Развилка

Часть I. ПЕРВЫЙ ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ. Глава 1. НОВЫЕ ВЕЯНИЯ В СТАРОМ КАБИНЕТЕ. ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ. ИНСТРУКТАЖ

         Здесь мрачные столы тёмного дерева дремали, безразличные к кипам наваленных на них папок и канцелярских книг: ведь каждый из них спокойно мог выдержать огромную каменную глыбу; здесь основательные стенные шкафы равнодушно поскрипывали отворяющимися дверцами, принимая в свои недра очередной отчёт; здесь цилиндрическая печь, выкрашенная в чёрный цвет, негромко гудела, обогревая стены и оконные стёкла изнутри за то, что снаружи их обдувал ветер и захлёстывал дождь. Здесь время, казалось, остановилось навечно, и стрелки на часах не отсчитывали его, а, очерчивая круги, исполняли некий магический ритуал, смысл которого был давно всеми забыт, да и отрывной календарь, похудевший на три четверти, спокойно ждал своего преемника и не завидовал ему, предвидя его то же бесцельное уничтожение чередой ничем не отличающихся друг от друга дней. Вчера, неделю, месяц назад к четырём столам из пяти, стоящих в комнате, поутру придвигались стулья, выкладывались бутерброды и булки к утреннему чаю, затем по бумагам бесшумно начинали скользить пальцы и ручки; пишущая машинка занималась своим делом тоже тихо, так как покоилась на толстой войлочной подкладке. К часу дня на плитку водружалась сковородка, в ней жарилась картошка (на следующий день сковородку сменял котелок, в котором тот же самый овощ варился). После перерыва снова продолжали сводиться сметы и оформляться ведомости, и всё это разбавлялось никчемными бытовыми разговорами до шести вечера, когда самая старшая из работающих окидывала хозяйским взглядом столы, стены и шкафы, выключала печку, свет и чинно шествовала к выходу, неодобрительно посматривая на опередивших её более молодых сослуживиц.

      Однако, несмотря на монотонность и однообразие серых дней, перемены в плановом отделе СМУ №3 города Благина происходили, хоть и посещали его крайне редко. Так, освободился один стол, за которым ещё полгода назад восседала красавица Татьяна Семёновна, благополучно вышедшая замуж в прошлом году. На молодую была возложена важная работа по реорганизации строительно-монтажного управления в собственно аппарат, хозрасчётный поток монтажных и хозрасчётный поток отделочных работ, спущенная свыше министерством вкупе с горкомом, тщетно пытавшимися оживить вяло ползущее социалистическое строительство половинчатыми реформами. Начальство местное, обладавшее прекрасным нюхом и предугадывавшее неотвратимость более радикальных перемен, отнеслось к инициативе весьма прохладно и, регулярно навещая плановиков, заметило зорким взглядом, что и к жареной, и к варёной картошке стали исправно добавляться солёные огурцы, маринады и селёдка. Квашеная капуста на вилке в руке Татьяны Семёновны, украшенной обручальным кольцом, определила участь благих начинаний: на стол прекрасной Татьяны навалили кипу указов, распоряжений и циркуляров и груду канцелярских книг — когда же женщина ушла в декретный отпуск, дело заглохло в самом начале.

      Директора сложившаяся ситуация устраивала, так как был человек, на которого можно было возложить ответственность; взыскивать же было не с кого. Для проформы, правда, руководство продолжало наведываться в плановый отдел и несколько раз пыталось воззвать к сознательности Лидии Васильевны, самой старшей и самой опытной, но совесть Лидии Васильевны была чиста: смерив просителя укоризненным взглядом, она поднимала калькулятор, толстую стопку бумаг, клала их на место и сокрушённо разводила руками. Со Светы, которой по молодости отчества не полагалось, спрос был невелик: у неё не было высшего образования и она занималась простой технической работой; Марина, самая молодая и самая приятная, работала машинисткой и имела полное право выстукивать разные премудрости, абсолютно в них не разбираясь. Николай Капитонович уходил в свой кабинет, пряча под недовольной миной хорошее настроение, и обдумывал более реальные планы. Было, например, предельно ясно, что на сложенный в подвале архив покушаются голодные мышки, и спасти ценную документацию от наглых посягательств было долгом любого честного человека.

      Предстояло великое переселение, которому предшествовали длительные и ожесточённые перепалки с отделами, размещавшимися на первом этаже, но тут Николай Капитонович был непробиваем: он головой отвечал за сохранность важнейших манускриптов. Упорное сопротивление закончилось капитуляцией: архив подняли на первый этаж, на место административно-хозяйственного отдела, вселившегося к бухгалтерии. Столов и стульев в последней стало великое множество, и Лилия Андреевна, не жаловавшая ни толстых тётенек из АХО, ни удвоившееся количество пустопорожних пересудов, поднялась на второй этаж к плановикам, сославшись на невообразимую тесноту и недостаток кислорода. Из-за уменьшившегося вследствие убытия Татьяны народонаселения заскучавшие было Лидия Васильевна, Света и Марина новоприбывшей обрадовались, выделили для её стола уютный уголок у большого окна, из которого просматривалась улица, и всё покатилось по-старому, за исключением того, что Николай Капитонович стал терпеливо ждать, когда к нему явиться респектабельного вида человек и предложит за освободившийся подвал, в котором захочет открыть магазин или иной офис, приличную арендную плату. Директор ждал и соображал, как же из гаража для строительной техники и автотранспорта, примыкавшего к конторе, выхватить приличный квадрат для платной автостоянки (ведь район был обжитым и оживлённым!). Николай Капитонович был хозяином рачительным и бережливым и понимал, что махинации с прорабами и освоением капиталовложений вскоре сойдут на нет, ибо финансирование стремительно иссякало, и недостроенные здания превращали прекрасный город Благин в открытый музей позднего советского модерна под общим названием «долгострой». Между тем деньги куда-то да девались и рано или поздно должны были объвиться, и Николай Капитонович, поглаживая после очередного приёма пищи объёмистый животик, что-то соображал, что-то прикидывал и что-то рассчитывал.


      Итак, ветер перемен иногда всё же проникал сквозь оконные переплёты старого здания. Видимо, поэтому в одно октябрьское утро Лидия Васильевна вместо дежурной фразы о том, что Татьяна, вероятно, после декрета к ним не вернётся и при помощи мужа устроится на более выгодное место, выдала совсем другое:

      — На что это похоже, а? Зашла вчера в наш продмаг, на прилавке лежит обыкновенная брынза, а рядом — ценник: четыре рубля за килограмм! Я продавцу: «С каких пор у вас обыкновенный сыр четыре рубля стоит?», а он: «Это не обыкновенный, а кооперативный — высокого качества и по домашним технологиям, а мы прибавляем лишь пять процентов за реализацию. Не хотите — ищите другой». Выхожу, а у дверей на выносном столике банки с конфитюром наставили. Что вы думаете? — по два рубля за полкилограммовую банку, обыкновенный болгарский конфитюр, который семьдесят-восемьдесят копеек всегда стоил! Я им: «А конфитюр у вас тоже кооперативный и по домашним технологиям?», а они: «Идите и получите на складе по госцене. Они сами переплачивают, мы переплачиваем, да ещё своими средствами перевозим». Обнаглели совсем со своими кооперативами. Житья нет с таким обеспечением, и куда только всё это катится!

      — Может, и правда, что сыр кооперативный, только брешут насчёт пяти процентов: определённо не меньше четверти накидывают, — предположила Света.

      — А конфитюр?

      — Да не волнуйтесь вы так, — вступила Марина. — Ясно ведь, что рано или поздно зарплату должны поднять с такими ценами.

      — Тебе, Марина, хорошо: ты незамужняя, у вас в семье четверо взрослых и все работают — не пропадёшь. А у меня двое внуков, да невестка прихварывает. Что, мне лекарства скоро втридорога придётся покупать и частному врачу по двадцать рублей за вызов платить?

      — Ну, до платной медицины в ближайшие годы мы не доживём, а неофициально и так приплачиваем: и за роды, и за операции, и за консультации, — попыталась разрядить праведный гнев Лилия Андреевна, женщина лет сорока, очень любившая тёмные тона, подчёркивавшие бледную кожу, и облегающие силуэты, обрисовывавшие фигуру, которой могла позавидовать любая двадцатилетняя девушка. Она встала из-за стола, прошла к закипавшему чайнику и продолжила, уже наливая чашку: — Кризис не в сыре за четыре рубля, а в системе. При НЭПе откуда всё взялось в нищей стране? Закрыли — и всё исчезло. Недовольство растёт, снабжение ухудшается постоянно. В этой ситуации кооперативы в чём-то полезны, потому что насыщают рынок, но не все цены будут подлежать регулированию. Тогда взлетит инфляция, раз она и так ползёт, хотя официально это не признаётся, и неминуемо потащит вверх и зарплату. Мы можем выиграть только в том случае, если сами откроем какой-нибудь кооператив, так как жалованье никто раньше повышения потребительских цен поднимать не будет.

      — Идёт! — воодушевилась Света. — Солим огурцы, квасим капусту, маринуем помидоры, рубим кабачковую икру, варим варенье, всё это закручиваем в банки и сдаём в ваш, Лидия Васильевна, нехороший продмаг. Естественно, не дешевле двух рублей за экземпляр.

      — Не получится, — вздохнула Марина. — Мы проиграем болгарскому конфитюру: у них закрутка фабричная, а мы только мозоли натрём и выдохнемся на втором десятке. Надо нашему СМУ цеховую линию заказать.

      — Что значит молодёжь: только бы шутки шутить, — проворчала Лидия Васильевна. — И откуда только настроение в такой серый день?

      День действительно выдался неудачный: по небу ползли низкие тучи, дождь то моросил, то накрапывал, то шёл сильнее, лишь иногда останавливаясь на десять-двадцать минут. Ветер налетал порывами, и всё говорило о том, что осень пришла окончательно, зима не за горами, скоро надо будет доставать тёплую одежду и почти весь день просиживать при электрическом освещении.

      — Вечно вы, Лидия Васильевна, всё испортите: мы тут грандиозные планы строим, а вы о мерзкой погоде. Терпеть не могу осень. — Светлана критическим взглядом смотрела в окно на редких прохожих, ёжащихся от холодного ветра.

      — Встаёшь, а за окном тьма-тьмущая, — добавила Марина.

      — Остаётся только ждать прекрасного принца.

      — Вам бы лишь ярмо на себя пораньше надеть. А потом будете удивляться, как скоро обещанные райские кущи превратились в горы песка и грязные кастрюльки. Ждите-ждите, так ваш принц прямо в нашу контору и завалится.

      Тут дверь отворилась и в комнату вплыло толстое брюшко Николая Капитоновича, а потом и сам его обладатель показался во всей красе, дивясь на дружный хохот.

      — Мы ждали прекрасного принца и смеёмся над нашими поруганными надеждами, — пояснила Светлана.

      — Привёл я вам принца, только его ещё завоевать надо.

      Женщины удивлённо смолкли, потому что за Николаем Капитоновичем в отдел вошёл… Нет, если людей встречают по одёжке, то незнакомца нельзя было назвать принцем, ибо на нём были обычные джинсы и простой джемпер под обыкновенной курткой, но внешность… Учащённо забились сердца Марины и Светланы, Лилия Андреевна просияла обворожительной улыбкой, даже хмурое лицо Лидии Васильевны прояснилось.

      Тёмно-серые глаза, обрамлённые длинными ресницами того же цвета, безукоризненный рисунок губ, смуглое лицо в ореоле тёмно-пепельных волнистых волос покоилось на развороте широких плеч, узкие бёдра подчёркивали и худощавость, и высокий рост незнакомца.

      — И как же зовут принца? — сорок лет Лилии Андреевны позволили ей прийти в себя раньше девушек.

      Несмотря на чарующие интонации мягкого низкого голоса, парень легко вздрогнул.

      — Филипп.

      — Очень приятно. А чем же он будет заниматься? Если работой Татьяны, то ваши бесконечные добавления заведут в такие дебри, что и опытный профессионал запутается. — Лидия Васильевна прозаически воспринимала даже неземную красоту и догадывалась, что введение новоприбывшего в курс возложенных на него обязанностей ляжет на её плечи.

      — Не волнуйтесь, никакой реструктуризации. Сметы, паспорта, стройматериалы.

      — Послушайте, в этих паспортах с нефтепереработки после того, как начальника сменили, на чертежах то подпись первого, то второго, а они прошивают, как будто так и надо. Конкретно кто за них отвечает?

      — Конкретно — прошивальщики, — ухмыльнулся Николай Капитонович, — не мы же за чужую текучку.

      — А в этих сметах сам чёрт ногу сломит. Сожрали все деньги, делят теперь три рубля на три месяца, а к нам базарить приходят.

      — Вот и чудно. Вы покажете, новичок посчитает и изложит бедственное положение дел, вы проверите, Марина перепечатает, а я подпишу и отправлю в министерство. Это Лидия Васильевна, это Лилия Андреевна, это Светлана, это Марина, это твой стол. Работаешь с девяти до шести, с часу до двух — обед, оклад согласно штатному расписанию. Я исчезаю: в гараже перестановка.

      В последние дни идея платной автостоянки покинула голову Николая Капитоновича: он посчитал, что открыть пункт техобслуживания будет гораздо прибыльнее, тем более что автослесари в гараже уже числились. После его ухода Филипп подошёл к столу, перешедшему в его владение, и увидел на нём гору папок.

      — Это мне, наверное, не понадобится? А куда положить?

      — Точно не понадобится. Давай в шкаф.

      Стол Марины был ближе всех остальных к столу Филиппа: их разделяла только дверь, и девушка решила пользоваться этим постоянно. Заговорить, обменяться последними новостями, ответить на вопросы, передать сахар или ручку, угостить конфетами… Кроме того, на столе Марины стоял телефон, которым этот красавец, конечно же, будет пользоваться. Марина влюбилась в парня с первого взгляда и оказалась царицей, по крайней мере, в этой комнате. Лидию Васильевну можно было не принимать во внимание; Лилия Андреевна была сорокалетней замужней женщиной, ни в каких интрижках замечена не была и никаких поводов для сплетен не подавала; Светлана, возымей виды на парня, составила бы слабую конкуренцию: она не была лишена известного очарования, но её портил полный овал лица, а глаза и брови не были достаточно выразительны; Марина же, стройная, ладная и худенькая, с прямыми волосами тёмного золота, мягкими приятными чертами лица и серыми глазами, которые не портили, а, наоборот, которым придавали известную долю загадочности умело выбранные очки, несомненно, выигрывала на этом фоне.

      Впрочем, всё это, как и не имеющий пока ответа вопрос, прилагается ли к Филиппу жена, витало серым и не оформленным в мысли в хорошенькой головке: Марина упивалась своим очарованием дивною красою, что, конечно же, всеми было замечено. Тонко улыбнувшись, Лилия Андреевна посмотрела на Светлану, многозначительно поведя бровями в сторону хлопочущей у шкафа парочки; у Светы хватило самообладания недоумённо-пренебрежительно пожать плечиком. Марина продолжала священнодействовать, обхаживая парня, и передала ему чай, налитый в свою чашку.

      — Пока из моей, а завтра захвати чашку с ложкой и тарелку с вилкой. На чай с сахаром мы в начале месяца скидываемся.

      — Значит, с меня…

      — Рубль, но только в ноябре.

      — Ну куда чаи распивать? А работа? — сердито пророкотала Лидия Васильевна. — Да пока объяснишь…

      — Но, Лидия Васильевна, человек с холода вошёл, надо же согреться. Ты институт закончил?

      — Да, архитектурный. Городское и жилищное строительство. Направили к вам как молодого специалиста, только я не думал, что попаду в женское царство на канцелярскую работу. Предполагал, что на какую-нибудь стройку пошлют.

      — Кто тебя туда возьмёт прям с институтской скамьи? — веско возразила Лидия Васильевна. — Да и куда? Сейчас нигде ни управления, ни руководства, ни финансирования. Всё останавливается и откладывается в долгий ящик.

      — Но ведь сметы — это работа экономистов.

      — Всё смежное, — махнула рукой Лидия Васильевна. — Вы же составляли экономическое обоснование под курсовые и диплом, и здесь будешь делать то же, только более подробно и с другими данными, у вас небось расценки пятидесятых в расчёты закладывались. Давай допивай свой чай, потом подойдёшь — покажу.

      — А обедаете вы где?

      — Здесь же, — ответила Марина. — Иногда в столовку бегаем, когда у них блины и пирожки готовятся, но это редко. Так что приноси бутерброды или что-нибудь посущественней. У нас и сковородка, и кастрюлька имеются, разогреть можно. Хочешь — ешь индивидуально, хочешь — к нам в общий котёл складывай, так даже интересней.

      — Марина хотела сказать — разнообразнее, — снисходительно поправила Света. — Мы за тобой поухаживаем, а ты взамен раз в месяц картошку притащи, тут рынок в двух шагах, возьмёшь сразу килограммов двадцать, чтобы каждый день по очереди не таскать.

      — Разгрузить ваши руки можно, а куда вы свалите целый мешок?

      — Да в коробки под шкафами, в них всё равно одни ветхозаветные журналы пылятся, как раз на субботник и вынесем, заодно и эти плакаты выкинуть надо: только зря грязь собирают.

      — Допил, что ли? Ну подойди, ручку захвати. В этой папке…

      Света и Марина пожирали взглядом стройную фигуру, склонившуюся над столом Лидии Васильевны; Лилия Андреевна забавлялась, перехватывая восхищённые взоры.

      — Здесь без калькулятора не обойтись.

      — Точно. Спустишься в АХО…

      — Это что?

      — Административно-хозяйственный отдел. На таблички не смотри: они дверью ближе, если пойдёшь по боковой лестнице. Попросишь калькулятор, проверишь…

      — 12345679 умножить на 9 — все единицы.

      — Можно и так. Распишешься в получении — и за работу.

      Первым движением Марины было желание спуститься вместе с Филиппом, но, чуть поразмыслив, она решила, что за полтора десятка метров и два лестничных пролёта ничего важного услышать и узнать нельзя. Кроме того, парень вёл себя ещё немного смущённо, и Марина отложила задушевные беседы на будущее.

      — Вот это да! — протянула Света, лишь за Филиппом закрылась дверь.

      — Красавец, — вторила Марина. — Интересно, женат или нет?

      — Какая разница: всё равно не про нас. К такой картинке должны прилагаться очень шикарные девочки. Он, конечно, может и поблагодарить за чашку чая, — Света посмотрела на подружку лукаво и чуть жалостливо, — но сам при этом будет уверен, что его принятие предложения гораздо ценнее этой чашки.

      — Только из-за непривычной обстановки его уверенность проявится позже, когда будет полностью преодолено естественное смущение, — оценила ситуацию Лилия Андреевна. — Так что советую не строить далеко идущих планов: надолго парень здесь не задержится. Велико удовольствие — за сто двадцать рублей в месяц копаться в бумагах без всякой перспективы!

      — Но он же молодой специалист, — робко возразила Марина, — значит, в течение трёх лет не сможет уйти на другую работу.

      — Эти нормы легко обойдутся, когда представится подходящий вариант. В тебе говорит элементарный эгоизм: конечно, приятно смотреть на икону, которая сидит рядом с тобой, даже если дальше взглядов дело не пойдёт. Так и в нём может заговорить и посоветует ему не мариноваться долго в нашем бабьем царстве тот же самый эгоизм.

      — Ладно, пусть посидит до весны, а потом мы его отпустим, — подытожила Света. Она понимала: если Филипп захочет встречаться с кем-нибудь из их конторы, то выберет, конечно, Марину, и желала, чтобы он был женат или, на худой конец, уже имел свою пассию. Впрочем, даже если бы сбылись самые мрачные прогнозы, Света уповала на то, что роман не будет долгим: парень был слишком красив и, безусловно, давно привык к восхищению, обожанию и готовности нежного пола к амурным отношениям.

      — Что ты так холодна? Не хотела бы с ним встречаться? — допытывалась Марина.

      — Нет, ничего серьёзного из этого не выйдет.

      Марина пожала плечами.

      — Всё-таки женат или нет?

      — Нет, холост, — определила Лилия Андреевна.

      — А почему вы так решили?

      — По фигуре. Ни намёка на живот. Хочешь — дерзай, но мне сдаётся, что всё-таки Света права. И, потом, ему о карьере надо думать, а не о шашнях.

      — Вы такая прагматичная! Не верите в вечную любовь.

      — Даже просто в долгую, но каждый предпочитает разуверяться в ней на своём личном опыте.

      Дверь отворилась, вошёл Филипп с калькулятором в руке.

      — Получил? — подала голос Лидия Васильевна. — Тогда приступай. Возникнут вопросы — обращайся ко мне, но через недельку сам во всём будешь разбираться.

      — Хорошо. А что, у вас мужчин нету?

      — Нет, работают. Начальство наше — ты с ним уже знаком, прорабы, но те на стройках, инженеры, автомеханики в гараже, начальник отдела кадров. Просто в других кабинетах заседают.

      — Значит, курить у вас запрещается?

      — Разрешается, но только в исключительных случаях, — ограничила Лилия Андреевна. — А так как пока таковые не представляются, выйдем, я покажу тебе наше место для курения. У тебя что?

      — «Космос».

      — Оставь, у меня «Мальборо» — угощу.

      Лилия Андреевна встала из-за стола.

      — Вот бездельники. Уже на перекур, — укорила Лидия Васильевна.

      — Работа не волк — в лес не убежит. Пойдём.

      Лилия Андреевна вышла с Филиппом в коридор и, дойдя до боковой лестницы, спустилась на один пролёт.

      — Вот здесь мы и дымим. Держи.

      — Спасибо. Значит, это ваша курилка?

      — Ага. Здесь надо только стул поставить и ведёрко для окурков вместо пепельницы — будет полный комфорт.

      — Точно. А эта Лидия Васильевна у вас строгая?

      — Да нет, просто ворчлива и недружелюбна. Я хотела тебе сказать: ты с этими отчётами особо не старайся, они так же формальны, как и наша зарплата. Все деньги разворовывают в первой половине строительства, а потом начинаются махинации и приписки, так что к твоим цифрам ещё с десяток нулей в министерстве добавят.

      — И что — так везде?

      — Повсеместно, отличается только способ. В нефтепереработке, например, на капремонте миллионы делают. Здесь у тебя никаких перспектив не будет, я лично только для стажа сижу. — Заметив, что Филипп сильно приуныл, Лилия Андреевна постаралась его немного подбодрить: — Ты не раскисай, просто будь готов к переменам. Как только представится случай, спорхнёшь на другое место, чтобы не сидеть годами над пустыми отчётами.

