смогу вписаться в этот холодный, отполированный до блеска мир, что стану примерной женой, заботливой хозяйкой, матерью будущих наследников. Я училась молчать, когда хотелось кричать; улыбаться, когда сердце сжималось от тоски; кивать, когда душа вопила «нет!». Старалась быть незаметной, удобной, правильной. Но сколько бы я ни подстраивалась, ни сглаживала углы, ни приносила себя в жертву этикету, я всегда оставалась здесь чужой, неугодной невесткой без титула, без рода, без права на голос.

— Твои вещи собраны, — холодно, без тени сомнения произнес Лоренц. Его рука бесстыдно обвила талию незнакомой женщины, словно демонстрируя мне новый порядок вещей.

Я замерла. Воздух сгустился, стал тяжелым, как свинец.

— Что это значит? — прошептала я, стиснув зубы так, что заныли челюсти. Взгляд мой впился в лицо мужа, пытаясь найти хоть отблеск того человека, за которого я когда‑то вышла замуж.

— Лили беременна. Ты должна покинуть дом немедленно.

Слова упали, как камни в бездну. Я почувствовала, как внутри что‑то хрустнуло, надломилось, но я заставляла себя стоять прямо.

— Ты… что?! — Голос дрогнул, сорвался, но я не позволила себе закричать.

Лоренц поморщился, словно я нарушила какой‑то негласный этикет: слишком громко, слишком эмоционально, слишком… по‑женски.

— Не устраивай сцен, Ариана. Все уже решено. Лили ждет ребенка. Моего наследника. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было больше презрения, чем торжества. — Но ты не выглядишь удивленной.

И правда не выглядела. О похождениях своего мужа я узнала еще два года назад. Видела косые взгляды слуг, слышала шепоты за спиной, находила следы чужого присутствия в его кабинете. Но упрямо закрывала глаза, затыкала уши, натягивала повязку покорности. Потому что с детства меня учили: не перечь мужу, будь тихой, будь удобной, будь тенью, не позорь род, не выставляй напоказ грязь, не разрушай фасад. И я держала лицо. Держала до последнего, но сегодня этот самый фасад рухнул, обнажив правду, от которой уже нельзя было спрятаться.

Любви Лоренца я не ждала, не питала иллюзий, не строила воздушных замков. Его преданности тоже не ждала: давно поняла, что для него брак лишь формальность, удобный фон для светского общества. Но даже в самых мрачных своих предчувствиях я не допускала мысли, что однажды он в открытую приведет одну из своих девиц в наш дом, да еще и на сносях.

— Я все еще твоя законная жена, — напомнила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Неужели? — съехидничал он, приподняв бровь с той ленивой, почти скучающей насмешкой, которая всегда выводила меня из себя.

Я стиснула зубы так, что заныли скулы. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони, боль хоть немного помогала удержаться на краю пропасти, куда меня толкали. Но я не могла позволить себе сорваться. Не здесь. Не перед ним.

— Но это уже не так, — ехидно фыркнул он, неспешно доставая из‑за пазухи сложенный вчетверо документ. Бумага хрустнула, словно сухая кость, когда он развернул ее перед моим лицом. — Пришлось повозиться, но теперь мы официально в разводе.

Мир на миг замер.

— Ты все спланировал? — прошептала я сиплым, чужим голосом, с трудом сдерживая изумление, которое жгло изнутри, как раскаленный уголь.

— Ничего личного, — усмехнулся он, небрежно бросая бумагу на столик. — Ты больше не часть этого дома. Слуги уже упаковали твои вещи. Через два часа карета будет у дверей.

Тишина. Только тиканье старинных часов в углу: размеренное, безжалостное. Они отсчитывали последние мгновения моей прежней жизни, и каждый удар был как гвоздь в крышку гроба.

— А если я не уеду? — спросила я, сама не зная, откуда взялась эта отчаянная смелость.

Он наконец посмотрел мне в глаза, холодно, без тени сомнения, будто разглядывал надоевшую вещь, которую пора выбросить.

— Тогда я прикажу вынести тебя силой. Не усложняй.

Я медленно обвела взглядом гостиную. Фамильные портреты на стенах смотрели на меня с холодным неодобрением, словно осуждая за то, что я оказалась недостойной. Ваза с розами, которые я сама вырастила в оранжерее, теперь казалась насмешкой: нежные лепестки вот‑вот осыплются, оставив лишь голые стебли. На столике лежала книга, открытая на той самой странице, где я оставила закладку. Как будто время остановилось именно в этот миг, зафиксировав момент моего падения.

— Хорошо, — выдохнула я, собрав всю волю в кулак, чтобы голос не дрогнул. — Но я уйду сама. И заберу то, что принадлежит мне.