      — Я не раскисаю, просто думал, что работа окажется… более производительной, деятельной, что ли, а вышло намного скучнее, чем в институте. Мне отделочные работы нравятся, и диплом у меня по этой теме был, а так корпеть над бумагами…

      — Отделочные?.. Да, это интересно, но при нашем типовом строительстве ты бы и на объекте не развернулся. Всё по стандарту: пол — линолеум, стены — обои, потолки — побелка. Так что твои разработки могут приложиться только к эксклюзивным вариантам: гостиничные комплексы и тому подобное… Да, ещё частное строительство.

      — Это же только дачи и самострой…

      — Почему же? Есть такие дома, которые и по сто, и по двести тысяч продают. Шесть, восемь комнат с камином в каждой… И отделка соответственно…

      — Я слышал об этом. Действительно, реальные расходы составляют от силы половину цены, но ведь это единичные случаи…

      — Раньше были, а теперь… По сути, разворовывались огромные деньги, а покупалась ерунда: золото, хрусталь, ковры. Сейчас с этими кооперативами капиталы отмоются, легализуются. Людей потянет на серьёзное: фабрики, земля, недвижимость. Те же комиссионки: пока в подвалах обосновываются, а потом вылезут на свет божий. Ты молодой, сколько тебе — двадцать два, двадцать три?

      — Двадцать два.

      — Значит, всё в порядке. Женат?

      — Нет.

      — Тем более. Молод, свободен. И другим построишь, и сам обустроишься: время есть.

      — Так я же молодой специалист. Кто за меня три тысячи даст, чтобы перевести на нормальную работу?

      — Это формальности. Тот же Николай Капитонович уволит по сокращению не за три тысячи, а за бутылку.

      — Остаётся только самая малость: работодателя найти.

      — А ты веришь в судьбу?

      — Допускаю.

      — Тогда он к тебе сам придёт. В любом случае остаётся ещё выгодный брак.

      — Это не по мне. Спектакль на всю жизнь по чужому сценарию…

      — Заключи брачный контракт на пятилетку на своих условиях. — И Лилия Андреевна рассмеялась. — А на Лидию Васильевну не сердись: она глубоко опечалена тем, что у них в продмаге брынзу за четыре рубля продавать начали.

      — Я не сержусь — наоборот, немного побаиваюсь. А сыр за четыре рубля на самом деле многих может повергнуть в уныние. Вы, например, стоически относитесь к таким превратностям судьбы?

      — В такую погоду я ко всему отношусь мрачновато, так что не сбегай отсюда до тёплых дней. Отдохну на твоём лице от печальной яви за окном, заодно и на Марину со Светой полюбуюсь: интересно, как они будут стараться в попытках снискать твоё внимание.

      — Я думаю, что до вашего уровня они не доберутся.

      — Ты имеешь в виду платье из «Берёзки» или хозяйственность, которая должна была появиться у меня за пятнадцать лет семейной жизни? Но Марина неплохо вяжет, а Света прекрасно печёт.

      — Я имел в виду вашу фигуру и расположение, свободное от личного восприятия: вы желаете мне лучшей доли, теряя при этом возможность созерцать мою смуглую физиономию, которая вам почему-то приглянулась.

      — Значит, ты предпочитаешь видеть в людях лучшее и не хочешь заподозрить в моих словах происков хитрой стервы, которая рассчитывает в туманном будущем обеспечить твоим талантам приличную клиентуру и содрать проценты за её поставку. Что же, такая позиция заслуживает уважения. Только у тебя не «смуглая физиономия», а прекрасное лицо, сочетающее в себе и неповторимость, и потрясающий эффект. А насчёт девчонок… Со Светой у тебя не будет особых проблем, но и внешность её далека от совершенства, а Марина тиха, скромна, менее доступна, зато более красива. В общем, выбирай по своему усмотрению, если почему-то окажешься на мели. Ну, пойдём.


      Лилия Андреевна не была ни «хитрой стервой», ни записной интриганкой, она не обладала ни активной жизненной позицией, толкавшей её на всевозможные приключения, ни алчностью, стремившейся извлечь выгоду из любой ситуации. Дожив до сорока лет, она предпочитала брать от жизни то, что лежало на поверхности и не стоило больших усилий, потому что знала, как безудержно старится и обесценивается составлявшее некогда предмет страстных помыслов — ветшает быстрее, чем улетучивается желание достичь это. Ей, убеждённому консерватору, претили любые перемены, ибо она их не звала, но, будучи женщиной умной, она понимала, что одной ценой на сыр, взлетевшей до небес, дело не ограничится, предвидела, что это лишь первая и, может быть, самая маленькая неприятность в череде тех, что скоро накроют прежде спокойный и тихий мир. Предугадать, куда повернёт колесо истории, было невозможно; изменить положение дел было нельзя; думать об этом не хотелось, и Лилия Андреевна решила сосредоточиться на местных интересах и развлечься созерцанием переполоха, который подняло в двух молодых головках появление Филиппа. Он нравился ей, она приняла роль его своего рода пассивной защитницы и с удовольствием раскладывала варианты сбережения парня от посягательств, стань они чересчур явными и наглыми.

      — О чём вы секретничали за сигаретой? — спросила Света, как только дверь отворилась.

      — Об улучшении условий отдыха на работе: собираемся устроить курилку с удобствами, — ответила Лилия Андреевна.

      — Да? И мы о том же. Представляете, Марина хочет начать курить, а я её отговариваю, ссылаясь на то, что капля никотина убивает лошадь.

      — Зато несколько милиграммов благотворно действует на нервы. И что, Марина, собираешься приобрести годовой абонемент на стул в будущей курилке?

      — Глупости вы болтаете, — смутилась Марина, слегка порозовев.

      — Всё вам шутки шутить. Лучше бы выяснили, чья очередь сегодня картошку чистить, — подала голос Лидия Васильевна.

      — Маринина. Кстати, Филипп, картошку мы чистим по старшинству. На Марине цикл заканчивается, новый начинает Лидия Васильевна, потом идёт Лилия Андреевна, а потом… тебе сколько лет?

      — Ему двадцать два, да ты забыла о том, что сама предложила за ним ухаживать. Так что, Филипп, от чистки картошки мы тебя освобождаем.

      — Лилия Андреевна, вы так блюдёте интересы новичка…

      — Естественно: такую красоту надо беречь.

      — От картошки или от Марины? — расхохоталась Света.

      — Да перестань ты, — обиделась Марина, запустив в Свету отработавшей своё копиркой, скомканной в шарик.

      — Ну вот, уже и прямое нападение. Было бы за что…

Часть I. Глава 2. ДОМА И НА РАБОТЕ. МЕЧТА МАРИНЫ СБЫВАЕТСЯ

      Возвращаясь домой, Филипп не думал ни об обнадёживающих словах Лилии Андреевны, ни о золотых волосах Марины — его волновали другие вещи. Первой было то, что он очень боялся устать на работе. Финальный семестр в институте выдался лёгким, так как был посвящён одному дипломному проекту и требовал только два-три раза в неделю наведываться к руководителю с чертежами и расчётами. В июле и августе Филипп отдыхал, а когда пришло время устраиваться, очень удачно подхватил ветрянку и месяц провалялся в постели, живописно украшенный зелёнкой. Однако всё хорошее когда-нибудь кончается, так завершился и этот незапланированный досуг; нынче перед ним мрачно вставала череда предстоящих серых будней. Первый день Филипп сбрасывал со счетов: оформление, новые лица, чуждая обстановка отвлекли его и не дали почувствовать усталость, не успели дать — но все последующие… Восемь часов рабочего дня превращались в девять, включая перерыв на обед; с дорогой из дому и обратно их становилось уже десять с половиной. Хорошо, что начало пришлось на середину недели, но после выходных никаких скидок до ноября уже не будет, и десять с половиной часов, умноженные на пять, печалили душу. Воображение рисовало наливающиеся свинцовой тяжестью ноги, голову, раскалывающуюся от нескончаемых цифр, подъём ни свет ни заря, толкотню в транспорте. Да что представлять, когда вот она — тебя спрессовывают, тебе наступают на ноги, просовывают руки с мелочью и билетиками — и это выводило на второе: до конторы можно было доехать не только на автобусе, но и на стареньком дребезжащем трамвае, в котором было меньше суеты и давки, и Филипп соображал, что лучше — потерять десять-пятнадцать минут и добраться с чуть большим комфортом или наоборот. Соображалось плохо, потому что хотелось есть и поскорее добраться домой, — и сознание выходило на третье, конечно, самое главное. Филипп смутно понимал, чем предпочёл бы заниматься на работе, но ясно видел: вовсе не тем, во что его впрягли. Счёт, отчёты, папки — и всё это в бабьем царстве. Это сегодня они болтали мало, присматривались — то ли будет, когда привыкнут! Ничего удивительного, что в отделе не было мужчин: если и появлялись, то сразу же стремились улизнуть, слинять, куда-то перевестись, и им это удавалось. А Филипп со своим клеймом молодого специалиста и обязанностью отработать три года окажется на долгие месяцы погребённым в этих стенах, прикованным к этому мрачному дубовому столу — что и говорить, нет в жизни счастья!

      Плохо начавшийся день часто переходит в такой же вечер. Филиппу, поднимавшемуся в свою двухкомнатную коммуналку, где, кроме него, проживали его родители, стены подъезда, испещрённые малолетними любителями оставлять свои автографы на штукатурке, казались мрачнее, обшарпаннее и серее обычного. Отец его работал простым инженером, как и сын, только в институте, и возвращался домой в начале шестого; мать преподавала в школе биологию. «Всё вокруг темно и тоскливо, всё надоело, никаких перемен к лучшему. Получается, что я ещё и позже всех домой прихожу. Хорошо хоть, что мать дома: сразу накормит», — думал Филипп. Для победных реляций оснований не было, плакаться в жилетку тоже не хотелось, и он вошёл в квартиру с безразличным выражением на лице, лишь чуть грустнее обычного.

      — А, вот и наш инженер-строитель после первого трудового дня. Проголодался небось?

      — Чертовски, хоть ещё ничего не построил. Отец дома?

      — Дома, дома. Проходи, сейчас накрою. Ты мрачноват немного или мне кажется?

      — Кажется. Устать пока не успел — это самое главное.

      Мать Филиппа Надежда Антоновна была приятной женщиной, правда, слегка поблекшей и располневшей к сорока четырём годам. Своим красавцем-сыном она гордилась, но постоянно переживала за то, что не может обеспечить ему достойное существование. Её и мужа зарплаты приносили двести пятьдесят рублей в месяц; цены между тем постоянно росли, и после того, что уходило на еду и прочее элементарное, составляющее в совокупности домашнее хозяйство, всё труднее становилось откладывать что-то про запас. Филипп иногда пополнял бюджет стипендией, но чаще она распылялась на столовку, кино и транспорт; кроме того, Надежда Антоновна никак не хотела покушаться на карманные расходы сына, особенно после того, как они должны были возрасти с поступлением на работу. В текущий момент она копила ему на кожаную куртку и терзалась нехорошим предчувствием, что тех пятисот рублей, в которые предварительно её оценила, в итоге всё же не хватит. Премии мужа были крайне редки; заняться репетиторством при непрофильном преподаваемом предмете тоже удавалось нечасто, и мать с тоской думала, что два десятка лет назад ей надо было выбрать другую специальность и мужа при станке или за штурвалом, а не за столом, и тогда проблемы разрешались бы гораздо легче. Вялость второй половины, все вечера проводившей перед телевизором, не позволяла надеяться на то, что чёрно-белый экран превратится в цветной в обозримом будущем, а равнодушие мужа, не очень-то пекшегося о процветании сына, возмущало и оскорбляло жену, и брак давно переполз в совместное проживание, усугублявшее свою безрадостность тем, что проходило в коммуналке. Хорошо ещё, что Филипп вырос покладистым и не устраивал сцен для выбивания денег из родителей: видимо, считал, что красота, которою его одарили при рождении, не нуждается в обрамлении и исключает посягательство на кошельки предков (впрочем, они были тощи, и, возымей сын такие притязания, результат оказался бы более чем сомнительным).


      По телу Филиппа, когда он сел за стол, ещё пробегали последние волны дрожи, охватившей его на пути от остановки до дому. Суп был вкусный и горячий, дрожь ушла, и на её место Филипп втолкнул себя — привычного, знакомого. «Дрожь ушла из меня — я пришёл в себя». Мысль позабавила, Филипп улыбнулся, тотчас же нахмурился, вспомнив последние часы, и выдал родителям безжалостный комментарий к ситуации, в которой оказался после первого рабочего дня.

      — Радужного мало, мои гениальные идеи не востребованы, и их воплощения в ближайшем будущем не предвидится, — подытожил он.

      — Не всё так плохо. Конечно, трудно было бы ожидать, что с первого дня всё пойдёт как по маслу — так, как ты хочешь. Можешь рассматривать начало своего рода испытательным периодом. Пройдёт время, прибьёшься, осмотришься, а уж потом… Отца вон тоже сперва в канцелярщину запрягли. Помнишь, Саша?

      «Подбодри его, — читалось во взгляде Надежды Антоновны. — Он расстроен, обескуражен, ему нужно утешение, пусть и не соответствующее действительности, но он ухватится за него на первых порах, а после, когда положение дел реально изменится, будет готов к тому, чтобы стать на твёрдую почву прочнее и быстрее. Ему нужно только время, немного времени, чтобы перетерпеть и умиротвориться, чтобы рассеялась хандра. Ну что же ты?»

      Увы, Александр Дмитриевич был перегружен неприятными впечатлениями, потому что незадолго перед возвращением Филиппа бросил на журнальный столик только что прочитанную газету. Во взглядах жены он не разбирался и необдуманно брякнул то, что было на уме:

      — Да, везде сейчас трудно. Всё разваливается, никому ни до чего дела нет, институты никому не нужны: из нашего даже те, кто по двадцать лет работал, разбегаются. Все проекты стали, разработки свернули… По всей стране то же самое: все одержимы нигилизмом, все, как Базаровы, твердят, что старое ни к чёрту не годится и подлежит разрушению, и все, как Базаровы, готовы разрушать и понятия не имеют, что и как надо на развалинах строить и кто этим займётся. Одни кооперативы плодятся как грибы: половину первого этажа уже оттяпали… (Институт Александра Дмитриевича был расположен в центре города, ещё более оживлённом месте, чем владения Николая Капитоновича, и, что у последнего было в проектах, в НИПИГазе уже шло полным ходом.) А ты какую куртку Филиппу собираешься покупать? У нас в одной бывшей лаборатории строчат что-то кожаное с заклёпками…

      Александр Дмитриевич не обладал счастливым талантом к позитивным разворотам в своих рассуждениях, и переход на кооперативы и «что-то кожаное с заклёпками» был для него лишь продолжением ворчания на те неприятности, которые сыпались на вечно бедствующую интеллигенцию в конце восьмидесятых как из рога изобилия. Мысли же, посетившие его в конце монолога, тоже были печальны и сводились к следующему: во-первых, он побаивался, что жена, выведенная из терпения его ста тридцатью рублями, серьёзно займётся его трудоустройством, и ему придётся спуститься с третьего этажа института, где он в последнее время практически ничего не делал и почти ничего не получал, на первый и занять свои руки производством ширпотреба или мягкой игрушки; во-вторых, он понимал, что даже на часть денег, откладываемых на обновку Филиппу, нечего рассчитывать, вздумай он попытаться удовлетворить какие-то свои потребности; в-третьих, он упрекал себя за то, что четверть века назад его угораздило жениться, обзавестись ребёнком и постоянно опустошать свой бюджет в угоду абсолютно не относящимся к нему прихотям, да, вдобавок ко всему, и подросший сын поступил на работу так неудачно и в такое смутное время, что надеяться на него, обязанного стать отцу помощью и поддержкой в старости, не приходится (впрочем, эти дети всегда неблагодарны, а в чём в чём, а кто-кто, но Филипп в године бедствий не виноват).

      Надежда Антоновна, поначалу готовая было сорваться со своего места и исхлестать мужа ненавистной газетой по ненавистной физиономии, огромным усилием воли подавила в себе это желание — главным образом для того, чтобы не испортить сыну настроение окончательно. Она частенько шла на подобные компромиссы: её ребёнок, это чудо красоты, должен влачить жалкое существование в коммуналке, не может позволить себе прилично одеться, обзавестись прекрасной аппаратурой — не хватало ещё погружать его в семейные неурядицы! День шёл за днём, и так же исправно рос её тайный счёт к мужу за нетактичность, недопонимание, бездействие, постоянные ляпы и полнейшее равнодушие к судьбе самых близких людей. Глухое озлобление поднималось в сердце, когда она сознавала, что этот счёт никогда не будет предъявлен: что можно взыскать с нуля, кроме очередной склоки? Странное дело: и Александр Дмитриевич, и Надежда Антоновна были твёрдо убеждены в том, что без второй половины им жилось бы гораздо лучше, но, если бы их спросили, в чём именно это «лучше» заключается, затруднились бы на это ответить. Александр Дмитриевич зарабатывал немного больше, чем проживал, и эта разница с лихвой окупалась хлопотами жены и налаженностью жизни; время, отнимаемое у Надежды Антоновны заботами о муже, тоже компенсировалось, уходило на второй план и забывалось, когда она смотрела на Филиппа. Так они и шли по жизни: не вполне свои, не совсем чужие, и только красавец Филипп был единственным реальным приобретением за четверть века, на которую соединила их судьба. Драгоценный для одной, почти безразличный для другого, он инстинктивно тянулся к той, для которой был драгоценен, и так же, как она, частенько хмурился, не видя возможности улучшить её жизнь. Сын не искал ободрения в отце, был далёк от понимания того, в чём молча упрекала Александра Дмитриевича мать, и, увидев на её лице отражение душевного дискомфорта, приписал это своему собственному унынию. Опередив ответ Надежды Антоновны на полувопрос отца, он попробовал развернуть ситуацию сам:

      — Как ты думаешь, мои сто двадцать могут существенно улучшить семейный бюджет?

      Слёзы едва не взбухли в глазах женщины, и она решительно замотала головой:

      — Ни в коем случае, и не думай. Это твои личные деньги, а куртку мы тебе и сами справим. Может, и до Нового года уложимся. И не дешёвый самопал из вашей бывшей лаборатории, — в Александра Дмитриевича метнули уничтожающий взгляд, — а стоящую вещь, made in… чего-то там. Правда, говорят, сейчас обыкновенная «ковровка» за полтысячи перескочила… Ну ничего: я двух выпускниц подписала на частные занятия — сделаем.

      — Похоже, с твоими планами мне скоро придётся на первый этаж переселяться, в наём к кооперативщикам.

      — Давно пора, всё лучше, чем баклуши бить под аккомпанемент скучающих колб. Велика важность в сероочистке, когда это уже в производство включено…

      — Кстати, о кооперативах. Пошив, игрушки, выпечка — всё это не для хрупких плеч интеллигенции, но есть ещё и жилищно-строительные кооперативы… Или должны быть, или сейчас оформляются, — Филипп вспомнил слова Лилии Андреевны. — Может, наша контора реорганизуется в духе времени, может, кто-то её на нечто дельное подпишет, может, со стороны что-то наклюнется — можно будет свалить на новое место. Интереснее, действеннее, прибыльнее, наконец. Предложу свои эскизы за великие тыщи…

      — Строительные? — задумчиво произнесла Надежда Антоновна. — Да, возможно: они ведь и раньше существовали.

      — А теперь, когда все бабки со взяток, махинаций, казнокрадства и спекуляций через кооперативы отмываются, станут мощнее, — подхватил Филипп. — Тогда мне даже на руку, что я эти сметы составляю: лучше сориентируюсь в практической стороне. А новый прикид подождёт: и в старом прохожу, не умру.

      — И не надо будет папочке пирожки печь, а мамочке их с лотка продавать, — обрадовался Александр Дмитриевич.

      — Подарок тут ни при чём: обещали — сделаем, — приободрилась мать.

      — А вот ещё один вид предпринимательства — удачный брак с дочкой кого-нибудь, кто свои миллионы уже легализовал. Всего и делов-то одна бумажка. При твоей внешности желающих будет много. Только найти и подцепить.

      Филипп поморщился.

      — Театр на долгие годы? Разве что нормальная попадётся, и мама одобрит, но это не к спеху: не нищие ведь совсем. — Надежда Антоновна в ответ на слова сына благодарно улыбнулась: внимание Филиппа всегда действовало на неё успокаивающе. — Спасибо, всё чертовски вкусно, особенно после трудового дня. Я покурю на вашей территории?

      — Ну конечно.

      Филипп прошёл в спальню. Вообще-то она была владением родителей, а сам Филипп спал в столовой на диване, раскладывающемся на ночь, но частенько наведывался в смежную комнату, когда она пустовала, поваляться в постели. Мысли о браке и кооперативе вылетели из головы: Филипп курил в полутьме, напряжённо прислушивался к себе и был рад тому, что всё ещё не ощущал усталости в теле. «В конце концов, не камни ворочаю — привыкну».


      В четверг вечером, окончательно убедившись, что первая рабочая неделя, оказавшаяся трёхдневной, не выжмет из него все силы, Филипп стал обзванивать знакомых представительниц прекрасной половины с прикидкой на уикенд. Ему нужны были тихая дача или пустая квартирка и согласие второй стороны, и велико же было его удивление, когда здесь, там и везде его упованиям не суждено было сбыться! Все морально неустойчивые и склонные к физзарядке разбежались кто куда: одни повыскакивали замуж и переехали; другие обзавелись обеспеченными поклонниками, чересчур ревнивыми и подозрительными ввиду своих преклонных лет, и предпочли не рисковать благополучным периодом ради прекрасного момента; третьи распределились в другие города и исчезли из поля зрения на неопределённый срок; оставшиеся же, хоть и сидели в тихих квартирках, но вместе с родителями, предлагая для времяпрепровождения кафе и подъезд. Филипп раскачивал записную книжку, зажав зубами кончик её уголка.

      Надо сказать, что, несмотря на свою потрясающую внешность или, наоборот, благодаря ей, Филипп не был пожирателем сердец и не шёл нарасхват у женского пола. К нему не совались не очень хорошенькие, боясь неминуемого поражения; симпатичные и красивые, очень хорошо знавшие по себе, какой величиной мнит себя прекрасное, поднимали эту величину ещё на пару ступенек, держа в уме уровень красоты и общее нежелание сильной половины лезть в ярмо сызмальства, и замирали в нерешительности, часто предпочтя в итоге синицу в руках птице очень высокого полёта. На Филиппа никто не рассчитывал; никто не хотел гадать, насколько шикарнее по сравнению с собственной персоной должна быть та девочка, которая завоюет титул постоянной подружки, состоялось ли это уже, или сему только предстоит свершиться. Филиппа использовали случайно, по стечению обстоятельств, щеголяя им от силы недельку. Трудиться не покладая рук, потратить всё свободное время, чтобы серьёзно привязать (надолго ли? не окажешься ли привязанной сама?), провести многие месяцы в хандре и пролить потоки слёз, если результат окажется отрицательным, — конец ХХ века, выродившийся в абсолютный прагматизм, охлаждал даже самые пылкие и гордые головы. Да и сам Филипп, в сознании своей красоты, был достаточно сдержан, никем особо не увлекаясь, и это равнодушие приняли (практически справедливо, надо сказать) за холод прекрасного, но далёкого и чуждого поднебесья. Все забросили Филиппа на задворки своей души, смирясь с тем, что через несколько лет неземная красота женится на толстом кошельке. Диплом, беготня с обходным по кабинетам, полтора месяца развлечений в Москве и месяц с ветрянкой в постели почти вычеркнули Филиппа из круга общих знакомых, и, объявившись на одном конце телефонного провода, на другом он вызвал лишь приятное удивление, но без радостного энтузиазма. «Да, мне вчера Филипп звонил». — «Ого, и откуда?» — «Из дому». — «Где же он до этого пропадал?» — «По Москве шатался, потом свалился с ветряной оспой, сейчас на работу устроился». — «А, а что ещё? Не женился пока?» — «Куда там, и не собирается». — «Что и следовало ожидать. Так передавай привет, если ещё перезвонит. Авось, через полгодика и встретимся на чьём-нибудь дне рождения».

      Возможно, некоторые сердца забились сильнее; возможно, некоторые души, опалённые вечной магией «а может быть», загорелись, но наружу выступили только такие комментарии и, соединённые с относительно безразличными интонациями самого Филиппа, отложили возможные часы сладких грешков на неопределённое будущее.

      Парень смотрел на дуги, описываемые свободным углом записной книжки, пока она не выскользнула из зубов. «Может, начать флирт с Мариной, Светой?» Филипп поморщился: шашни на работе внушали ему смутные подозрения на нудные укоры к своему исходу; священного трепета обожания той или другой не было и в помине; к тому же Свету портило широкое лицо, а Марину — строгое воспитание. Шатание по киношкам с пошлыми зажимами в заднем ряду, разборки с великими предосторожностями по поводу сохранности того, что пока ещё делало Марину девушкой, растолковывание неуместности предубеждённости к французским и греческим пикантностям… «Если погода завтра будет хорошая, предложу Марине прогуляться после работы. Спокойным тоном, почти деловито, безразлично. Начнёт кокетничать, попробует напустить на себя строгость — упрашивать не стану: не Лоллобриджида. Да и где мне её трахать, и согласится ли, и когда… Одно ясно — надо что-то менять. Эти ночные вылазки в общую ванную меня унижают». И Филипп стал думать о том, как прекрасно всё устроится, когда он станет богатым, успешным и шикарно одетым.


      Упрашивать Марину в конце следующего дня Филиппу, конечно, не пришлось. Девушка посмотрела в окно и, подделавшись под спокойный тон Филиппа, ответствовала:

      — Угу, погода хорошая. Действительно, можно пройтись.

      Тихие слова совсем не соответствовали тому, что начало твориться в душе Марины. Вот этот момент, которого она так сильно желала, так страстно ждала целых три дня! Вот этот красавец, который через час возьмёт её за руку! Вот этот вечер, который будет принадлежать только им двоим!

      — Тра-та-та-та! В конце рабочей недели Филипп освоился и наконец-то нашёл приятное и, самое главное, привычное занятие, — резюмировала Света не без ревнивой зависти в голосе. — Правда, смахивает на сверхурочное. Смотри, не надорвись. Уж больно сильно Марина стала улыбаться: у неё наверняка далеко идущие планы.

      Марина действительно не могла скрыть своё радужное настроение: оно пробивалось и в улыбке, и в розовой краске, выступившей на лице. Конечно, Светка завидует и хочет насторожить Филиппа возможными обязательствами в дальнейшем, а заодно и Марину поставить на место: дескать, назначать свидания для Филиппа — дело обычное и, как правило, ни к чему хорошему для избранницы не ведущее. Конечно, Светка не может знать, что Филипп — хороший парень, и если он Марину отличил и правильно отличил именно её, то и у него это серьёзно, и Марина это заслуживает. Был бы он легкомысленным и с неприличными мыслями на уме — стал бы прятаться, предложил бы не прогуляться, а нечто другое. Он серьёзно, серьёзно, серьёзно! Интересно, он обнимет и поцелует её в конце встречи? Она только чуть-чуть и как бы попробует отстраниться. А о чём они будут говорить? Может быть, куда-то зайдут? Даже если прогуливаться здесь, а не в центре, и то можно найти пару чистеньких кафе. Нет, подожди! Лучше промечтать этот час, остающийся до шести, про то, что будет с самого начала. Если он её уже отличил, то может подать пальто, а потом они выйдут… Сразу под руку или сперва раздельно? Стоп, надо всё-таки осадить Светку и вместе с тем Филиппа не напрягать.

      — Тебе, Свет, вечно мерещатся какие-то кошмары. Любишь делать из мухи слона.

      — Наоборот, вразумляю других, чтобы они это не делали.

      — Да бросьте вы ваши ахи. Марина, ты отпечатала последние ведомости? — Лидия Васильевна, как всегда, больше всех пеклась о деле.

      — Сейчас, чуточку осталось. Господи, как они надоели!


      Филипп Марину баловать не стал и в без пяти шесть подал пальто, как обычно, Лилии Андреевне, чем вызвал дополнительные комментарии Светы:

      — Смотри не спутай, кому предложил себя в провожатые.

      — Хотя это очень легко: Лилия Андреевна и выглядит на двадцать, и обладает прекрасной фигурой, и выходит одна, но, к сожалению, не может рассматривать меня в качестве почётного эскорта: её уже муж поджидает внизу. Слышали: машина подъехала?

      Лилию Андреевну частенько подвозил до дому супруг.

      — Слышали. К сожалению. Как жаль, как жаль, как жаль, — выделив «к сожалению» и пропев «как жаль», Лилия Андреевна вышла из комнаты, уже в полутьме коридора бросила на Филиппа томный взгляд, но не выдержала и рассмеялась, сверкнув зубками. — До свидания, до понедельника.

      — И хорошо, что завтра суббота. — Чуть замедлив шаг, Света дала Лилии Андреевне возможность с собою поравняться. — Представляете, как Марина бы завтра хвастала? А до понедельника может и образумиться.

      — А ты не предполагаешь между ними ничего серьёзного?

      — Нет. Во-первых, они в слишком разных категориях по степени красоты; во-вторых, парни как можно дольше предпочитают разгуливать на свободе; в-третьих, Филипп прекрасно понимает, что сейчас должен думать не о смазливых личиках; в-четвёртых, Марину он явно не боготворит. Если и будет встречаться с ней пару месяцев, то так: ну, если вечером нечем заняться, пойду к приятелю, в шахматы поиграю, а какая там погода? Хорошая — ну, можно и погулять. Чтобы не было слишком скучно, можно и с Мариной.

      — В общем, ты права, но он может и привязаться. В том случае, если до постели дойдёт.

      — Куда там: такие строгие нравы!.. Правда, и соблазн велик.

      — Поживём — увидим. Нам предлагают роман. Отчего не прочитать, вернее, просмотреть? Давай, до скорого.

Часть I. Глава 3.  СВИДАНИЕ И ДУМЫ ПОСЛЕ

      Лилия Андреевна с радостью увидела, что муж стоит у машины, держа для неё дверцу, а не просто приоткрывает её, как делал это раньше, не поднимаясь с сиденья. Она очень хорошо помнила своё голодное детство, пришедшееся на тяжёлый послевоенный период, бедную молодость и дорожила любыми формами благополучия, устроенности и уважения к себе. Однако, усевшись впереди и уже отправившись домой, она должна была сознаться, что сейчас ей чего-то недостаёт. Она слегка завидовала Марине, пока ещё беспечной, — не столько потому, что предвиденное случилось, сколько потому, что Марина имела счастье не задумываться о мизерности своих шансов и о будущем вообще. Лилия Андреевна хотела, чтобы её закрутил этот блаженный вихрь почти что отрочества со своим правом на отсечение грядущего, раз завтрашний день ещё не настал, ей мерещились ярмарки на площади, что-то праздничное, весеннее, солнечное и бездумное, дорога в светлое под лёгкую музыку, но ей было уже сорок лет и…

      — Ты о чём задумалась? Грустишь или после работы устала?

      — Нет, ничего определённого. Так, припомнилась «Мёртвая зона» Стивена Кинга и наложилась на давние воспоминания. Ярмарки, карусели, праздник — та пора, которой так мало нужно для счастья. Может, именно необходимость столь малого делает детство таким притягательным?

      — Я бы не сказал. Запросы всё время растут. Мы обходились цветными карандашами за несколько копеек, а потом появились фломастеры, и для наших детей цена удовольствия выросла на порядок. Нам покупали отечественный магнитофон, и мы были счастливы, а сегодня каждому малолетке нужны видеоприставки, японская аппаратура, скоро компьютеры будут клянчить у родителей, и шмотьё, шмотьё, шмотьё…

      — Да я не о материальном — я о праве жить радостью нынешнего дня и не задумываться о её быстротечности, о последствиях, о расплате вообще.

      — Это не в возрасте — это в характере. Тебе мешает склонность к философии и к анализу. Просто диво, что ты не отбрасываешь в сторону «Иностранную литературу», — это после-то классики, Пастернака, Роллана!

      — Стивен Кинг, классика… Мы быстро и беспорядочно перескакиваем, ни одна тема не развивается: определённо, машина не место для высоких разговоров. Останови около булочной, я хлеб куплю. Сладкое взять?


      «Итак, о чём же я думала? — продолжила Лилия Андреевна уже дома, возясь с обедом. — Да, мне уже сорок лет, и я прибилась и к своему возрасту, и к этой жизни. А между тем чувствую, что Филипп мне нравится гораздо больше, чем следовало бы. Что из этого вытекает?»

      Вытекало из этого что-то сомнительное. Вежливость Филиппа и его комплименты, которые окрылили бы Марину, если бы предназначались ей, Лилия Андреевна всерьёз не воспринимала: слова стоили мало и дальнейшего развития в себе не заключали, как и советы самой Лилии Андреевны, данные при первых вместе выкуренных сигаретах, оставались, по существу, лишь пожеланиями. Если бы она могла ему предложить что-то реальное, дельное — то, что можно было взять рукой уже завтра! Если бы это повязало их! Сперва хотя бы немного крепче, чем сейчас…

      «Стоп! Да что это со мной и откуда? Я очень хорошо помню, что всего два дня назад у меня этого и в мыслях не было. Я хотела только посмотреть, выйдет ли у той или у той нечто интересное, я хотела только полюбопытствовать, позабавиться. Я абсолютно зря себя накручиваю. Просто это „интересное“ прошло сегодня вблизи от меня, ко мне не отнеслось, меня не заметило, а я, как глупая девчонка, которой всегда и от любого нужно внимание, этим оскорбилась и воображаю, что влюбилась и ревную. Нечего об этом думать. Чем дальше в лес, тем больше дров. Я знаю, что это пройдёт, что впереди выходные, что завтра же от этого ничего не останется. Он будет мне лишь мил — тихо, спокойно мил, как вчера и позавчера».

      Благими намерениями мостят дороги в ад, и за обедом Лилия Андреевна продолжала ловить себя на мысли, что охотно бы поменяла прекрасный десерт на белой скатерти на чашку кофе сомнительного качества на не очень чистом столе в какой-нибудь забегаловке, если напротив вместо мужа сидел бы Филипп. В этом состоянии мы её и оставим, а сами перенесёмся к той самой чашке кофе на не очень чистом столе, которая стояла перед Мариной в скромном кафетерии, куда она зашла вместе с Филиппом.


      — И как вам работалось всё это время вместе? Всё-таки четыре женщины в одной комнате. Неужели не ссоритесь никогда? — спрашивал Марину Филипп.

      — Да нет, мы же спокойные. Разве иногда со Светкой перестрелку затеем, да и то скорее от скуки. А тебе как наше общество? Не надоело?

      — Ничего, терпимо, только Лидия Васильевна любит на себя строгость напускать и всё время ворчит или призывает к делу.

      — Да, у неё какие-то семейные проблемы. Жена сына болеет с малопонятными симптомами, и Лидии Васильевне частенько приходится всё хозяйство на себе одной тащить, а в сочетании с работой это не особенно приятно.

      — Да, больные, да ещё с постоянной необходимостью ухода за ними здорово раздражают, и дома не побудешь один. Ничего хорошего. У меня тоже вечно предки перед глазами. Когда каникулы были и в институте на последнем семестре свободное посещение, так с утра красота — один дома, а как начал работать…

      — А в тебе что, сильна страсть к одиночеству?

      — Не особенно, но иногда это человеку нужно. Или с приятелями посидеть в тихой компании без всякого надзора.

      — Чем это вы таким занимаетесь, что надзор нежелателен? Или ты имеешь в виду совсем тесную компанию, и не приятелей, а приятельниц?

      — Я вообще агнец божий, мальчик-отличник, честный труженик и девственник.

      — Ой ли?

      — Угу. Если пригласишь меня куда-нибудь, где никого не будет, кроме нас с тобой, вначале буду очень сильно стесняться.

      — А потом?

      — Потом, вероятно, расхрабрюсь. Хочешь — проверь.

      Филипп вбросил эти слова не в расчёте на то, что в возможность проверки уцепятся (наоборот, он был уверен в обратном), а чтобы услышать реакцию Марины. Развитие темы уединённых встреч он оставил на потом. Реакция ему не очень понравилась: Марина поначалу смутилась, после оправилась и пробормотала, причём помимо её воли деланное безразличие её тона приобрело какую-то развязность:

      — Ты это всем предлагаешь при первой встрече?

      «Было бы где устроить продолжение, я бы не к тебе обратился», — подумал про себя Филипп.

      — Я ничего не предлагаю — я отдыхаю после работы. Мы же просто погулять вышли. — «Если ты рассчитываешь на большее от меня в дальнейшем, и сама будь готова идти на большее», — докончил про себя нехитрые рассуждения парень.

      Марина поняла смысл и испугалась — не необходимости идти на скорые жертвы, а возможности потерять. Она растерялась, оробела и притихла: знала, что следовало бы как-то разрядить ситуацию, но не соображала как именно. Ляпнуть что-то необдуманно могло быть и глупо, и опасно, и Марина потупила взгляд, болтая ложкой в чашке. Филипп наслаждался эффектом. Её скованность и натянутость можно оценить как замкнутость и ханжество, что и поставить в вину на следующей неделе, а это давало огромное количество дебютных комбинаций. Филипп пожалел о том, что Марина на три года моложе его и с такими красавцами, как он, ей общаться ещё не приходилось. Если бы он играл с Лилией Андреевной, учили бы его! Собственно говоря, он ждал, насколько сильным может стать его увлечение. Если случится, что Марина сумеет растопить его холодность, его отношение к ней естественно потеплеет. Выбивать из неё что-то уговорами и обещаниями он не намерен — это ясно; Филипп дорожит своей свободой больше, чем красотой, и никому не позволит наложить на неё лапу, пусть и прехорошенькую: у него всё равно больше ничего нет.

      — Скучновато здесь немного, — наконец нашлась Марина. — Можно будет к центру ближе погулять в следующий раз, — она метнула в Филиппа сверлящий взор, — если он будет.

      — Почему бы нет? — тон Филиппа ясно говорил: «Мне всё равно: там посмотрим». — В центре всегда оживлённее и забегаловки получше. К тому же я там живу и район хорошо знаю. А ты где обитаешь?

      — На Пионерской, рядом с новым универмагом.

      — Аа… А до работы не далеко? Хотя у вас там рядом метро.

      — Да, удобно. Толкучка в середине пути, когда ваш центр проезжаем, а сажусь и выхожу нормально, без давки. А ты не на метро едешь?

       — Нет, наш дом как раз между двумя станциями. И оттуда далеко, и отсюда нелегко. Обхожусь автобусом. А ты дальше учиться не собираешься?

      — Не знаю. Может, следующим летом подумаю, но, откровенно говоря, нет никакой охоты снова в книги и тетради зарываться.

      — Так за машинкой сидеть ведь безо всякой перспективы.

      — Сейчас все и везде безо всякой перспективы. Вот ты после института. И что, доволен?

      — Пока нет, но я и работаю без году неделю.

      — Точнее, три дня.

      — Угу. Рано или поздно вырвусь на свободу из вашего заведения.

      — Что-то не верится: ты слишком апатичен.

      — Это после трудовой вахты. Ну пошли. Давай в твой район. Погуляем немного или в киношку забуримся, если час для тебя не поздний. У вас же кинотеатр рядом?

      — Да, и тоже «Пионер», как и улица.

      — Так как насчёт киношки?

      — Идёт.

      — Родители волноваться не будут?

      — Нет: знают, что могу задержаться.

      Марина ждала хотя бы «ого!» и многозначительного не без доли ревности взгляда, но Филипп только равнодушно кивнул головой:

      — Тем лучше: не надо искать телефон на улице и двушку в кармане.

      «Ты ждёшь от меня ревности, хочешь приковать моё внимание недомолвками, привлечь дополнительный интерес загадочностью, якобы встающей за недосказанностью. Тебе не удастся ничего, даже если предположить, что ты не блефуешь. Мне нет дела до твоего прошлого, потому что я ещё не вижу определённого моими желаниями будущего с тобой». В сущности, Филиппу «не было дела» до прошлого Марины, так как он очень хорошо знал, что в любом случае это прошлое проиграет его, Филиппа, уровню. Знание охлаждало его, и он снова вспоминал, как подходит Лилии Андреевне сигарета, и жалел о том, что ей целых сорок лет (впрочем, выглядела она гораздо моложе).

      — Ты о чём задумался?

      Вместо вопроса о том, где Марина могла задерживаться по вечерам до сегодняшнего дня, Филипп выдал совершенно неожиданное для девушки:

      — О том, что многих женщин сигарета красит. Ты согласна?

      Марина недоумённо пожала плечами:

      — Не знаю, не замечала.

      — На самом деле. У нас в параллельном потоке одна девчонка училась. Так, ничего особенного, её даже симпатичной нельзя было назвать. А когда она подносила к губам сигарету, то просто преображалась и становилась красавицей.

      — Никогда не обращала внимания. Это что — пропаганда нездорового образа жизни?

      — Упаси бог, я никого никогда ни к чему не призываю: пусть каждый сам выбирает желаемое именно для него. Кстати, Лилии Андреевне сигарета тоже чертовски к лицу.

      — Аа… Я заметила, что у тебя с ней сложились доверительные отношения. О чём это вы секретничаете, когда удаляетесь на перекур?

      — Подводим итоги. Я задолжал ей кучу сигарет. Надо будет презентовать ей блок «Мальборо». Хотя бы на Новый год, а то даже неудобно.

      — А если серьёзно?

      — К сожалению, ничего серьёзного у нас нет.

      — «К сожалению»? А ты бы хотел?

      — Ну… без комментариев.

      Хотел Филипп этого или не хотел, но ревность, которую Марина тщетно пыталась вызвать в нём, вспыхнула в ней самой. Она старалась поймать пролетевшее мгновение, восстановить его в своей памяти, искала тоску в интонации и томность во взгляде при сказанном «к сожалению». Ненавязчивое ласковое обхождение Лилии Андреевны с Филиппом вызвало у Марины смутное неприятие, быстро перешедшее в откровенную недоброжелательность; за своё участие к одному Лилия Андреевна совершенно незаслуженно приобрела почти врага в другой. Правда, в эту пятницу Марина не особенно предавалась злости на неё: рассчитываясь с официантом, Филипп повернул к нему голову; Марина стала пожирать глазами безукоризненный профиль. Все соображения, догадки, построения улетучились; она забыла о них и хотела просто прижаться телом к обыкновенному свитеру под простой курткой, почувствовать под своими пальцами пепельные волосы и драгоценную шею, закрыть глаза и унестись без остатка в столь манящее неведомое.

      Вторая часть свидания прошла мирно, хотя Марина и попеняла Филиппу про себя, что никакими дерзкими поползновениями он не отметился, но сразу же извинила: это же только первая встреча, а вот дальше… И о том, что будет дальше, и вечер, и добрую половину ночи так сладко мечталось в тёплой постели…


      Проснувшись на следующий день и ещё не до конца разлепив глаза, Марина начала заниматься излюбленным делом многих девушек: убеждать себя в том, что именно она судьба и счастье Филиппа, и только с ней ему будет прекрасно, и поэтому он обязательно, и чем скорее, тем лучше, должен на ней жениться. Доводы нашлись самые несомненные: во-первых, она прехорошенькая; во-вторых, прекрасная хозяйка (готовит, правда, не очень и в основном под руководством матери, но всё более и более самостоятельно, а вяжет вообще с блеском); в-третьих, Филипп живёт в коммуналке, и каждый его выходной начинается с того, что все ему мешают, так как с утра начинают ходить по голове, а если он женится на Марине, то она разделит с ним свою отдельную комнату, где никто не нарушит его царственный покой. Последнее обстоятельство особенно радовало Марину: она становилась чуть ли не спасительницей Филиппа! Были ещё и мелочи, из-за которых Марине просто-напросто необходимо было выйти замуж за этого красавца: она станет важной дамой, а какие рожи скорчат Светка и Лилия Андреевна, когда это свершится!

      Убеждать себя в том, что правильно, разумно и хорошо именно то, что тебе нравится, — дело прекрасное; задача же про то, как это правильное, разумное и хорошее воплотить в реальность, — процесс менее интересный и более трудоёмкий. Марина оделась, умылась, села за завтрак и принялась соображать. Думалось туго: то перед глазами вставали тёмно-серые очи, то являлся вопрос, позвонит ли сегодня Филипп, и, если нет, не стоит ли позвонить ему самой, да ещё домашние попеременно спрашивали, о чём это их красавица замечталась.

      — Не замечталась, а задумалась, и вы не мешайте: когда додумаю, расскажу.

      Сначала надо было лишить Филиппа выбора, стать для него единственной, неповторимой и самой желанной, потом всё это перевести в страсть и довести до естественного финала. Итак, было ли у него нечто, что он по глупости или молодости мог считать равноценным Марине? Прошло всего два дня, как он устроился на работу, то есть увидел её впервые и практически сразу назначил свидание — это хорошо, это делает почти стопроцентно правильным предположение о том, что сейчас у него никого нет. Куда же могло испариться то, что было ранее, — а ведь оно было, не могло не быть у двадцатидвухлетнего красавца! Куда же оно делось? (Думай, голова, думай!) Во-первых, могло разонравиться; во-вторых, он мог в нём разочароваться (кажется, «во-вторых» точнее); в-третьих, могло просто потеряться, остаться в той, прошлой жизни: перемены-то состоялись, обитает-то он теперь не в институте, не во дворе лясы точит и красуется, а работает! И последнее: могло изменить, но это невероятно: кто же такому изменит, от такого откажется в угоду кому-то! Конечно, хорошо, если так, если у него никого нет. А если всё неверно, а если есть и Марина лишь пополнила коллекцию? Для многообразия? Могла ведь попасться какая-нибудь развратница типа Лилии Андреевны, пококетничать в дорогом заграничном прикиде, а он, молодой, неопытный, и увлёкся?

      Подумав немного, Марина отмела возможных обожательниц наподобие Лилии Андреевны: и стары, и подурнеют и сморщатся скоро, и Филипп сам понимает краткосрочность и несерьёзность своего увлечения, а Марина-то ещё долго будет молодой и красивой!

      В любом случае надо занять всё его свободное и рабочее время, заполнить его ею, ею одной, только Мариной, чтобы ни минуты не нашлось для других. Не действовать ему на мозги, не играть на нервах, а стать естественной, разумеющейся, необходимой спутницей, узнать его получше, понять, чем живёт, чем дышит, соответствовать его интересам, отбросить свои лень, самолюбие и гордость, чтобы восхвалять, льстить, печься и печь, угождать и угощать, заботиться; справиться у матери, как сильнее воздействовать.

      Что теперь получается? Она красивая, молодая, единственная и неповторимая, Филипп в неё страстно влюбляется, разумеется, без преждевременных посягательств на её целомудрие (она ведь ещё чистая, порядочная и добродетельная), дышит одной ею и хочет на ней жениться. И вот сейчас надо обозреть к этому препятствия. Сами взгляды Филиппа к ним уже не относятся, потому что любовь будет царить в нём безраздельно, а от легкомыслия, если оно и имело место, ничего не останется… не останется… остаются… Останутся его родители, которые могут иметь глупые предубеждения, что Филиппу ещё рано обзаводиться семьёй, и столь же глупую ревность к тому, что брак их единственного сына уведёт его из их семьи и лишит возможности видеться ежедневно. Нет, когда они увидят Марину, узнают, какому сокровищу вверяют своё чадо, все их сомнения рассеются, они ещё и рады будут, что Марина с Филиппом так подходят друг другу! А заартачатся, возымеют намерения на выгодный брак — Филипп сумеет их упросить: не в деньгах счастье. И, в конце концов, родители в нынешнее время мало что решают, тем более что устроиться можно будет без их помощи. В общем, главное — любовь Филиппа, её и надо добиваться, а всё остальное приложится!

      Марина дошла до того, что чуть было не заявилась к отцу поинтересоваться, не будет ли он возражать, если будущее Маринино счастье поселится в их квартире. Так хотелось как бы проговориться, тряхнуть гордой счастливой головой, стать уже устраивающейся, замуж выходящей! Какие удивлённые реплики она услышит, какие взгляды уловит, какие чувства заметит! Как жаль, что ещё чуть рановато! Но ничего, она потерпит, ведь играет на всю будущую жизнь!

      И Марина принялась думать, какое платье наденет в понедельник, какие туфельки подберёт во вторник, какую бижутерию прикупит в среду, как накрасится в четверг, как прикуёт к себе внимание избранника, какими речами удивит, какими взглядами одарит. Она избрала для себя сперва планы такого рода главным образом потому, что они не требовали от неё каких-то кардинальных изменений, жертв, отрешения от привычного образа жизни, а приятно вкладывались в её времяпрепровождение, делая привычное и важным, и приятным, удаляли из него скуку суетности и повседневщины. Сначала надо было идти по проторенной дорожке: она известна и легка. Только если на ней её постигнет неудача, придётся переходить на незнакомые, трудные, извилистые, тернистые тропы. Для того, чтобы «узнать, понять, соответствовать» и далее «печься, угождать, заботиться», вкалывать надлежало серьёзно, и Марина надеялась, что этого не потребуется, но на всякий случай имела в виду все эти хлопоты как крайнюю меру. Так она думала. Думала — и смотрела на телефон. Он молчал. Конечно, ещё рано, день только начинается, и милый спит после первой трудовой недели. Не исключено, что сегодня он вообще не позвонит: он вежлив, не может позволить себе такую назойливость. Неделя-другая — и все соображения о неприличии настырности испарятся, когда он поймёт, что и часу не может прожить без Марины, и вот тогда!..



      Как правильно рассудила Марина, милый действительно спал и проснулся в субботу довольно поздно, несмотря на то, что отец давно уже нарочно громко покашливал, ибо рвался к телевизору. Он не то чтобы заботился о спокойствии сына и его последних сновидениях — просто жена вполне серьёзно пригрозила пилить его все выходные, если он не даст «бедному мальчику» хорошенько отдохнуть, и ушла на три субботних урока, оставив на столе для Филиппа завтрак, тщательно прикрытый салфеткой. Зевнув, потянувшись и взъерошив дивную шевелюру (ах, как хотела бы Маринина рука оказаться на месте его пальцев!), Филипп буркнул отцу «привет! включай!», поднялся и поплёлся к столу, но не за завтраком, а за сигаретой. Он смотрел на свою скромную пачку «Космоса», вспоминая о выкуренных «Мальборо», и пытался уяснить, таилось ли в непринуждённых разговорах с Лилией Андреевной нечто… нечто… Филипп задрал голову, пустил к потолку струйку дыма и вздохнул. Все девчонки куда-то разбежались, Марина, по-видимому, надолго нацепила на себя нимб святости, а перед глазами пляшут, как нечаянно услышанная и давно надоевшая мелодия, несносные цифры, и нет никакой возможности от них избавиться. «Всё хорошо, всё хорошо, у меня выходной, даже целых два». Это должно помочь.

      Как многие, Филипп после пробуждения пребывал в дурном настроении. Как на многих, осенняя сырость и пасмурные дни наводили на него тоску. Он курил, изредка бросая взгляд на чёрно-белый экран. Затянутые в купальники девушки занимались аэробикой. «Предстоящий день будет недолог, но ведь и они должны знать, что за ним последует длинный нудный вечер. Так нет — дрыгаются себе и лыбятся во всю рожу. На панель бы шли, если энергии много, — всё больше пользы. Как же мне изменить ситуацию? А она требует изменения: я не хочу сидеть за дурацким столом с дурацкими цифрами из-за смешных ста двадцати рублей в месяц».

      Легко гордо отчеканить, тем более про себя, судьбоносные слова о том, что положение невыносимо; гораздо труднее что-либо совершить, чтобы его развернуть. Хуже всего было то, что Филипп решительно не знал, с какой стороны браться за дело, хотя и ясно видел, на что ему нечего уповать. Сидеть на месте в надежде на то, что начальство разглядит способности и призовёт к великим свершениям, было глупо. Ждать помощи от родителей не стоило: сами по себе они значили мало, важных знакомых и друзей не имели, крупными суммами для подмазывания нужных персон не располагали. По этим же причинам забраковывались и остальные родственники. Единственное, что они могли предложить, — это позорное место в каком-нибудь кооперативе по пошиву одежды сомнительного качества и прочих шедевров народного творчества в стиле позднего советского модерна. В артельку наподобие обосновавшейся на первом этаже института, в котором работал отец, можно было устроиться без всякой протекции, но мысль о неквалифицированном труде после пятнадцати лет обучения Филиппу претила. Что надо было делать, куда бежать, где и когда, раз он целый день занят на работе, искать приемлемый вариант? На всё это не было ответа, даже проблеска дельной мысли не было, и Филипп решил до поры до времени на всё наплевать и вместо поиска работы заняться более привлекательными амурными делами. Однако они, как и трудовое поприще, после ближайшего рассмотрения особо радужными не оказались. Была Марина, и Филиппу правильно представлялось, что Марина была страстно готова на всё, но это «всё» он получал, соглашаясь на фиолетовый штамп в паспорте, то есть потерю свободы на долгий срок. Конечно, можно было расписаться, получить желаемое и через пару месяцев, пресытившись, расстаться. Это избавляло его от каких бы то ни было обязательств, но не избавляло бы от самой Марины, так как он продолжал бы с ней работать, видеться и, очевидно, выслушивать слёзные жалобы и горькие попрёки. Такая высокая цена за в общем-то ординарное Филиппа не устраивала. С Мариной стоило встречаться на тот случай, если чары Филиппа сделают её сговорчивой, но, пока это не произошло, встречаться фрагментарно, реденько и обязательно дистанцируясь и на свиданиях, и на работе. Оставалась ещё Лилия Андреевна — здесь были другие трудности. Ей было сорок лет, на которые она не выглядела, но они были. У неё был муж, и, вероятно, после долгих лет супружества чувства, тёплые поначалу (если они даже и имелись), выдохлись, но он был.

      Филипп прошёл в спальню, развалился на родительском ложе и стал обозревать в высоком зеркале трюмо свою совершенную красу. Он любил иногда чуточку поиграть. «Не знаю, что и посоветовать тебе, дивное виденье, — говорил он своему отражению в зеркале. — Жизнь — чертовски сложная и запутанная штука. Не так уж много я разговаривал с Лилией Андреевной наедине — десять минут, умноженные на несколько раз, умноженные на три дня. Полтора, от силы два часа. Не так уж много, но достаточно для того, чтобы вбросить ненавязчивый намёк на неотторжение возможного перехода разговоров по душам в действия по телам, а этого намёка не было — наоборот, разъяснялись достоинства Марины и Светы. Правда, было немного двусмысленное прощание в пятницу, и если предположить, что в каждой шутке есть доля правды, то… А она сама как женщина не может ожидать от меня первого намёка? В таком случае я сплоховал, не догадавшись перевести шутливый разговор во фривольный, но я уже назначил свиху Маринке, а Лилию Андреевну уже поджидал муж… Какого чёрта! Почему я должен бегать за сорокалетней женщиной, и, даже если догоню, где мы будем встречаться, как после остановить это по своему собственному желанию и без нудных неприятных последствий?»

      Филипп часто откровенно недоумевал, и недоумевал справедливо, откуда у него могут появляться проблемы с женщинами, но проблемы были, и причиной этих проблем был он сам. Привередливость, максимализм и самомнение, естественно сопровождающие молодость и привлекательность, складывались с бытовыми помехами, неизбежно встающими перед непрактичной бедной юностью, и превращали тьму поклонниц, покорно укладывающихся в штабеля, в случайные нечастые встречи*.

------------------------------
      * Против своей воли и с тем же недоумением должна признать, что и сама не единожды становилась свидетельницей подобных неурядиц у отмеченных прекрасной внешностью представителей сильной половины (прим. автора).
------------------------------

      Конечно, создавшееся положение легко объяснялось капризами бога, который, даруя красоту, далеко не всегда прилагал к ней комфорт и процветание, но во второй половине восьмидесятых двадцатидвухлетнему парню не приходило в голову пропускать извивы своей судьбы через прихоти высшего произвола, и Филипп чертыхался, посылал подальше жизнь вообще и мужскую природу в частности и никак не мог определить, как вести себя с Мариной и Лилией Андреевной на следующей неделе. Звонить первой он не собирался, идти напролом со второй не решался и в конце концов решил с понедельника действовать по наитию или как бог на душу положит, а пока ни о чём не думать и спокойно заниматься завтраком.

Часть I. Глава 4. ЛИЛИЯ ВСТУПАЕТ В ИГРУ

      В понедельник, шествуя от автобусной остановки к месту праведных трудов, Филипп повстречался с Мариной, выходящей из хлебного с батоном в руке. В награду за то, что, ничего не придумав в субботу, он махнул на всё рукой и предоставил судьбе распоряжаться дальнейшим ходом событий по своему усмотрению, фортуна послала ему в воскресенье и девушку, и дачку. Теперь умиротворённый Филипп мог спокойно взирать на достоинства Марины и считать свою мысль чуть ли не расписаться с ней, чтобы добиться желаемого, явным заскоком. Кроме того, он быстро усёк, что изнутри магазина автобусная остановка просматривалась идеально и Марина, обычно приходившая на работу не раньше девяти, скорее всего, просто караулила его в надежде что-то разузнать.

      Марина провела выходные в радужных мечтах, сумела выдержать паузу и не позвонить Филиппу; молчание телефона её пока не особенно настораживало, хоть и действовало немного неприятно, но начиналась новая неделя, на которую она очень рассчитывала, и надо было действовать: брать быка за рога, то есть Филиппа за его чувства. На сомнения в том, есть ли у него таковые, девушка не обращала внимания: со временем вырастут, а нет — она сама поможет взрастить. Марина жаждала назначения нового свидания и комплиментов, в глубине души надеялась, что Филипп скажет, как рады были его родители, узнав, что он начал встречаться с красивой, молодой, приличной девушкой, и поэтому действительно сторожила его прибытие, стоя у витрин. Ей не терпелось его увидеть, услышать то, что она хотела, — пусть это будет не настоящее свидание, а пятиминутная мини-встреча, но эти пять минут они проведут одни, что, конечно, не идёт ни в какое сравнение с малозначащими разговорами на работе. Одни, одни — он не будет от неё таиться, не будет коситься на брошенные на Марину ревнивые завистливые взгляды сослуживиц, а в его собственном тёплом взоре можно будет прочитать нежность и влюблённость, обещающую скоро перейти в сильную любовь.

      — Здорово!

      — Привет!

      — Почём нынче батон?

      — Как обычно, а что?

      — Я думал, сегодня после девяти состоится повышение и ты приехала на работу пораньше, чтобы заранее запастись хлебом и обогнать инфляцию.

      Марина чуть помедлила с продолжением и решила бытовую тему не развивать: драгоценные минуты таяли и до входа в контору оставались считанные десятки метров. Сердце её сжалось, когда в спокойной интонации Филиппа не обнаружилось ни малейшего тона теплоты, но ведь это только начало разговора…

      — Как выходные провёл?

      — Отлично. Всю субботу провалялся на диване, а в воскресенье старые знакомые на дачку пригласили.

      — Аа… А симпатичные девушки там были?

      — Всего одна.

      — Аа… А симпатичные мальчики?

      — Всего один.

      — То есть ты?

      — Угу.

      — Мм… Понятно. А чего делали?

      — Как «чего» — отдыхали от трудовых будней, — Филипп улыбнулся, вспоминая некоторые подробности отдыха, и решил любопытство Марины до поры до времени не удовлетворять. — А ты чем занималась?

      — Примерно тем же, только чуть активнее. В субботу по магазинам болталась, подарок выбирала ко дню рождения, а в воскресенье на оном сидела, у подружки по двору, — Марина солгала, не задумываясь, просто решив не отставать.

      — Аа… Познакомилась с кем-нибудь?

      «Что это — ревность? Конечно, хорошо, немного не помешает, но почему так безразлично?» — Марина огорчилась, но виду не подала:

      — Нет, ни одного достойного не нашлось.

      — В смысле внешности?

      — И в смысле внешности, и в смысле нравов.

      — Насчёт первого согласен. Терпеть не могу мнения, полагающего, что мужчине достаточно быть немного красивее обезьяны, чтобы считаться писаным красавцем.

      — Наверно, его специально выдумали уроды.

      — Или уродины, которым не на что рассчитывать, кроме как на абсолютно идентичное. А насчёт второго… Сейчас всё-таки не ХIХ век на дворе — избыток благонравия неуместен.

      Марина придала лицу строгое выражение и гордо повела плечом:

      — А зачем разбрасываться на мелкие сиюминутные чувства?

      — Так ждать сильной, навек взаимной любви — дело ненадёжное: до конца света можешь не реализоваться. Кстати, ты в него веришь? — Филипп специально круто развернул беседу: слышать возможные возражения он не хотел, пусть Марина остаётся с его взглядами и убеждается в том, что он их менять не намерен, — авось, и сориентируется, как ему, Филиппу, надо.

      Сердце Марины сжалось вторично, никаких соображений по поводу конца света у неё не было, они уже подошли к дверям, и Марина лишь вздрогнула, услышав за спиной исчерпывающий ответ:

      — Определённо: учитывая рассказ Платона об Атлантиде и повествование в библии о всемирном потопе, спорить можно уже не о конце света, а только о его точной дате. Привет, молодёжь!

      — А, Лилия Андреевна, здравствуйте! А вы библию читали?

      — Да, только не всё, а особо интересное.

      — Где же вы её достали?

      — Мне родственница прислала.

      — Здорово, — мечтательно произнёс Филипп. — Небось, толстенная?

      — Да, проигрывает только «Кулинарии» пятидесятого года издания. — И Лилия Андреевна расхохоталась.

      — Вы чему?

      — Подумала о преобладании материи над духом: поваренных книг на свете, может быть, больше, чем библий. Впрочем, я соврала: «История государства Российского», словарь Даля и «Война и мир» будут пообъёмнее.

      — «Сага о Форсайтах».

      — С «Концом главы» или без? Ладно, дело не в объёме, а в содержании.

      — Понравилось?

      — Да. Ценно, что многовариантно, как Тарковский: после многих эпизодов мысль может идти в нескольких направлениях. И разнообразие дальше некуда: от строгих канонов до эротических откровений.

      — Эротика в библии?!

      — Ну да, «Песнь песней Соломоновых». Как я понимаю, ты не знаком?

      — Да где же её достать, я даже на книжном базаре ни разу не встречал.

      — Да, это не тот канал. Если серьёзно интересуешься, могу снабдить.

      — Огромное спасибо, обязательно воспользуюсь.

      — Только на следующей неделе: сейчас её племяшка штудирует, ищет упоминания о наших смутных временах и Горбачёве, хотя я её предупредила, что подобные мм… пророки у библейских авторов не в чести.

      — Я тоже что-то слышал. Типа «придёт Меченый, и при нём произойдут перемены к лучшему».

      — Понятно, кем это запущено. На работу тащить такую махину я не буду. Заскочишь к нам — передам, заодно и с мужем познакомлю.

      — А он к тому времени скоропостижно не убудет в командировку? — поинтересовалась Света, расчёсывая волосы: к тому времени троица, поднявшись по лестнице, уже расположилась в кабинете.

      — Изо всех сил попытаюсь спровадить.

      — «Это как же, вашу мать, извините, понимать?» После этих слов он специально её потеряет, чтобы расплатиться натурой, — отреагировала Света.

      — Возьмём на заметку. Я составлю меню, определим тариф, Марина отпечатает, а Лидия Васильевна утвердит.

      — Рабочая неделя только началась, а у вас хихоньки да хахоньки, словно пятница на носу, — сердито пророкотала Лидия Васильевна, перекрывая взрывы смеха. — Брали бы пример с Марины: уже работает.

      Марина, ошеломлённая лёгкостью, с которой Лидия Андреевна перехватила инициативу, вклинившись в разговор, и интересом, с которым Филипп начал внимать её словам, забыв о ней, самой Марине, совсем растерялась; Света, поставившая себя так, что ей сходили с рук и бойкие словечки, и не вполне пристойные мысли, довершила разгром: ей просто хотелось позлить Марину и спустить её с небес пятничного рая, если в выходные сего низвержения не произошло; со своей стороны, и Лилия Андреевна понимала, что её наскок объясняется не одной любовью к литературе, но Марина в эти дебри не забиралась. Она так рассчитывала на эти краткие минуты перед работой, на тёплый взгляд Филиппа, на назначение очередного свидания, а неверный красавец даже сбавил шаг, чтобы поравняться с Лилией Андреевной! И чёрт её угораздил повстречаться с ними перед самым входом! Неужели противная серьёзно рассчитывает на свою выхоленность, на разговоры тет-а-тет за выкуриваемыми сигаретами? Света тоже хороша со своими непристойными намёками — и Марина срывала злость на ни в чём не повинной клавиатуре.

      «Начать курить и влезть в тесную компанию, нагло нарушая их уединённость? Припереть Филиппа к стенке и прямо спросить, будет ли он со мной встречаться? А, может, мне просто показалось: он действительно хочет прочитать библию, а Светка упражняется в непристойностях просто из зависти? Но как же я спрошу, согласен ли он со мной встречаться: это всё равно что требовать свиданий, я этим и себя унижу, и его оттолкну. Что он там болтал о какой-то дачке? Вдруг у него на самом деле другая, а я просто для разнообразия? Что там ещё остаётся? Ещё было что-то неприятное… Ах да, это… „Избыток благонравия“. „Избыток благонравия неуместен“ — прямой намёк на то, что ему от меня нужно. Это серьёзно ему нужно, или он привык это получать от любой без особых хлопот? До чего гадкий день!»

      Марина опомнилась только тогда, когда допечатала страницу. Она провела рукой по горящему лицу и осмотрелась.

      — Ты в передовики социалистического труда рвёшься? Держи чашку, успокойся, — тон Светы по-прежнему был насмешлив.

      — Сегодня твои шуточки неудачны, — отрезала Марина, принимая чашку.

      — Не более, чем твоё, сдаётся, преждевременное право на ревность.

      Марине пришло в голову, что Света постоянными подколами не столько хочет досадить Марине, сколько надоесть Филиппу с тем, чтобы он махнул на всё рукой и оставил любые ухаживания, и её ответ прозвучал рассчитанно беззлобно и безразлично:

      — Вечно у тебя одни шашни на уме, да и в них ты делаешь из мухи слона.

      Филипп слушал перепалку рассеянно, его больше занимали библия и предстоящий разговор с Лилией Андреевной на лестничной площадке. Как поведёт себя женщина, не разберёт ли детально предполагаемый приём гостя? А Марина? Сделала ли она должный вывод из его предпоследней, обращённой к ней, фразы? Хорошо, что Нинка вчера устроила ему приятный вечер: теперь он может взирать на всё трезво, без голода, обычно туманящего глаз, хотя ему уже немного хочется… и Маринку, и Лилию Андреевну.

      Через полчаса, вкратце описав Лилии Андреевне свою прогулку с Мариной, Филипп кое-где досадливо, но в целом равнодушно, как бы спрашивал совета у женщины:

      — Она же должна понимать, что мне двадцать два года, а не двенадцать…

      — Ну да. Объятия в подворотнях и поцелуи в кинотеатрах не вызывают в тебе того восторга, на который она рассчитывает и который испытывает сама.

      — Вот я и думаю: может, сразу объясниться и прекратить всё это, не тащить через пень колоду… полудохлых отношений?

      Филипп вёл разговор лениво-рассеянно, но цепким взглядом старался оценить реакцию собеседницы, а она, подстраиваясь под его тон, задумчивым взором смотрела вдаль, вероятно, что-то соображая, — что-то, не имеющее никакой личной выгоды и преследующее только его, Филиппа, интересы:

      — Я бы этого не делала. Во всяком случае, не так категорично.

      — Почему?

      — Видишь ли… Давай оценим ситуацию здраво. То, что ты имеешь, и то, чего у тебя пока нет. Ты парень, ты молод, у тебя прекрасная внешность, у тебя кто-то есть. Пусть фрагментарно, периодически — неважно: тебе больше и не нужно, серьёзные увлечения в твоём возрасте, как правило, лишние, а эпизодические отношения тем и хороши, что, привнося новые впечатления, всегда взбадривают.

      — Странно слышать это от женщины: вы обычно порицаете…

      — Ещё более странно то, что ты услышишь сейчас. Когда по каким-то причинам на какое-то время эти отношения прерываются, тебе всегда может прийти на помощь самообслуживание. Неожиданность этого для меня лично заключается в том, что я относительно недавно узнала: подавляющее большинство мужчин рассматривают его неотъемлемой частью своей сексуальной жизни.

      — Ааа… — с Филиппа слетела тщательно выверенная ленца. — Действительно?

      — Да, причём это не определённая возрастная группа одиноких и сексуально озабоченных, а обеспеченные жёнами и любовницами люди всех возрастов. Разнообразие всегда приветствуется… Это то, что ты имеешь, и из этого следует, что Марина не будет постоянно нагнетать на тебя стремление к слиянию именно с ней. Так что ты вполне спокойно можешь встречаться с ней время от времени и скидывать с барского плеча пару поцелуев при каждом свидании. «Чем меньше женщину мы любим…» А держать её как запасной вариант стоит, исходя из того, чего у тебя пока не имеется. Например, квартира: ты ею пока не обеспечен и наше драгоценное СМУ тебе её не предоставит, а Марина живёт в прекрасной трёхкомнатной квартире, причём половина её населения, отец и брат, серьёзно задумывается о возможности податься в столицу на заработки, и Марина останется вдвоём с матерью. Женишься на ней — поселишься у них. Мамаша пилить тебя не будет: слишком драгоценный материал. К тому же вообще станет шёлковой, если будешь изредка и её ублажать…

      Лилия Андреевна и Филипп от души расхохотались.

      — Однако какие циничные у вас замыслы…

      — Чему не предашься ради такого красавца! Продолжим. Пойдут у мужиков в Москве дела нормально — глядишь, и переберётесь вместе, и сам пристроишься прилично. Не пойдут — из самолюбия не будут возвращаться, заодно и мать можно будет отсылать на долгие инспекции.

      — Как же я буду тосковать…

      — А Марина — торжествовать. Впрочем, нет: ей всё это будет неизвестно, и торжествовать буду я, равно как и набиваться на замену…

      — Зачем же так долго ждать и рассматривать предполагаемое, а не реальное?

      Несмотря на смешки, обильно обставлявшие разговор, Филипп не удержался и вперил в Лилию Андреевну такой пристальный и откровенно зовущий взгляд, что та покраснела, забыв о своих годах, и задержалась с ответом, что, конечно, Филиппом было замечено.

      — Всё реальное обычно вытекает из мнимого: я за первичность сознания по отношению к бытию.

      — А если я останусь с приоритетом материального, мы всё же… сможем столковаться?

      Филиппа понесло: он хотел обеспечить себе другое будущее, а не шутливо обсуждаемое, но и Лилия Андреевна уже опомнилась и решила оставить милого мальчика на развилке, не даря ему слишком лёгкой и быстрой победы. Со свойственной всем женщинам склонностью ускользать она демонстративно остыла и образцово-показательно вернулась к прежней теме:

      — Скорее прийти к компромиссу, но не о том речь. Я совсем не хочу говорить, что Марина для тебя — единственное будущее, а брак с ней — неминуемая расплата за него. Наоборот, я убеждена в том, что ты заслуживаешь лучшую участь, поэтому и упомянула «запасной вариант» — это тот минимум, который ты застолбишь, который от тебя никуда не уйдёт. Понадобится ли, не понадобится ли — жизнь покажет, но, гарантировав себе его, ты будешь отталкиваться, стартовать с более высокой площадки за более важными приобретениями. Понимаешь, о чём я?

      — Ну да: фактически обеспечить себе одно и попробовать посмотреть повыше. Только тут одно неудобство: вроде как бы сидеть на двух стульях.

      — Обопрись руками — и они не разъедутся.

      — А что вы видите ещё, кроме Марины? Я ничего не замечаю.

      — Мало ли что может быть: познакомишься со скучающей миллиардершей, переедешь в столицу или в Германию, наткнёшься на дельных людей, которые предложат нормальную работу…

      — Кому нужен начинающий инженер, когда и опытные со стажем не в чести? Вон моя мать иногда начинает отца серьёзно уговаривать перейти из лаборатории, где он заседает, на первый этаж, в кооператив, который там что-то лепит или шьёт.

      — Это просто от досады. Такой уровень от тебя никуда не убежит. Ну, пойдём трудиться на благо общества.

      — А как насчёт…

      — Библии? Не волнуйся: обеспечу.

      И Лилия Андреевна начала оживлённо забрасывать Филиппа вопросами о его гастрономических пристрастиях в свете приближающегося обеденного перерыва, не давая ему выйти на то, что интересовало его гораздо больше. Она избрала тактику подольше продержать парня в подвешенном состоянии, считая, что, лишённый конкретики, он постоянно будет возвращаться мысленно к своим планам насчёт их сближения. С Мариной ему всё ясно, девушка для него — открытая и не очень интересная книга, да ещё испещрённая благонравиями и нравоучениями, а Лилия Андреевна замужем — это избавляет Филиппа от каких бы то ни было обязательств в возможных отношениях. Если бы она была достаточно обеспечена, чтобы сделать себя необходимой, а его — постоянно поддающимся соблазнам, одалживающимся, просящим — следовательно, обязанным и покорным! Но нет: она во многом зависит от мужа, и, в сущности, ей надо компенсировать лишь восемнадцать лет, которые их разъединяют, Филиппа отрезвляют, а её заботят. Она молодо выглядит, у неё прекрасная фигура, она независима, самодостаточна, просто надо лишить мальчика мысли о лёгкой победе, но как, если она сама наметила таковую на следующую неделю? Пусть хоть сейчас понервничает, поволнуется, побродит в сомнениях. Интересно, его задевает абсолютное отсутствие у неё ревности к Марине? А если коробит эта прагматическая беспринципность? В любом случае совместных перекуров сегодня больше не будет. Теряйся в догадках, прекрасное созданье!

      Лилия Андреевна была сильно предубеждена против понедельника, потому что была суеверна, и по той простой причине, что понедельник знаменовал собой начало целой рабочей недели и у человека с явно выраженной ленцой мог вызывать только отвращение. Кроме того, она была переменчива, и настроение её могло за несколько минут перейти от светлого к тёмному и наоборот. Сев за стол, она немного охолонула и уже с неприятием вспоминала тьму вопросов, вертевшихся в голове пару минут назад. Конечно, Филипп красавец, и чары его тёмно-серых глаз велики, но они уже не находятся в опасной близости, она даже их не видит, потому что они опущены к бумагам и прикрыты длинными тёмно-серыми ресницами. Нет — тёмно-пепельными, как волосы. Нет — сейчас она…

      Филипп поднял глаза, Лилия Андреевна моментально опустила свои. Теперь она должна разобраться, стоит ли вообще на пятом десятке лет пускаться в блуд: ведь самое ценное в Филиппе — его внешность, и она рядом, вот она, сорок пять часов в неделю — это даже слишком много. Всё же остальное — объятия, поцелуи, секс — нужно Марине, а Лилии Андреевне оно давно знакомо и не требуется срочно и обязательно. Гораздо интереснее немного мальчика помучить.

      — Лидия Васильевна, как вы думаете, ночью только кошки серы или коты тоже? Если вы закроете глаза или свет будет выключен, вас может удовлетворить любое издание или только молодой красавец?

      Лидия Васильевна оторвалась от бумаг, подняв очки на лоб, и обратила бледное измятое лицо к спрашивающей.

      — Господи, Лилия, я давно удовлетворяюсь только сном, ну какие мысли тебе в голову с утра лезут…

      — А как же? «Лисица видит сыр, лисицу сыр пленил». — Лилия Андреевна с удовольствием заметила, что Филипп нервно покусывает губы. — Кстати, вот анекдот по теме. Сидит ворона на дереве, в клюве сыр. Подходит Рейган: «Ворона-ворона, десять долларов дам», а ворона…

      Несмотря на то, что анекдот был длинный и смешной, Филипп выслушал его без улыбки и не спросил после у Лилии Андреевны о её отношении к окрасу котов. Он был растерян, не обратил внимания на удивлённый взгляд Марины, хотя их глаза несколько раз встречались, и ждал, когда в разговор вступят девчонки: ему всё казалось, что вот сейчас что-то прояснится, станет на своё место, что он не увидит в этом пренебрежения к своим достоинствам, а в себе — предмета забавы взрослой дамы. Так ему казалось, и он не мог предполагать, что Лилия вбросила в разговор «серых котов», не подумав, скорее, в силу своей взбалмошности, нежели с целью парня озадачить и сбить с него уверенность в своих чарах. Подстраиваться под кого бы то ни было, под какие бы то ни были обстоятельства, в угоду кому-то или чему-то, лишая себя при этом свободы слова и поведения, было не в её характере, как и дотошно что-то рассчитывать. Она просто играла, а Филиппу мнилось, что его о чём-то предупреждают, что здесь таится очень тонкий, далеко идущий расчёт, и думать так в его возрасте было естественно, потому что его самолюбию льстило, что всё это делается из-за него. Общаясь со сверстницами, легко было раскладывать составляющее их по полочкам, и обычно Филипп оказывался прав в этом разборе, но в женщине старше для него крылось много непонятного, тем более если с такой женщиной он встречался впервые.

      Отдышавшись от хохота, Света приступила к допросу:

      — Лилия Андреевна, а вас что может удовлетворить? Ведь вы же не зря задали этот вопрос…

      — Ты же знаешь, что я привередница: «неважно что — важно с кем».

      — Ну, это привередливость только наполовину. — Света снова расхохоталась.

      — Э, не скажи, — лукаво покачала головой Лилия Андреевна, — секс — вещь примитивная, встречающаяся часто и повсеместно, а его участник (и прежде всего мужчина, так как женщины могут казаться привлекательными, когда того желают: для этого существуют косметика, парикмахерские и одежда), его участник, одарённый красотой, — явление, заслуживающее гораздо больше внимания, чем то, что он делает.

      — Но, если доводить ваше мнение до логического конца, то придётся прийти к абсурду: получается, что вас может устроить и полный импотент, — подал голос Филипп, всё ещё ищущий и в то же время ждущий то ли комплиментов, то ли подвохов.

      — Если всё доводить до логического конца, то выйдет, что основной и единственной причиной смерти является рождение. — Лилия Андреевна махнула рукой. — А насчёт полных импотентов опыта не имею. Доведётся — захвачу на место действия вибратор, а потом поведаю о своих ощущениях.

      В этот раз в её взгляде Филипп не прочёл ни намёка на нежность, симпатию или возможность сговора и снова не понял, что ему делать: то ли укорять себя за явно вызывающий тон, то ли принять как данность то, что в ближайшем будущем из его поползновений ничего креативного не выйдет. Или Лилия специально ведёт себя так, чтобы помучить его и завести, а заодно и дезориентировать и расслабить Марину? Определённо, она не собирается перед ним благоговеть, а ведь всего полчаса назад…

      «Всё хорошо, всё правильно, так и надо себя вести, — запоздало обосновывала свои выходки Лилия Андреевна. — Если у нас что-то получится и я к нему привыкну, а потом он меня бросит, именно такое пренебрежение в отношениях сложит у всех мнение, что Филипп был для меня не более чем эпизодом. Прежде чем вступить в какую-то связь, надо подумать, как из неё с достоинством выйти. Тем более если тебе уже сорок».

      — Неужели твой муж тоже слышит такие разговоры? И как он только это терпит? — возмутилась Лидия Васильевна, чья высоконравственность в силу её возраста ни в ком не вызывала сомнений.

      — Очень просто. В личной жизни мы ни в чём друг друга не ограничиваем, и временный отход так же естественен, как и последующее сближение: и соскучиться успеваем, а иногда даже и ревнуем. Построенный именно на таких отношениях брак — союз не душащий, а освежающий. Представьте, что бы было, если в течение двадцати лет мы просидели бы за одним столом, преданно глядя друг другу в глаза, — да просто удавились бы от тоски…

      — Или разбежались бы навсегда, — добавила Света.

      — Вот-вот. А такие разговоры Саша любит, вечно их развивает, хотя вчера проиграл. Я ему говорю, что, ценя прежде всего мужскую красоту, прихожу к выводу, что именно гомосексуальная любовь — самая прекрасная. Он: «Тьфу, какая гадость!» А я: «А кто третьего дня порнуху притащил и три часа сидел перед телевизором, крутя по видео лесбиянок?» — и в качестве приза за победу отправила его самого ужин стряпать.

      — Ну у вас и взгляды! И ничего святого, и ни долгой взаимности, и какие-то извращения, — наконец-то подала голос Марина.

      — Марина, ты так долго молчала… — Лилия Андреевна не успела договорить, потому что её перебила Света:

      — Чтобы произвести на Филиппа самое выгодное впечатление, когда всё же заговорила. Здесь надо только не попасть впросак: вдруг твоё благонравие окажется невостребованным. Представляю, какую скуку ты нагнала на парня во время вашей прогулки, если рассуждала в том же духе. Испортила конец рабочей недели…

      — Света, где последние данные? Второй час от тебя жду…

      — Сейчас, сейчас, Лидия Васильевна. Филипп, так что тебе больше по душе: Маринино пуританство или свободомыслие Лилии Андреевны?

      Филипп хотел было примиряюще брякнуть «пополам», но подумал, что Марина тут же захочет из своей одной второй сделать единицу.

      — Склоняюсь ко мнению Лилии Андреевны. Любое стремление конечно. Даже когда живёт, развивается по синусоиде, и на минимуме отход и другие партнёры — вещь обоснованная. Не хотите выйти на перекур?

      — Только не сегодня. Запах свежей краски мне нравится, но плохо сочетается с сигаретами. Хочешь — захвати мои, — вяло ответствовала Лилия.

      — Да нет, спасибо: я и без того вас разоряю.

      Филипп поднялся с места, захватив свою пачку; Марина словно на пружинах вскочила следом:

      — Составлю тебе компанию, чтобы не скучал. Заодно приобщусь к вредной привычке.

      Филипп с сожалением посмотрел на Лилию Андреевну, что-то по детски дрогнуло в его лице, как у ребёнка, у которого отобрали игрушку.

      — Марина, не тащи Филиппа в объятия по углам, чтобы исправиться, а то измажетесь. Надо вывесить табличку «не прислоняться», — напутствовала парочку Света.

      Марина спускалась по лестнице; Филипп следовал за ней, озадаченный отказом Лилии Андреевны, и неодобрительно поглядывал на свежевыкрашенные тёмно-зелёные стены. Они остановились, миновав один пролёт.

      — Ну и ядовитый оттенок! Давай, привыкай к самому приятному последствию открытия Америки.

      Марина осторожно, неглубоко затянулась и сморщилась:

      — По мне, так картошка приятнее.

      — Это сперва. Родители не будут ругать, если пристрастишься?

      — Вряд ли: не в смысле родителей, а в смысле «пристращения».

      Марина курила, и первая сигарета туманила сознание. Смешались, куда-то далеко удалились обрывки недавних разговоров, ухмылки, намёки. Какое ей дело до этой заносчивой Лилии Андреевны, этой завистливой Светки, если они сейчас одни, одни на лестничной клетке, и кажется, что в целом мире не существует более никого, кроме их двоих? Вот он, Филипп, красавец Филипп, он рядом, он такой близкий, тёплый, живой, и никакого значения не имеет всё сказанное ранее! Если бы она могла броситься ему на шею, поцеловать эти дивные глаза, впиться в волшебные губы — алчно, нагло, бесстыдно!

      Это краткое уединение оказывало своё действие и на Филиппа. Он устал от обстрелов Лилии Андреевны, ещё более — от непонимания их причин, по-прежнему думая, что всё это неспроста. К блужданиям в тёмных дебрях он не привык и, вырвавшись из кабинета, испытывал облегчение, словно глотнул свежего воздуха. Марина была рядом, с ней всё было просто и понятно. Да, однообразно, да, без того, что ему нужно, но кто сказал, что нужное ему безоговорочно обещано той, другой? Та, другая, капризна, своенравна, взбалмошна, независима, наверное, непостоянна. Да, ещё в пятницу он хотел, чтобы учили его, но сейчас терпеть пошлости, в которых не прослеживается ни намёка на уважение к его персоне, он не намерен. В конце концов, он никому ничего не должен, никому не клялся в верности. Приволокнётся за двумя, а там видно будет, и даже в случае двойной неудачи на ближайшее будущее остаётся Нинка, которая ничего не требует, зато делает всё. Марина, правда, намного более хорошенькая… Лиля тоже эффектна, да ещё прекрасной фигурой с лихвой компенсирует своё сорокалетие. Что она там говорила о Марине? Ах, да, сохранять видимость возможного развития дальнейших отношений. Сейчас он сохранит и разовьёт — и Филипп привлёк Марину к себе.

      — Испугалась? — спросил он, перебирая золотистые волосы.

      — Н-нет, — с запинкой ответила она, млея от удовольствия. — Разве что могут увидеть, — и крепче прижалась к Филиппу.

      Тепло девушки разогрело парня: он запечатлел на её щеке два поцелуя, сам не зная, что вкладывает в них: ответ на немую просьбу, внезапный визит нежности или начало страсти.

      — Встретимся в конце недели?

      — А почему в конце? — огорчилась Марина: двери рая собирались распахнуться с большим опозданием.

      — В ближайшие дни не смогу: одному парню надо помочь с курсовым. Хочешь не хочешь, но отказаться не мог. — Филиппу не хотелось за следствием придумывать и причину, и он умолк.

      — Ну ладно, подождём до… — Марина выжидательно посмотрела в дивные очи.

      — Четверга, я думаю, но стопроцентно — в пятницу.


      Лилия, оставшись в кабинете втроём со Светой и Лидией Васильевной, безуспешно старалась определить, зачем и на что она провоцировала Филиппа, если вопреки своему обыкновению говорить что вздумается в её двусмысленных вопросах и смелых утверждениях содержалось какое-то подспудное намерение. Возможно, она понимала, что увлеклась Филиппом слишком сильно, и не хотела превращать его власть в абсолютную монархию; возможно, она не решила, стоит ли ей в их сближении идти до конца или остановиться у последней черты, и намеренно не обуздывала ни свою дерзость, ни своё своенравие, показывая Филиппу, что итог будет таким, каким она его пожелает увидеть. Её раздумья прервала Света:

      — Как это вы решились отпустить Филиппа и предоставить Марине право временно распоряжаться в ваших владениях? А если она захочет перевести временное в постоянное?

      Лилия Андреевна равнодушно пожала плечами:

      — Я буду курить одна, как и раньше.

      — А я бы этого не сделала. Хотя бы из… лёгкого чувства ревности.

      — Никакие духовные муки, даже если они у меня и имелись бы, не заставят меня идти на страдания материальные. Запах краски и дым приличных сигарет плохо сочетаются друг с другом. Это как красная копчёная рыба и бананы: по отдельности — прекрасно, а вместе — упаси бог! И с чего ты приплела сюда ревность? Неужели ты думаешь, что по отношению к Филиппу у меня могут быть какие-то намерения?

      — А почему нет: «любви все возрасты покорны». Во всяком случае, у вас такой отрешённый вид, что его очень легко принять за печаль.

      — У меня отрешённый вид, потому что Саше предложили одно дело. Вроде бы и выгодно, но начинать надо на новом месте, да и определённый риск присутствует. А я, не испытывая к этому особых предубеждений, всё-таки вспоминаю золотое правило Каренина: воздерживаться в сомнении.

      — А вы не воздерживайтесь и голосуйте двумя руками «за», да ещё Филиппа туда протолкните: тоже ведь считаете, что здесь он многого не добьётся.

      — Кто о чём, а вшивый… Ты так радеешь за его процветание…

      — Да, здесь только Лидия Васильевна к нему равнодушна, причём равнодушна подчёркнуто, до холодка. Лидия Васильевна, почему вас не трогают дивные серые очи?

      — Мало мне забот о чьих-то глазках мечтать! И чего это ты в такой раж впала? Поживёшь с моё и то же будешь думать. И Маринка напрасно зубы точит: поиграет и бросит. Все они такие: чем смазливее, тем наглее притязания. Ищет, небось, дочь какой-нибудь шишки с папочкиными миллионами в кубышке…

      — Однако вас на стихи потянуло…

      — А почему бы и нет? — независимо произнесла Лилия Андреевна. — Если где-то таковая и имеется, пусть и достаётся одному из самых красивых.

      Дверь отворилась, Марина вошла оживлённая, с победным видом, и не удержалась, бросив снисходительно-презрительный взгляд, адресованный и Свете, и Лилии Андреевне. Филипп вошёл следом; он был непроницаем. Света взор Марины заметила, но, вопреки своему обыкновению, никаких язвительных реплик не бросила: безразличие — тоже неплохое оружие. Оживлённо-заинтересованно она вернулась к мимоходом затронутой теме:

      — Лилия Андреевна, а где это «на новом месте»? Или это конфиденциальная информация?

      — Да нет, ничего секретного. В Москве.

      — О, так это прекрасно!

      — В том-то и дело, что мне так не кажется. Там сейчас разные банды сколачиваются: рэкет и всё такое…

      — Ну и что? Они берут десять процентов, но полностью избавляют от других наездов.

      — Десятая часть — немало, особенно для начала. Поэтому я и говорю, что палка о двух концах. С другой стороны, они это в расчёты закладывают. В общем, съездить и присмотреться не помешает. — Встав и оправясь, Лилия Андреевна круто сменила тему: — Спущусь к нашим за последними балансами.

      — А о чём это вы говорили? «Новое место», «Москва», — поинтересовался Филипп, когда дверь за вышедшей захлопнулась.

      — А… Лилиному мужу предлагают многообещающий вид деятельности, и она вроде бы склоняется к одобрению и принятию, но пока нерешительно.

      Слова «а она мне ничего не говорила» замерли у Филиппа на губах: до него дошло, что эта стройная, красивая женщина, не обременённая нравственными условностями, может уехать и стать для него потерянной безвозвратно — тем более обидно, раз она прямо ни от чего не отказывалась. Не поэтому ли она и не соглашалась определённо ни на что? Не поэтому ли рассуждала излишне прагматично о его возможных отношениях с Мариной? Эти вопросы вспыхнули и погасли в сознании короткими молниями. Мысль о том, что он может потерять, ещё не обретя, мысль о том, что это обретение было близко и возможно, а теперь сметено пришедшими обстоятельствами, мысль о непонятном замалчивании, утаивании от него вероятного будущего — все эти мысли хороводом крутились в голове, снедали, уязвляли, не желали уходить и удесятеряли и достоинства женщины, и влечение к ней. Филипп мрачнел на глазах; когда же он представил себя, оставшегося в этом унылом кабинете с рокотнёй Лидии Васильевны, преданным взглядом Марины и язвительными выпадами Светы, что-то передёрнуло его и погрузило в совсем глубокое уныние. И сейчас это заметит Марина, и подозрительно станет смотреть, и ревниво допытываться, а потом вступит Света, да Лидия Васильевна прибавит что-то насчёт каких-то осточертевших ведомостей. Филипп не ошибся: отчаявшись поймать его взор, первой не выдержала Марина:

      — Ты что так помрачнел?

      — Надышался изделиями нашей славной лакокрасочной промышленности. — «Вот сейчас Света добавит  „или чьими-то заботами“. Терпи и не обращай внимания!», — докончил Филипп про себя.

      Но Света, передававшая документы Лидии Васильевне, узрела на улице только что вынесенный лоток:

      — О, пирожки подоспели как раз к закипающему чайнику. Я удаляюсь, заодно и Лилю на обратном пути захвачу, а то она засидится у своих. Маринка, готовь чашки. Кому чего и сколько?

      Достав из сумки кошелёк, Света выпорхнула из кабинета. Филипп намеренно не смотрел на Марину, но знал, что это напрасно: всё равно не отстанет, что и не преминуло случиться:

      — А если серьёзно?

      — А если серьёзно, то в этих четырёх стенах действительно делать нечего. Вон все с мозгами устраиваются получше. Мне кто-то говорил или я ошибаюсь, но, кажется, и твои в столицу собрались?

      — Да, но тоже пока в прикидку, ничего определённого. Да ты же здесь всего четвёртый день, не волнуйся — образуется.

      Марина изо всех сил желала, чтобы Филипп был мрачен лишь из-за того, что судьба пока обходится с ним не слишком милостиво, а не из-за возможного отбытия Лилии Андреевны, за что, кстати, она сама, Марина, была двумя руками «за» (кто знает, что может быть на уме у этих сорокалетних стерв!), — желание было так велико, что девушка почти убедила себя в угодной ей причине. Она будет бороться за Филиппа и никому его не отдаст! Конечно, жалко, что свидание только в конце недели, но она подождёт, а за эти дни придумает достаточно обоснований, чтобы объяснить Филиппу, как недостойно он себя поведёт, если пойдёт (хоть бы не пошёл!) в этот вертеп (то есть домой к Лилии Андреевне) с какой-то задней мыслью.

Часть I. Глава 5. ДОРВАЛСЯ...

       Оживлённо болтая, в комнату вошли Лилия Андреевна и Света, сразу же принявшаяся раскладывать горячие пирожки по столам.

      — Какие новости на первом этаже? — поинтересовалась Лидия Васильевна, оторвавшись наконец от бумаг.

      — Да никаких. Все кроют Горбачёва на чём свет стоит — и поделом: полностью с ними согласна.

      — Так кроют поделом, потому что вы с этим согласны?

      «А Марина с успехом может заменить Свету по части ядовитых выпадов, — подумал Филипп, — все женщины таковы. Чему удивляться?»

      — Поделом, потому что это глас народа. Я не против частного предпринимательства — наоборот, считаю, что его давно надо было ввести. Но когда кондитерская фабрика или целый квартал в Москве за копейки уходит неизвестно кому — это слишком.

      — А что ты хочешь? — устало возразила Лидия Васильевна. — Раньше покрывали на тысячи, теперь — на миллионы. Вот и весь сказ.

      — Ну и написали бы вместо «гласность и перестройка» «грабёж и обдираловка в десятикратном размере» — по крайней мере честно.

      Марину нехорошие нововведения не занимали: она беспокойно перебегала глазами с Филиппа на Лилию Андреевну, читала во взгляде одного непонятное ожидание чего-то; в поведении другой, кроме равнодушия к сему ожиданию, не прослеживалось ничего подозрительного. Лилия Андреевна с видимым удовольствием расправлялась с пирожками и чаем:

      — Светка молодец! С пылу с жару отоварилась.

      — Фирма! — ответствовала та, налегая на свою долю.

      «Мне надо было отказаться от плана, предложенного ею насчёт Марины, — думал Филипп. — Может быть, она ничего конкретного не имела в виду, а просто проверяла, соглашусь я или нет на какие-то меркантильные намерения, и, убедившись в моих прагматичности, эгоцентризме и в чём-то там ещё более мерзком (ну да: в сделке с совестью), решила со мной не связываться. Ну и я не буду, и совершенно напрасно копаюсь в чужой душе и психую. Никто из них не стоит ни малейшего волнения».

      — Когда же вы едете осматриваться? — равнодушно спросил Филипп.

      — Не знаю, я в Москве часто бывала и примерно представляю. Прежде надо Сашу отправить. Да ты не волнуйся: библией я тебя обеспечу.

      Лилия Андреевна посмотрела на Филиппа ясным безгрешным взглядом; Марина напряглась; Света, которой надоело разыгрывать тихую паиньку, озвучила вопрос, вертевшийся на кончике языка у Филиппа, забывшего все свои соображения минутной давности:

      — И только?

      — Нет, Света, ты решительно несносна. Пойду курить в гордом одиночестве, — Филипп действительно рассердился и, выходя, довольно громко стукнул дверью.

      — Одно хлопанье дверьми. Туда-сюда, пирожки, сигареты… Никто работать не хочет, — проворчала Лидия Васильевна.

      — Кому нужны ваши отчёты? Всё равно везде развал и бессмыслица. Тоска зелёная… Поблудить, что ли, в самом деле. — Лилия Андреевна дополнила зевок грациозным изгибом и отправила в корзину смятую промасленную бумажку.



      Неделя, на которую Лилия Андреевна отсрочила Филиппу вручение библии, хотя та преспокойно лежала у неё дома, не востребованная интересом мифической племянницы, подходила к концу, а женщина всё ещё не могла решить, как же ей себя вести при предстоящем визите парня. Золотое правило Каренина легко смывалось более авантюрным и, следовательно, более влекущим «если нельзя, но очень хочется — значит, можно», но Лилии Андреевне было неясно, очень ли хочется ей на самом деле. В Филиппе не было того защитного лоска благоустроенности и привычного комфорта, который делает из любого мужчины глыбу льда, давно зачерствевшую для каких бы то ни было чувств, и безусловно повышает ценность победы; с другой стороны, именно отсутствие этой брони являло его беззащитным и притягательным: пальцы теплели, предвкушая больше наслаждения в проскальзывании под вязку простого джемпера, нежели в расстёгивании безукоризненной рубашки, заключённой в удавку дорогого галстука. Подобие почти материнских чувств проснулось в Лилии Андреевне, она изощрялась в своих фантазиях так прилежно, что последние сомнения наконец отпали. Муж уехал — ситуация сама разворачивалась к ней лицом. Завтра вторник — она вбросит своё приглашение, а там — будь что будет. Если мальчишка не оробеет слишком сильно, пойдёт на сближение сам. Ей надо будет только уверить его в том, что любые обязательства и с той, и с другой стороны излишни, никто никому ничего не должен обещать, каждый должен принимать всё, не требуя никаких объяснений. Нежелание, отход, прекращение, другая связь безусловно возможны. Короче говоря, максимум свободы и минимум ответственности.

      Сорок лет, прожитых ею, думала Лилия Андреевна, позволяют ей смотреть на вещи более холодно. Конечно, она ясно представляет, что очарована красотой Филиппа, но она ясно представляет и то, что это очарование не может быть вечным. Она не рассматривает Филиппа компенсацией за то, что у неё понемногу начинает выступать живот, опадает грудь, и разрыв, отделяющий её возраст от времени ухода на пенсию, неуклонно суживается, но поймать в уже рискованные для авантюр годы юное цветение и выйти из этого приключения, когда страсть естественно утихнет, с достоинством и в своих собственных глазах, и во мнении окружающих почётно. Обретение ещё раз утвердит её как женщину и личность — вот что несёт Филипп помимо наслаждения тела. Добавляется также извечное женское любопытство: как поведёт себя этот красивый парень, как он во всём разберётся, что она увидит, когда покровы спадут, до каких пределов дойдут его и её чувства, как быстро иссякнут? Кроме того, ничего прямо не подтверждая, но храня интригующее молчание, изредка прорываемое лёгкими намёками, Лилия Андреевна даст понять Марине, что в игре такого рода молодость и добропорядочность отнюдь не абсолютные величины. Из всего этого следует, что игра стоит свеч — решено: завтра она выступает!



      До знаменательного вторника у Филиппа состоялось ещё одно свидание с Мариной, которое принесло весьма сомнительные впечатления, впрочем, легко предвидимые: Марина охотно целовалась, позволяла Филиппу распускать руки, хоть и пыталась делать при этом недовольную мину, но после надолго погружалась в нудные рассуждения о том, как редка нынче благовоспитанность и часты неприличные поползновения. Когда Филипп втолковывал Марине, что поползновения могут оставаться пристойными, даже если пойдут гораздо дальше того, что представляли только что, девушка краснела как аленький цветочек и нежным голоском просила пощадить её скромность и перестать хулиганить. Филипп чертыхался про себя и отвечал, что холод одной стороны, вероятно, приведёт к тому, что и с другой тёплые чувства трансформируются в чисто рассудочное обожание, хоть и философское, и благонравное, но ни к чему не взывающее, ничего не требующее, никуда не ведущее и, следовательно, быстро выдыхающееся. Марина вздыхала и говорила, что настоящая любовь безвозвратно ушла в прошлое; Филипп замечал, что, если она окончательно туда канула, не грех отправить ей вдогонку и все ей сопутствующие догмы: лучше пусть спокойно отомрут, а не виснут на плечах, выхолащивая всё живое, и не плесневеют в мозгах, оглупляя умы.

      Марина простодушно полагала, что её любовь должна вызвать в Филиппе готовность самопожертвования и позволить ему заклеймить свой девственный паспорт; Филипп считал, что его страстные порывы должны смести ветхозаветные условности, доставить обоим массу удовольствия и сделать из Марины полноценную женщину без всяких плёночек, почитавшихся разве что при царе Горохе. Филипп выигрывал, потому что неизведанные ощущения, влёкшие Марину к грехопадению, манили её тем сильнее, чем быстрее сгущался сумрак, чем таинственнее и прекраснее темнели в нём серые глаза, и не задевали Филиппа прелестью запретного плода, так как уже были ему известны. Филипп выигрывал, потому что не подводил под любовь никаких условий и в общем-то низкого желания захомутать; более того: если бы Марина сдалась, и дело дошло бы до явных последствий в виде её округлившегося живота, то, вероятнее всего, Филипп женился бы на Марине, так как некоторый набор понятий об ответственности у него всё-таки имелся. Филипп выигрывал, потому что легче любил и любил не одну: кроме Марины, у него были разовые интрижки и изрядная доля азарта и интереса в отношении Лилии Андреевны. Марине доставалась лишь часть чувства, у неё же самой был единственный свет в окошке: думать о ком-либо ещё ей было просто противно. Филипп выигрывал, потому что был красивее, старше, опытнее, сдержаннее, видел перед собой цели реальнее и Марину держал более в уме, чем в сердце. Филипп выигрывал, но, подобно преимуществу в футбольном матче, его превосходство не перерастало в качество и выражалось только в том, что в этом обоюдном лавировании он чувствовал себя спокойно, а мысли Марины частенько полнились смутными подозрениями.



      — Племяшка наконец отчиталась, — сообщила Лилия Андреевна Филиппу во вторник утром, — так что можешь заехать ко мне. Снабжу, как и обещала, божьим словом.

      — Здорово! А когда вас не затруднит?

      — Да хоть после работы. Саша уехал, я на машине — вместе и отправимся, чтобы лишний раз на автобусе не трястись.

      — Всегда готов!

      — А интимный ужин планируется? — подколола Марину Света.

      — А как же: розы, свечи, шампанское, — объявила Лилия хорошо рассчитанным тоном, который одинаково подходил и для легкомысленной шутки, и для серьёзного намерения.

      — По мне, так розы не потребуются: Филипп и так уже цветёт, — не унималась Света, которую только подстёгивали злые взгляды Марины, нервно покусывающей губы.

      Марина не знала, как себя вести. Можно было ядовито осведомиться у Лилии Андреевны, действительно ли она рассчитывает на что-то серьёзное с парнем, который на двадцать лет моложе её, но саму же Марину поднимут на смех и скажут, что она не понимает шуток; можно было выйти из комнаты, пригласить Филиппа последовать за ней и спросить, собирается ли он совершить позорящий его поступок с одинокой старушенцией, но этим она уронит своё достоинство, а Филипп тоже может отшутиться, да ещё бросить пару комплиментов по поводу фигуры и внешности Лилии (он и так без всякой причины частенько этим занимается) или, что хуже всего, ответить, что он здоровый парень и никому не возбраняется искать у другой женщины то, в чём отказано одной. Да, смешно вызывать Филиппа «на минутку»: он может просто-напросто не выйти, а какие реплики станет подавать Светка насчёт Марининого беспокойства, а как будет ухмыляться сама виновница! В конце концов Марина решила подкараулить подходящий момент ближе к перерыву и наставить Филиппа на путь истинный, но в успех своего плана она не верила, потому что Филипп весело закончил:

      — И даже затмевает свечи. Посему я приглашаю вас на перекур, чтобы обсудить марку шампанского.

      — Благими намерениями мостят дорогу в ад, а ведь начинали с библии… Пошли, спустимся в круг первый…

      Марина оторопело посмотрела на Филиппа. Она ожидала, что он хотя бы из уважения к ней будет более сдержан, а он… Но, может, всё это на самом деле не всерьёз? — тогда вовсе незачем себя накручивать…

      Лилия Андреевна неизменно щекотала Филиппу нервы; он находил в ней много качеств, заставляющих не только забывать о её возрасте, но и выгодно отличающих её от его ровесниц: те шли на контакт с Филиппом, как и с другими, только более охотно, а Филипп мог заложить голову, утверждая, что бог наделил Лилию большой разборчивостью, не помышляющей о всяких, а отмечающей немногих избранных; она рассуждала, как, по его мнению, должна была рассуждать всякая порядочная женщина: и не окружая себя охлаждающей и отпугивающей непогрешимостью, как Марина, и не вешаясь на шею любому, как дешёвая шлюха; за ней не надо было ухаживать, водить на танцульки, толкаться по кинотеатрам, угощать мороженым, дарить цветы, что тоже было немаловажно, учитывая стеснённость в средствах; наконец, Филиппу, хоть и смутно, но представлялось, что Лилия не пойдёт в своём увлечении так далеко, что будет раздумывать о разводе с мужем и желании впоследствии заарканить молоденького красавчика. Филиппа вели прелесть новизны и здоровые инстинкты, а красота, значимость и достоинства предмета покорения возвышали его в собственных глазах. Можно ли было назвать это любовью или хотя бы влюблённостью — таким вопросом он не задавался, да и Лилия, случись ей догадаться о его мыслях, обнаружила бы в себе сходную лёгкость взгляда на положение вещей.

      — Кстати, марку шампанского обсуждать не стоит: у меня в баре стоит пара бутылок — на месте разберёмся.

      — Что же, вы откажетесь и от букета цветов?

      — Конечно. — Лилия равнодушно пожала плечами. — Я всё равно бо;льшую часть дня провожу на работе, а до выходных они завянут. А что это ты заговорил о цветах — разве у нас романтическая встреча?

      Филипп прикусил губу, Лилия Андреевна лукаво улыбалась: её интересовало, как парень попытается развернуть ситуацию.

      — А если я скажу, что близость красивой женщины заставит меня потерять голову и…

      — Ты уверен, что я не смогу её найти и прикрутить на место? Или не захочу сделать это?

      — Изо всех сил хочу, чтоб вы не захотели. Вы верите в силу мысли?

      У Лилии Андреевны на языке вертелась похабщина, Филипп беспокойно сжимал в кулак свободную от сигареты руку, чтобы не провести ею по крутому бедру собеседницы. Лилия перехватила движение его руки; зажиматься на пролёте ей совсем не улыбалось, и она поспешила перевести разговор в нейтральное русло:

      — Я верю в то, что всё взаимопереходно: материя, пространство, энергия, время. Если поместить мысль где-то на границе материального и духовного в нас, то и она может быть осязаемо действенна, так что пара нежных взглядов в сторону Марины тебе не повредит.

      — Мне совсем не хочется…

      — Да ладно, твои прекрасные глаза от этого не испортятся. Ты не ангел, но и она не святая. Она хочет обеспечить себя семьёй, и это достигается через ограничение свободы того, кто ей нравится, то есть она вредит ему ради собственной выгоды. В отношениях с ней ты свободен от каких бы то ни было моральных обязательств, так как она ещё раньше от них отказалась, точнее — не рассматривала вовсе. Так и играй с ней ради собственного удовольствия, или интереса, или любопытства.

      — Однако вы замужем…

      — Знаешь… времена и люди в целом не меняются, но нынешние взгляды и условия жизни претерпели существенную трансформацию по сравнению с бытовавшими ранее. Я вышла замуж двадцать лет назад, когда у людей были те же понятия, но другие возможности и амбиции.

      — Неужели вы не видите сегодня никаких перемен?

      — А где они? В масштабе людской мерзости — да, согласна, но в общем всё остаётся по-старому. Гласность, демократия… В чём это выражается? Подняли гроб, который больше тридцати лет пролежал в земле, и поносят его содержимое, чтобы молчать про то, что шайка меченого ублюдка творит со страной. Какое мне дело до того, сколько красной икры сожрал Ленин в голодном восемнадцатом году, — объясните, почему сейчас я её покупаю втридорога. Почему ты с высшим образованием сидишь на ста двадцати рублях, а автослесари в нашем гараже на одной халтуре зарабатывают вчетверо больше?

      — Об этом легко забыть, если надеяться на компенсацию иного рода.

      Филипп был выше Лилии на полголовы, она подняла на него глаза, сосредоточенно следившие во время монолога за дымком сигареты.

      — Ты прав, никто из них не снискал к своей персоне такого повышенного внимания. Каждому своё. Да здравствует чистая красота и да провалится наш гараж вместе со своим начальством! Ну, возвращаемся к трудам праведным… Про Марину не забудь!

      Филипп поднимался вслед за Лилией, лаская взглядом линию её бёдер, откровенно очерчиваемых облегающим платьем. С ней всё так просто! Она легко переводит вину на других, подставляя под это разумные обоснования. Марина действительно в него влюблена, но это совсем не мешает ей думать о своих собственных интересах, она, наверное, даже радуется, что одно совпадает с другим, более того: судит его, отделяющего чувство от быта.

      — Выбрали шампанское? — поинтересовалась Света.

      — И не подумали. Мы занимались более высокими темами: политикой и нравственностью.

      — Нравственностью? — пренебрежительно переспросила Марина. — На прошлой неделе вы декларировали такие нравственные нормы…

      — Что все их с удовольствием примут, что бы при этом ни говорили, — рассмеялась Света.

      — Каждый мыслит в меру своей испорченности, — парировала Марина.

      — Но каждый определяет её дозволенный уровень сам и вовсе не должен сверяться с чужой шкалой, — тихо произнёс Филипп.

      — Эт точно, — вздохнула Лилия Андреевна. — Смотрю я вчера «Твин пикс», и один там рассказывает: «Было когда-то два вигвама: Белый и Чёрный. В Белом вигваме всегда светило солнышко, щебетали птички, журчали ручьи, распускались цветы, зрели прекрасные плоды — мерзкое было место. А вот Чёрный…» Презрения ко всему гладенькому и чистенькому нам не избежать — это показывает хотя бы отображение нашего сознания. Раскольников хочет убить, Гобсек — нажиться, в детективах и боевиках, как бы примитивны они ни были, аферы, грабежи, убийства следуют одно за другим. Человеку претит однозначно белое, но — странное дело! — в силу своего эгоизма, упиваясь чёрными фантазиями, никто не хотел бы стать их жертвой, так же, как и любуясь по телевизору тиграми и львами, мы абсолютно не захотим повстречаться с ними один на один где-нибудь в пустыне, а ведь предположить то, что лев нас съест, если будет голоден, — вполне естественная вещь: так устроен мир, так судила природа. Если кому-то и запрещать питаться мясом, то прежде всего двуногим: мы ближе всех к обезьянам, а они предпочитают растительное, лопают апельсины, бананы, орехи, кокосы. И мы должны есть то же самое, так нет: мало того, что лопаем, ещё и разводим, откармливаем, издеваемся, пользуясь тем, что мы сильнее. В общем, чернота сопровождает нас повсюду, мы её творим, ею пользуемся, её расписываем. Тот, кто съел в жизни хотя бы один кусок колбасы, стои;т ничуть не выше любого фашиста и определённо ниже фашиста-вегетарианца: те убивали хотя бы себе подобных, а мы — заведомо слабейших, беззащитных. Не надо провозглашать высокие моральные принципы: это всё равно что красть и, умиляясь себе самому, с каждого ворованного миллиона покупать тёплые носочки бедной старушке.

      — Так вы заделались вегетарианкой? — ехидно осведомилась Марина.

      Лилия Андреевна по своему обыкновению передёрнула плечами.

      — Нет, я просто признаю свою сволочную сущность.

      — Ну и слава богу, а то Филиппу на ужин пришлось бы довольствоваться огурцами и капустой, — вроде бы разряжая напряжение, Света на самом деле лишь перевела его в другую плоскость.

      — А с чего ты озаботилась меню? — перешла в наступление Марина. — Вежливый человек останется на пороге, возьмёт книгу, поблагодарит и откланяется, отказавшись даже от чаю, чтобы его поведение не выглядело двусмысленным.

      — Это слишком сухо и, следовательно, невежливо — моё нежное сердце глубоко оскорбится.

      — Лилия Андреевна, не бойтесь! Для того, чтобы это точно не произошло, сегодня мы оставим Филиппа без обеда.

      — Ну и вид у меня будет, если, войдя в чужую квартиру, я начну сразу нехорошо коситься на буфет!

      Разговор в таком духе, к великому неудовольствию Лидии Васильевны, продолжался до перерыва. Марина вся извелась и к обеду додумалась только до того, как застать Филиппа одного: она просто подождёт, когда он пойдёт в туалет, выйдет на лестницу, якобы чтобы спуститься на первый этаж, но отсчитает лишь три ступеньки вниз, а потом развернётся. Туалет помещается рядом, Филипп выйдет, она его увидит, поднимется на площадку и окликнет. Но, что будет дальше, Марина не представляла. Как же она отговорит Филиппа от визита или, на худой конец, сагитирует сделать его абсолютно благонравным? Филиппу ничто не стоит сказать, что она не имеет никаких прав, а он — никаких обязанностей по ограничению своих поступков. И, вообще, будет ли он ограничивать себя, если бы они уже?.. Филипп вообразился Марине почти посторонним, отстоящим далеко и высоко, непонятным — и оттого ещё более прекрасным и завораживающим. Она чуть не плакала, искусывая губы: не ухватить, не настоять, не навязать свои условия. Из чего же они сделаны, эти парни, особенно самые красивые?

      Марина так ничего и не сказала Филиппу: и смелости не набралась, и в своих силах не была уверена, да, кроме того, люди уж так устроены, что, когда им пытаешься втолковать нечто полезное, из упрямства, из противодействия специально сделают наоборот. Она поступит иначе: придя с работы, будет постоянно звонить Филиппу домой, и, если он появится и ответит только поздно вечером, впредь получит соответствующее отношение. Да, именно так: это и достойно, и по заслугам. Достойно — её, по заслугам — ему. И Марине удалось принять равнодушный вид, что сразу же было замечено Светой:

      — Марина смирилась и подумывает об уходе в монастырь. Филипп, с тебя передача: пряники и конфеты.

      — С тебя — ведомости, с АХО — копирка, а с меня не пряники — мудрое слово божье. Марина, никто тебя не забудет. — Филипп не думал о Марине и не следовал совету Лилии Андреевны, он весь был в том, что вскорости его… ожидает или нет?

      Он почти бессознательно коснулся её плеча, когда помогал надевать пальто. Лилия Андреевна обернулась, выражение её глаз было непонятно, а лица — серьёзно. Филипп смешался было, но тут же приободрился в душе, стараясь не выдать этого во взгляде: он знал, что лицо Лилии обычно хранило лениво-насмешливую гримаску. А теперь…

      — Та-та-та-там! — пропела Света начало знаменитой симфонии Бетховена. — Лилия Андреевна, берегитесь: завтра Марина вызовет вас на дуэль.

      — Как это глупо! На её месте я бы сначала дождалась приезда мужа и послала бы ему анонимное письмо. Хотя он по возвращении будет занят совсем другим, да и ранее не был замечен в скучных склоках… Да, пожалуй, дуэль предпочтительнее. — Лилия Андреевна уже обогнула машину, отперла дверцу и, усевшись, разблокировала противоположную. — Кому здесь в библиотеку? Садитесь, ваше величество.

      — Спасибо. А почему так официально? — Филипп снова пасовал: Лилия Андреевна вернулась к тону лёгкого подтрунивания над ситуацией.

      — Чтобы подчеркнуть важность момента.

      — Звучит возбуждающе. А вы давно водите?

      Разговор продолжал крутиться вокруг малозначащего и тогда, когда Филипп вслед за Лилией Андреевной вошёл в квартиру и с интересом огляделся. Обстановка являла результат удовлетворённых претензий восьмидесятых: у стены стояла «стенка», в ней помещались цветной телевизор и новенький блестящий двухкассетник, книги слева и хрусталь справа; у противоположной стены, ближе к окнам, занавешенным велюровыми портьерами, дремал изящный диван с прилагающимися к нему креслами и журнальным столиком; на ковре посередине комнаты помещался обеденный стол, увенчанный увесистым вожделённым томом.

      — Узрел предмет желаний? Располагайся, можешь полистать, пока я на стол накрывать буду. А не хочешь голову загружать — отложи, включи что-нибудь лёгкое. За музыкой я особенно не слежу. — Лилия Андреевна расставляла фужеры. — Так, стандартный набор: «АВВА», Джо Дассен, «Modern Talking».

      — Совсем неудобно получается: мало того, что в гости напросился, так вы ещё и хлопочете из-за меня. Давайте лучше я вам помогу, хоть хлеб нарежу.

      — Не волнуйся. Какая разница, две тарелки ставить или одну? Кстати, для ужина рановато. Предлагаю переделать трапезу в обед, добавив закуску и суп. Идёт?

      — Идёт, а всё-таки вооружите меня хотя бы половником.

      — Идея! Открой бар, выбери напитки, а потом включи маг и что-нибудь поставь — вот тебе целых два занятия.

      На Филиппа нашло странное чувство. Пожалуй, первый раз в своей жизни он оказывался в ситуации, где ещё ничего не было сказано, ничего не решено, ничего не определено, а вместе с тем возможно — всё. Почти женское ощущение лёгкого дурмана, как от первой затяжки, поглотило его, и ему нравилось плыть в этом состоянии, но обыкновенный голод возвращал его на грешную землю, он плавно приземлялся, и ему так же приятно было вибрировать в мягком вечере от хмеля к реалии и обратно. На память приходили безобидные заигрывания на давнишних днях рождения, когда он ещё маленьким мальчиком бегал от тётки к двоюродной сестре, то вырывался из их объятий, то поддавался им и непрестанно хохотал. Бесхитростные мелодии сменялись проникновенными пассажами Тото Кутуньо — его прельщало и то, и это: наверное, у квартиры Лилии Андреевны была очень хорошая энергетика.

      Филипп немного пришёл в себя лишь тогда, когда женщина вошла в столовую с салатом.

      — Разобрался уже? Оливье жалуешь или как?

      — Из ваших рук что угодно. Вам никто не говорил, что в вашей квартире удивительно уютная атмосфера? Мне, например, даже раннее детство вспомнилось.

      — Да. Не могу сказать, что я особенно увлечена эзотерикой, но всё, что приобретаю, идёт ли речь о квартире или паре туфлей, должно меня располагать к себе, а не настораживать. И прочие дела… Встаёшь и смерть как не хочется идти, куда надумала вчера, — не иди: всё равно ничего не выйдет, оставайся на месте, сиди спокойно и не высовывайся.

      — Наверное, это зависит и от характера: ведь всегда найдутся люди, которые сочтут, что действовать так — значит идти на поводу у складывающихся обстоятельств, и попытаются их переложить, изменить.

      — Ну да, они будут дёргать то за одно, то за другое обстоятельство и ничего не переложат. Эти самые обстоятельства не произвольный набор каких-то данных, а достаточно прочная сетка, все элементы которой соединены между собой довольно жёсткой связью. У них ничего не получится, только даром потратят силы и время. Я и сама очень упряма, но не до такой степени, чтобы творить очевидные глупости. Ладно, всё это лирические отступления. За что выпьем?

      — За ваш ум, делающий интересным любой разговор, и за вашу внешность, которая всегда к вам располагает. Это те обстоятельства, в коих ничего не хочется менять.

      — Ну, и обобщая — за этот вечер, он тоже вписывается в этот комплимент.

      — А я в него впишусь?

      — А почему будущее время? Разве тебя не устраивает уже сложившаяся ситуация?

      Филипп глубоко вздохнул, лихорадочно соображая, как проложить дорогу в то самое будущее, о котором он осведомлялся.

      — Вечная неудовлетворённость — результат наличия отвлечённого мышления. Музыка настраивает на лирический лад, вы не обеспечите меня хотя бы одним танцем после обеда?

      — Сто лет не танцевала, но почему бы нет? Тур вальса не обещаю, площадь не позволяет…

      — Так бы хотелось, чтобы она соединилась с уже сложившейся ситуацией для более тесного контакта, чем вальсирование.

      Любому другому Лиля бы ответила: «Какая пошлость!», любого другого она бы высмеяла, но Филипп был рядом, она сама на это пошла и она не хотела его терять, хотя иногда будто бы видела в его молодости и красоте какую-то червоточину. «Впрочем, что же мне сетовать: он берёт на себя инициативу, чтобы добиться того, чего и я хочу, и не слишком удачные фразы здесь извинительны. Любопытно, что в его сознании перевешивает: библия с обедом или всё остальное?»

      — Кстати, до обсуждения более тесных контактов: твои родители не будут волноваться, что тебя до восьми дома нет?

      — Нет, я им сказал, что, возможно, задержусь. Они высказали пожелание, чтобы не надолго, а я хочу совсем наоборот.

      «Ему не стоит быть так явно навязчивым — это здорово расхолаживает. А, к чёрту все эти тонкости. Действительно, сто лет не танцевала».

      — Либо ты слишком голоден, либо у тебя нехорошие намерения замучить меня танцульками до упаду.

      Филипп покачал головой и возразил, уже с некоторой развязностью в голосе:

      — От первого вы меня избавили, что же касается второго, готов упасть рядом с вами…

      — Чтобы сравняться. И в этом случае твои намерения будут исключительно благими? — И Лиля расхохоталась. — Сомневаюсь: для этого ты слишком мало выпил.

      Лилии словно передалась развязность Филиппа. Слетела усталость дня, отпали недавние сомнения, колебания, необходимость противодействия неловким приступам гостя. Она даже подивилась тому, что всего лишь минуту назад готова была придраться к его словам. Ей было легко, весело и беззаботно, и в этой безмятежности приятно было сознавать, что единственное — так, не дело, а забава, — что её волнует, связано с этим красивым мальчиком, сидящим рядом и ещё не до конца уверенным в… Что же произошло? Несколько глотков сухого красного заставили порозоветь то, что стоит перед глазами и лежит в душе? На смену более томной «You Can Win» пришла однозначно легковесная «Brother Louie»? Дёрнулся Филипп, утоливший один голод и думающий, что выйдет с другим? В сознании промелькнуло огорчённое лицо Марины, которое, Лиля не сомневалась, ей предстоит увидеть завтра утром. Ей, знавшей, что из анализа собственных переживаний, как правило, ничего хорошего не выходит, и потому не любившей ни копаться в своей душе, ни изучать её холодным взглядом, оставалось только пригласить Филиппа на танец, обронить при этом нечто вроде «я приглашаю — ты ведёшь» и после этого смотреть, как он будет переправлять своё временное приобретение в спальню. Так, в шутливых перепалках, двусмысленных комментариях, скатывавшихся к откровенным заигрываниям, и прошло время до десерта.

      — «После обеда — зрелище».

      — Откуда это?

      — Что-то примитивное — кажется, из Дюма. Очередная песня как раз располагает к медленному ёрзанию по паркету, за ним и обсудим третье, не то я подам кофе, а выяснится, что ты предпочитаешь ликёр с сухофруктами.

      — Интересное сочетание, а если я предположу что-то совсем неординарное? — Филипп уже встал из-за стола и, загибая угол к Лилии, чтобы предложить ей руку, снедал её истомлённым взором.

      — Если это меня устроит, отложим десерт часа на полтора. Можешь не волноваться: курага не заплесневеет.

      — Не буду. Пусть лучше поволнуется Марина и не без причины.

      — Какая жестокость!

      — Её оправдывает исключительная нежность, которую я к вам испытываю.

      Лилия не успела ответить, что надеется на более плотоядные чувства, так как в подтверждение своих слов Филипп отправил свои руки из стандартной исходной позиции в увлекательное путешествие по близлежащим холмам и долинам и лишь некоторое время спустя, выводя ситуацию из затишья, в которое, как по команде, вместе погрузились оба, приглушённым голосом проговорил, желая расставить все точки над «i»:

      — Если вам неприятно, не говорите ничего. Я буду сдерживать себя впредь.

      — Тебе не обязательно сдерживать себя и ныне.

      Лиля приникла к Филиппу, судорожно оттянув ворот его рубашки и зарывшись волосами и лбом в тёплую шею. Они обменялись первым поцелуем и устремились в спальню.


      На иллюстрации — Филипп.

Часть I. Глава 6. СТРАДАНИЯ МАРИНЫ И ПЕРЕЖИВАНИЯ СВЕТЫ

      Придя домой, Марина первым делом бросилась было к телефону, но, чуть поостыв, принялась высчитывать, сколько времени могут занять у Филиппа поездка к Лилии, чашка чаю для вежливости, получение библии и возвращение домой. Она решила подождать час и, сев за обед, начала уверять себя в том, что пока абсолютно незачем волноваться, раз там ещё ничего не случилось, не могло случиться, судя по часовой стрелке. Звонить она стала к восьми.

      — Добрый вечер! Можно Филиппа к телефону?

      — А он ещё не пришёл. Это с работы?

      — Да, это Марина.

      — Да, очень приятно. Так вы должны знать, что он к кому-то за библией хотел заехать и, значит, задержится.

      — Правда, что-то слышала. А он не сказал точнее, когда вернётся?

      — Да это как получится. Вы передайте что, если нужно.

      — Нет, спасибо, я после позвоню. Извините за беспокойство.

      — Ну что вы, не стоит. Звоните.

      Когда после следующего звонка в девять последовал примерно такой же ответ, Марина поняла, что предательство состоялось. Глаза её налились бешенством и слезами одновременно. Неверный Филипп пошёл на измену! Теперь Марине казалось, что она слышала от него клятвы и заверения в верности, которые он спокойно преступил из-за минутной прихоти при полном согласии другой развратной стороны. Она не извиняла его даже после того, как вспомнила, что никаких обещаний ей не давалось: ведь если они начали встречаться, из этого сами собой вытекали отсутствие, невозможность других увлечений, пусть и одномоментных. А теперь… И ей представлялась дикая оргия: недопитое шампанское, на полу у кровати темнеют пятна небрежно сброшенной одежды, смятая постель, слитые воедино губы, бесстыжие объятия… Мысли мешались. Это кощунство, святотатство! Звонить или не звонить? А с чего она начнёт разговор? Господи, а завтра на работу! Как ей держаться перед двумя парами глаз, в которых почти не таясь будет сквозить сегодняшний разврат? И Светка, насмешливо смотрящая, с притворным сожалением рассыпающая двусмысленные комментарии… Двусмысленные, двусмысленные… Какие, к чёрту, два смысла? Тут есть только один! Коварный изменник!

      Марина заперлась в своей комнате, продолжая заливаться слезами и понимая, как глупо она себя ведёт. Несчастье уже свершилось, она оказалась перед состоявшимся фактом. Его надо было уничтожить, свести на нет, разрушить этот гнусный блуд. И для этого надо было что-то делать, не сидеть сложа руки, не оплакивать то, чему слезами уже не поможешь. Она куда-то рвалась, разум настырно твердил: «Что-то делать, что-то делать!» Что-то делать, но что? Может, сначала разобраться в ситуации? Но она и без того предельно ясна, и перед глазами всё та же гадость, всё грязнящая, путающая, затмевающая сознание.

      Марина пригладила волосы и ухватилась за первое, что удалось выдернуть из сумятицы мыслей. Можно позвонить Филиппу и безразличным тоном осведомиться, как ему понравилась Лилия Андреевна, что осталось у него в голове из славной библии и как сочетается божье слово с развратом. Нет, надо ещё более колко. И удаются же всё время Светке ехидные реплики, она просто нашпигована ими! А, добавить, как, на его взгляд, двадцать два года сочетаются с сорока. Но неизвестно, пришёл ли он, что может ответить. Может, она сама неправильно себя повела? Надо было наплевать на свои принципы и пойти на то, что он предлагал. Ну да, это подходит этой мерзкой старушенции: опытная, небось, и потерять Филиппа ей не жалко: так, приключение на пару дней. А что будет, согласись она на это, с ней самой? Ведь всё возможно: беременность, нежелание брать на себя ответственность, охлаждение… И ловко же устраиваются другие! Наверное, завтра придёт на работу и даже не смутится — наоборот, будет оживлена и весела. Стоп! А вдруг ничего и не было? Просто ужин? Или даже Филипп ушёл раньше, сидит дома и подучил мать отвечать так, чтобы Марина специально разволновалась, а потом оказалась посговорчивей? Вообще-то плохо верится… Я позвоню и спрошу, а ты ответь прямо. И тут Марину обдало ледяным потом. А, если всё было, свидание было, постель была, всё состоялось, будет ли Филипп с ней, Мариной, встречаться, да и как ей самой себя вести: сделать вид, что не придаёт этому значения, или гордо отказаться? Голова шла кругом, ничего не решалось, и жалко было терять Филиппа, и унижаться не хотелось.


      В дверь постучали.

      — Марина, ты что запираешься? Иди, там уже «До 16 и старше» показывают.

      — Не хочу, голова болит, я вообще скоро лягу, — ответила девушка, стараясь, чтобы интонации голоса вышли недовольными и жалобными, но никак не страдальческими.

      Она действительно легла рано, так ни в чём и не разобравшись, ничего не решив, но среди ночи очнулась и удивлённо оглянулась вокруг. Слабое свечение фосфора, нанесённого на часовую стрелку, показывало двойку на циферблате; в душе разливалась какая-то пустота, и это было успокоение. Успокоение, вытекающее из непонимания: Марина даже не могла уяснить, спала ли она до этого на самом деле или просто забылась. Первые секунды прошли мирно, но что-то чёрное вползало в сознание — неотвратимо, как стрелка, и остро, как её кончик; Марина готова была отбежать от этого, ничего не желая знать, но чёрное навалилось, перевесило, и она вспомнила всё, едва не застонав, как от мучительной зубной боли. Прошедший день ясно обрисовался в уме: предательство Филиппа, отношения с ним, которые неминуемо станут другими (да и последуют ли они?), возможные насмешки и от той, и от другой, и от третьего. Марина снова скривилась, вздохнула и, как была, в рубашке и на босу ногу отправилась на кухню, встряхивая головой, словно пытаясь избавиться от настырных «измена», «что делать?», «что будет?», опять затеявших свою адскую пляску.

      «Сейчас, сейчас, — думала она. — Сейчас я налью чашку чаю, сделаю бутерброд с сыром, и всё решится, всё определится. Конечно, можно завтра не выйти на работу, но это хлопотно: бегай потом по поликлиникам, покупай больничный, а в результате ничего не изменится. Филипп останется, Лилия останется, Марина вернётся, и над ней опять повиснет „что делать?“ Кроме того, не выйти на работу — всё равно что расписаться в своём поражении, признать его и по-страусиному глупо спрятаться на пару дней. Можно вообще с работы уйти, но кто и куда её возьмёт — без образования, умеющую только печатать на машинке? И ведь уйти — значит расстаться с Филиппом навсегда. — Марина поёжилась, и тут её осенило: — Что я мучусь? Что произошло? Ничего. Что делать? Ничего. Что будет? Ничего. С чего я взяла, что я должна что-то делать, как будто мне пас дали и обязали развить продолжение? Филипп всё это начал — Филипп пусть и соображает. Из-за чего я страдаю? Лилия не королева красоты и не единственный свет в окошке. Разве у него до этого никого не было? Конечно, было, и не одна, и не две, конечно, будет, и не две, а десять. Не она первая, не она последняя. Конечно, мне абсолютно незачем зацикливаться — только показывать, что это для меня важно, что я ревную. Принять равнодушно, как рядовой эпизод, и учиться у Светы ехидным подковыркам. Я посмеюсь, когда всё это выветрится, когда он её бросит. Достоинство и гордость — самой себе, безразличие и презрительная снисходительность — всем остальным. Вот так. А теперь — спать. Ты ещё будешь просить у меня прощения».


      Встав утром в среду и перебрав вчерашние события, Марина приятно удивилась тому, что воспринимает их не так трагически, как прошлым вечером. За косметику она даже принялась в приподнятом настроении. «В самом деле, что случилось? Ровным счётом ничего. Вот я сижу перед зеркалом — такая же, как и месяц назад, прежняя, хорошая, скромная, приличная, молодая, красивая. Я не подурнела, не постарела, мне всё те же девятнадцать. Кто сказал, что любовь — это всё, что парни — это всё, пусть и очень красивые? Разве я не прожила без Филиппа свои девятнадцать лет, разве я чувствовала себя без него обездоленной, несчастной, убогой? — Марина пудрилась даже с наслаждением, привычные действия и возвращали её в недавнее спокойное прошлое, и избавляли от переживаний настоящего, и вразумляли на будущее. — Всё было в порядке, — продолжала думать она. — Были и другие, и встречи, и знакомства, и никто из них не был для меня единственным, драгоценнейшим, без которого жизни не помыслить. И сейчас мне совсем неплохо, и замуж я в обозримом будущем не собиралась. Подумаешь, кто-то сорвался — велика важность! Белый свет клином на Филиппе не сошёлся! Да, очень красивый, ну и что? А откуда я знаю, хороший ли и вообще тот ли, который нужен? Ведь я его по существу не знаю, а то, что знаю, говорит, что не хороший и не тот».

      Марина не уговаривала себя и не врала себе, может быть, только чуть-чуть шла на компромисс со сложившимся положением. В ней словно автоматически включилась какая-то защита, уберегающая психику от сильных продолжительных переживаний, и благословенны натуры, оснащённые такими предохранительными пробками! Девушка припоминала всё хорошее, бывшее в жизни: дни рождения, праздники, подарки, концерты, встречи, окончание школы, первую зарплату, удачно связанное потрясающе красивое платье и дефицит, который с превеликим трудом добывался из-под полы через целый лабиринт знакомых и толкучек, но зато и радовал же в конце, став собственностью!

      Гармония в себе часто превращает хмурый рассвет в бодрящее утро, ожесточённую толкотню в транспорте в оживлённую суетню и, вообще, расцвечивает всё снаружи. Так и Марина, выйдя из дому, с умиротворённой полуулыбкой прислушивалась к тишине в душе и к шуму на ожившей улице. «Чуточку настороженности, никаких пытливых взглядов, расспросов с пристрастием. Слишком весёлая болтливость без умолку тоже не нужна: её наверняка сочтут показной. И все мои неприятности отправлены на свалку, — подытожила она уже в вагоне метро. — Ну и шикарный плащ у этой дамочки! Какой обалденный воротник! Надо запомнить эту лёгкую сборку посередине. Кстати, и этой мадам, и тысячам, и миллионам других Филипп сугубо фиолетов. Они без него не умрут. Как и я. И точка».

      Марина всё-таки не была полностью уверена, что её сердце не дрогнет, когда она войдёт и увидит Филиппа или уже расположится, а он прибудет пару минут спустя, и решила в тот же миг, когда предатель обнаружится, отвлечься на какую-нибудь мелочь — хоть воображаемых слонов пересчитывать. Она придала своему лицу рассеянно-мечтательное выражение и почти что пропела при входе:

      — Добрый день!

      На сей раз Марина пришла последней. Все были в сборе, Света, вопреки обычаю, помалкивала. Несмотря на то, что Марина оглядела Филиппа лишь краешком глаза, перемену в его облике заметила сразу: парень был похож на кота, вдоволь наевшегося хозяйской сметаны, сохраняя после этого невозмутимый вид, и абсолютно не тревожащегося из-за того, что попользовался чужим добром. Лилия была тиха, покойна, гладка и выхоленна, как всегда. Ей не в чем было себя упрекнуть: в решающий момент она успела сказать Филиппу то, что хотела: каждый волен поступать как вздумается; никто ни в чём ни себя, ни другого не ограничивает, ни на себя, ни на другого никаких обязательств не накладывает и тянет этот союз ровно столько, сколько захочет. Лилия действительно не желала держать Филиппа привязанным к своей юбке на долгие годы, она была убеждена и в том, что это не будет для неё ощутимо важно, и в том, что любая страсть к любой красоте не живёт вечно, а во время своего существования всегда идёт по ниспадающей. Кроме того, она не знала, уедет ли через пару месяцев в столицу или благополучно добредёт до пенсии в родном Благине, и ей была неприятна мысль о том, что в трезвый расчёт могут вкрасться соображения совсем иного порядка; мысль о том, что розовый мальчик может спровоцировать её на глупости, повлиять на её волю и свободу её изъявления, ей также не льстила. Она охлаждала свой рассудок, но тело и душа хранили ощущения вчерашнего вечера; сознавать этот контраст было забавно, и Лилия молча любовалась причудливыми гранями своей сути.

      Как ни странно, Света, обычно оживлённая и оживляющая всех и вся, на этот раз молчала и выглядела, случись кому-нибудь посмотреть на неё повнимательней, унылою. «Странно», сказали мы, а между тем ничего странного в её грусти не было: если Филипп, хоть и редко, но встречался с Мариной, если его вид красноречивей, чем какие бы то ни было фразы, говорил о том, чем он вчера занимался с Лилией, то Света оставалась невостребованной абсолютно и автоматически присоединялась к пенсионного возраста Лидии Васильевне. Была бы она тех же почтенных лет, не хотела бы она, как вечно озабоченная бытовыми тяготами старая женщина, взять от жизни причитавшиеся ей по молодости и желанию утехи — всё было бы терпимо, но её вот так, ни о чём не спросив, не уделив ей ни малейшего внимания, просто списали, сложили и отправили в архив! Одна хотя бы изредка красовалась рядом с Филиппом, успехи другой оказались ещё более конкретными, и только Свете не досталось ничего. В первый раз в своей жизни она старалась стушеваться, не бросаться в глаза, быть незаметнее: ей всё мнилось, что стоит лишь подать голос, что к ней стоит лишь обратиться с пустяковым вопросом — в общем, хоть как-то, мимоходом, упомянуть её имя — и во весь рост встанет, унижая и позоря её, совершенная собственная ненадобность. Но всё было тихо: Марина всё так же невозмутимо, как и пришла, печатала, Филипп отрывался от бумаг чаще, но только для того, чтобы лишний раз обласкать взглядом формы Лилии Андреевны, а сама Лилия монотонно выстукивала на калькуляторе очередные бухгалтерские изыскания. Свету чуточку отпустило, но передышка оказалась недолгой. Ещё одна игла больно уколола и без того пострадавшее нынче самолюбие: она была не нужна настолько, что в даже всегда приятном деле унизить, пристыдить, указать на невостребованность никто никакого удовольствия не находил и посему ни злословием, ни прочими подковырками не занимался. Это явное безразличие рождало в душе злобу, ревность, обиду, желание отомстить, а эти злоба, ревность, обида, желание отомстить, в свою очередь, призывали к действию, стремились к самоумножению, чтобы обрушиться и на другие головы, причинить боль, замарать, испоганить. Света исподтишка окинула взглядом кабинет и четыре головы, уткнутые в столы, она ещё смутно представляла, что можно, что нужно, что должно было сделать, чтоб преуспеть, поставить всех на место, лицом к лицу с собственной грязью.

      «Что знаю я? — спрашивала себя Света. — Что знаю я о них? Справа от меня сидит Лидия Васильевна, погрязшая в бытовых проблемах, которые вместе с её возрастом начисто вымели из её головы понятия о себе, как о женщине, ощущение себя женщиной. Она давно превратила себя в старуху — вернее, обстоятельства незаметно перемололи когда-то, возможно, и привлекательную женщину в эту невыразительную приставку для обслуживания своих родных. Она вечно думает о том, когда у невестки начнётся очередной курс лечения, удастся ли купить ботинки внуку из аванса или придётся ждать получки, как будет сын жить на свою микроскопическую зарплату, когда матери не станет, сколько в конце года выпишут за долголетие. Из круга этих мыслей она не выходит. А слева сидит благополучная и обеспеченная Лилия. Она умеет устраивать свою жизнь: поднялась к нам в кабинет и расположилась на самом удобном месте, как и всегда, как и везде. Есть у Лидии Васильевны причины ненавидеть Лилию? — нет, а недолюбливать? — ого-го! Есть, и великое множество. За дорогие заграничные прикиды, за мужа, приезжающего за ней на машине, за то, что обеспечила детей кооперативными квартирами, как только успели подрасти. И, конечно, за то, что следит за собой, молодо выглядит, несмотря на свои сорок. Ведь Лидия понимает, что по возрасту Лилию скорее следовало отнести к своему поколению, а вышло наоборот. Бесспорно, пройдёт год-два — и её фигура неминуемо сползёт к далёким от эталона нормам, но Лилия кокетлива, умна, хитра и ловка — сумеет скрасить ухудшения и продержится на плаву ещё долго. Всё ей нипочём: отбила у малолетки-Маринки сероглазого красавчика и считает, что правильно сделала. Могла ли Лидия Васильевна об этом хотя бы просто помыслить? Естественно, нет, и поэтому должна относиться с высот своей высоконравственности, которую в её годы при её проблемах не стоит никаких усилий держать на должном уровне, с большим предубеждением к проказам прыткой Лилии.

      Итак, вывод №1: Лидия Васильевна Лилию изрядно недолюбливает. А обратное? Как Лилия относится к Лидии Васильевне? Со снисхождением? С высокомерием? С жалостью? Нет, ничего подобного я не замечала. Лилия никогда ни перед кем не выставлялась, не позировала, не охала сочувственно. Она вообще страсть как ленива, и эта страсть делает бесстрастными все остальные чувства. Вероятно, и вчера в постели она Филиппу…»

      И тут Свету понесло: она забыла «вчера в постели» Лилии и начала представлять, что бы сама делала «вчера в постели» с Филиппом. Вот он, сидит у противоположной стены, длинные ресницы прикрывают глаза. Что в них останется от вчерашнего дня, от Лилии, от Марины, будет ли продолжение, есть ли любовь или её подобие?

      «Ладно. Помечтала — и хватит. Давай дальше. Определим отношение Лилии к Лидии Васильевне как примерно равнодушное и перейдём к Марине. Девятнадцать лет, хорошенькая, тиха, скромна. Девятнадцать лет и хорошенькая — значит, амбициозная. До вчерашнего дня. Если достоинства пострадали, пусть и незаслуженно, возникают сомнения в их ценности и, как максимум, сомнения в надобности существования этих достоинств вообще. Решится ли она вступить в борьбу за сердце Филиппа, используя крайние меры? С одной стороны, она молода и думает, что ей ещё можно ждать, что Лилия, возможно, переедет или просто надоест Филиппу. С другой стороны, пока этого не произошло, факты будут надсмехаться над ней, открыто хохоча перед её смазливой мордочкой, а терпеть это она не захочет. Отсюда вытекает то, что Марина Лилию ненавидит, эта ненависть предметная, конкретная, не такая, как неприятие Лидии Васильевны, — она и должна проявиться вещественно, активно, взывая к действиям. Каким? Что Марина может сделать? Не будет же она Лилии на стул кнопки подкладывать или сыпать в чай отраву для крыс! А, она дождётся, когда из Москвы возвратится Александр, и елейным голоском поведает ему по телефону о подвигах второй половины, для доказательства сославшись на отсутствие библии. К чему это приведёт? В лучшем (для Марины) случае муж разукрасит жену синяками и, долго не раздумывая, заберёт её с собой в столицу. А если Лилия не врёт, и супруги действительно безразличны к похождениям друг друга? Тогда Лилия узнает про сплетни и догадается, что автор — Марина, на ближайшее время здесь останется и будет Марине вредить как может. Не Марина Лилии, а Лилия — Марине. Какой кол, какой клин она может вбить между Мариной и Филиппом, чтобы даже в случае своего переезда у оставшихся между собой ничего не вышло? Об этом гадать уже трудно. Можно предположить, что Лилия убедит Филиппа, что он создан для лучшей доли, нежели тривиальная женитьба на хорошенькой, но скромной Марине, за плечами которой нет не только миллионов, но и стандартного высшего образования; если Лилия верит в привороты и отвороты и знает людей, которые с успехом этим занимаются, то не преминет прибегнуть к их услугам и сможет трансформировать свою злую волю в реальное колдовство: завязка, привязка, как их там, ну, и так далее. Если, если… Всё это можно рассматривать чисто теоретически, из всех возможных реальной станет только одна линия. А, может, две? А, может, придумается третья? А, собственно, зачем я напрягаю голову? Как это Лилия сама говорила? „Нам предлагают роман — отчего не просмотреть?“ Да, только потом сама зачиталась, то есть засмотрелась и из пассивной зрительницы перешла в участницы. Интересно, она с самого начала это в уме держала или лишь недавно подумала-подумала, да и решила сыграть свою роль? Ну и пусть рассыпают свои чувства, охи, ахи, вздохи, а я останусь в стороне и, появись желание, полюбопытствую. Так, что у нас получилось? Самая напряжённая связка — Лилия — Марина; Лидия Васильевна первую недолюбливает, второй чуть-чуть симпатизирует, но тоже с оговоркой: Маринка-то молода, без проблем, без бытовых заморочек, даже без работы голодной всё равно не останется, одни шашни на уме — это Лидия Васильевна, конечно, не одобряет, хотя и может не принять во внимание, учитывая младые годы. Марина же к ней самой — ну, немного теплей, чем Лилия: с сострадательным, но быстро выветривающимся и чисто платоническим участием.

      Вот. Теперь остаётся последнее и главное. Вот оно сидит напротив, сероокое чудо красоты, вокруг которого кипят страсти двух воздыхательниц. Прикинулся паинькой, потупил глазки, что-то там считает, тычет в калькулятор пальчик. Интересно, он вчера с таким же невинным видом орудовал другим предметом? Но никто не узнает: свет, конечно, был выключен, когда совершенно другое тыкалось в совершенно другое… другое. Втыкалось, а не тыкалось. То есть пронзало… Я совсем запуталась. До чего же красив, подлец!»

      И Света, забыв недавнее страстное желание стать незаметною, не удержалась, громко хмыкнула, весело встряхнула головой и заразительно расхохоталась. Филипп наконец поднял удивлённые глаза от бумаг:

      — Ты чего это? Против обыкновения, такая тихая с утра была…

      — Навёрстываю упущенное. Это ты меня рассмешил: так усердно трудился — просто тихоня, пай-мальчик, мистер Невинность, Целомудрие и сборище всех прочих добродетелей.

      «Когда пробуешь думать, то всё в тебе приходит в равновесие и печали быстро рассеиваются. Отметим на будущее — пригодится. В самом деле, чего ради я считала себя униженной и пыталась скрыться от всего мира вообще и обитателей этой конторы в частности? Кто из них лучше меня, чем лучше? Никто, ничем, нечем».

      — А в действительности это просто личина, сквозь которую явно проглядывают лень, лицемерие, корысть, распущенность и сборище всех прочих пороков, — ты это подразумевала?

      «Скорее всего, она к чему-то подбирается — недаром так тиха была. В кого она метит? Как мне уберечь Лилю от этих выпадов, или они достанутся Марине? Но виноват-то везде я!»

      Минувший вечер приятно удивил Филиппа. Он боялся увидеть перезрелые формы, увядающие прелести, неповоротливость, неуклюжие подстраивания в первых объятиях, напряжённость постоянного заискивания в желании больше понравиться, но все его страхи были посрамлены, как и собственные опасения в чём-то сплоховать. Лиля умело вела и ещё более умело была сдержанно-страстной, обеспечивая будущие встречи предполагаемым интересом к возможности более пикантных изысканий. На «когда же снова?», чаемое услышать и прозвучавшее, она ответила размыто-неопределённо, но уже без задней мысли о пользе подогрева, ибо не знала времени возвращения Александра и того, с какими известиями он вернётся. Филипп пребывал в том состоянии, когда бо;льшая часть дороги ещё не пройдена и сулит много заманчивого впереди, недомолвки лишь разжигали юное воображение; ноги не устали и пружинили, готовясь к новому прыжку; голова была опущена, чтобы глаза не выдавали таящихся в них радужных ожиданий, — здесь и ошиблась Света, приняв временное затишье за специально напущенное подобие скромности.

      — Я просто хотела вызвать тебя на разговор и узнать, как много полезного или приятного тебе вчера удалось почерпнуть из библии.

      — В твоих интонациях и предложениях так явно проскальзывает второй смысл, что и мне придётся им вооружиться. Библия прелестна, начиная от сотворения мира и кончая эротикой.

      — И ты так зачитался, что посередине сотворения мира, между днём и ночью тебе пришло в голову перевести эротику в секс. Это очень романтично: свет переходит в тьму, дух — в плоть, эротика — в секс.

      — Право, сейчас я вспомню, что когда-то умела краснеть, — подчёркнуто равнодушно произнесла Лиля, не отрывая головы от бумаг. — Однако надо вывести Филиппа из-под обстрела. Света, переключись на Марину, пока мы будем курить.

      — Точно! Мы сегодня жутко запоздали с первым перекуром, — оживился Филипп, вставая из-за стола и считая нужным полуобнять Лилию Андреевну ещё до выхода в коридор.

      — Чудны нынче откровения Иоанна Златоуста, — в ленивом, слегка развязном тоне Лилии явно сквозило не только признание за Филиппом права на эту фамильярность, но и собственное право совершенно её не ценить и даже немного осуждать, считая явным заскоком.

      Света решила довести свои думы до логического завершения позже, потому что не хотела упускать возможность позлословить и подколоть Марину в отсутствие главных виновников — вернее, прямых причин этих подкалываний:

      — Что скажешь, подружка? Твой красавец уже прилюдно с другой обнимается. Завтра они вместо «здрасьте» будут обмениваться страстными поцелуями.

      Марина равнодушно пожала плечами.

      — Ну и пусть обмениваются.

      — Как «и пусть»? И ты будешь на это спокойно смотреть? Разве Филипп не считается твоим официальным парнем?

      — А кто его посвятил в этот сан? — в словах Марины прозвучало столько высокомерия, что Свете показалось: девушка даже немного выросла, сидя за столом. — Если я и пошла на пару встреч, то это вовсе не значит, что на трёх-четырёх часах я буду строить прекрасные замки и далеко идущие прожекты. Да, красив и даже очень. Согласна, но красота быстро приедается. Неизвестно, что с ней станет через несколько лет… если ещё раньше не произойдёт несчастный случай: или машина переедет, или подарят по голове кирпичом, когда кошелёк в подворотне будут отнимать… Красота — только один и не вечный плюс, а остальное? Ни работы, ни трудолюбия, ни желания что-то изменить. Ни машины, ни квартиры. Какой из него муж со ста двадцатью рэ в месяц? Сам в коммуналке живёт, прилично одеться не может себе позволить — как же он жену будет вытягивать? На булочку с маслом я сама заработаю. В общем, — Марина поднялась и подошла к закипавшему чайнику, — мизерные возможности под ногами, большие амбиции в голове, а посередине… шашни где обломится. Не удивлюсь, если узнаю, что Лиля вовсе не первая старушенция, с которой он был. Странно только, что ни одну не смог раскрутить хотя бы на приличный прикид.

      — Какой ужас! Какая жестокость! Ты и в лицо ему это скажешь?

      — Почему бы нет? Можно, конечно, провести дополнительное обследование, чтобы не сразу его огорчать, но я и сейчас на девяносто пять процентов уверена, что диагноз безнадёжен.

      — Кошмар! Я считала подковырки своей прерогативой, но такой чудовищный разнос, да ещё от тебя… Мне стало даже жалко нашего красавца: не виноват же он в том, что беден…

      — Виноват! Это женщине может быть трудно устраиваться, а здоровый парень с руками и ногами на месте должен задействовать голову и найти хорошую работу.

      — Если бы он сделал это раньше, ты бы его не встретила. Если он сделает это через неделю, месяц и так далее, то уйдёт отсюда, и твои страстные речи, хоть и реализованные посторонним лицом, всё же окажутся напрасными: не перед кем будет их толкать.

      — А я не собираю аудиторию и не снабжаю кого-либо руководством к действию — просто излагаю свои взгляды. С чего бы это мне заботиться о чужом процветании?

      Марина, довольно бодро начавшая с презрения к изменнику, чувствовала, что с каждым новым попрёком силы оставляют её, особенно после того, как Света упомянула про возможность ухода Филиппа. То, с чем она, казнящная, боялась остаться: расставание, уход — было безапелляционно выведено Светой, словно вывешено на доске объявлений для всеобщего обозрения как данность, как факт. Чем больше укоров она бросала, чем большую несправедливость ощущала в своих словах, тем зримее, тем милее вставали в памяти часы свиданий, тем дороже становился образ Филиппа, тем больнее сжималось сердце при мысли о вероятности разлуки. Раздражённая Марина позволила себе выпустить пар — злость улетучилась, и в основе её чувств выкристаллизовалась любовь, которая отнюдь не была небрежно закопана в землю и похоронена равнодушной хозяйкой без погребального камня. Любовь заявляла о своих правах на девятнадцатилетнее сердце, сметая утреннее оживление забытья, язвительные выпады, потребность наказать за неверность хотя бы словом, — Марина устало, выдохшись бросила последний вопрос, желая только десятиминутной передышки, но тут же дёрнулась, словно ошпаренная: она испугалась, что всё, ею сказанное, как бы ставит крест на её с Филиппом отношениях в будущем. Она вспомнила всё, что заявляла: что не любит, что только присматривалась, что осталась недовольна осмотром, что забраковала — и как же теперь ей?.. Пусть Филипп этого не слышал, но Светка-то может ему об этом поведать, да ещё так подаст, что… Господи, помилуй! Что же делать?

      — Я не предполагала, что Филипп так быстро перейдёт у тебя в разряд чужих. Между ними всё пропало… Впрочем, это твоё дело. А что скажет старшее крыло?

      — Что младшее должно перестать болтать и старшему чай налить, да покрепче: что-то с утра голова тяжёлая.

      — Если это от давления, то чай предпочтительно послабее.

      — Это от высокого слабее, а при низком, наоборот, крепкий рекомендуют.

      — Хорошо, будем считать, что у вас низкое. Вот, возьмите. Но, возвращаясь к тому, что случилось, — как вы на это смотрите? Филипп ещё больше потерял в вашем мнении? — вам ведь он никогда особенно не нравился…

      — Распущенность — и ничего больше, — заворчала Лидия Васильевна. — Оба хороши: одному вместо работы только бы погулять, а другая при живом муже с молокососом связалась и радуется.

      — Ну и что? — холодно возразила Света. — Почему человек должен отказываться от удовольствий, если он может себе их позволить? Если у меня есть деньги на булочку с маслом и пачку чая, глупо грызть сухарики и запивать их водой. Если Лиля может купить себе дорогие вещи, незачем ходить в сером ширпотребе. Если ей удалось заинтересовать красивого парня, нет никакой нужды ронять по вечерам слёзы в тарелку и ждать мужа.

      — А когда он вернётся…

      — А когда он вернётся, вовсе не факт, что тогда всё откроется. И из того, что даже если всё откроется, совсем не следуют жуткие сцены и драмы: как Лиля не будет горевать, если в Москве Саша кого-нибудь и уложит в постель, так и Саша, памятуя о своём поведении, закроет глаза на шалости второй половины.

      То, что Света собиралась додумать позднее, как-то само собой и быстро сложилось у неё в голове в стройное целое. «Все хороши, все пекутся о собственных интересах, смотрят друг на друга волком и связываются между собой только тогда, когда их это устраивает, да и то на время; только зависть и неприязнь стабильны, особенно у тех, которым уже ничего не светит, причём под эту неприязнь всегда стараются подвести порицание, моральные нормы — в общем, сделать её уместной и праведной. Пусть изощряются, пусть цапаются друг с другом, ссорятся, а я буду смотреть, как они впустую тратят время. Они меня будут развлекать в перерывах между теми делами, которые я должна осуществить. Заоблачные высоты мне не нужны, как и занебесные красавчики. Я должна найти нормального мужчину: без претензий, без особых внешних данных, но с парой умелых рук. Беспокойное время тем и хорошо, что наряду с волнениями поставляет и новые возможности. Надо всё разнюхать, разузнать, засунуть будущего мужа на хорошую работу, обеспечивающую и его, и меня. Скопится немного лишних денег — я подправлю у пластического хирурга линию бровей, а после и вовсе заживу припеваючи в своё удовольствие, и будет просто здорово, если всё это образуется ещё до того, когда Марина закончит вздыхать по Филиппу, до того, когда Лидия Васильевна уйдёт на пенсию, до того, когда сам Филипп спорхнёт на более выгодное место, и до того, когда Лиля постареет. Будут знать, как заниматься глупостями и на меня внимания не обращать».

Часть I. Глава 7  ОЦЕНКА УМОВ. СОВЕТЫ ПОДРУГИ

      Даже страшная боль, укутываемая часами, днями и неделями, ранит всё терпимее: к ней привыкаешь, её удары разят глуше, принуждённые прорываться через всё более увеличивающуюся толщу времени, — что же говорить о всплеске эмоций, поднятом легкомыслием Филиппа и Лилии? К концу недели круги на воде улеглись, и она вновь текла, как обычно, покойно и тихо. Света критически оценила умолкший рокот Лидии Васильевны, которая поворчала-поворчала, посмотрела неодобрительно на проделки молодости, но углубилась не в строгие разборы, а в ведомости и в собственные семейные проблемы. Она ей не союзница — это ясно. Да и, честно говоря, много ли смысла и пользы в этих смешных коалициях для мелких амбиций? «Да что это я? Гробить время на триумвираты, чтобы тебя боялась Лиля и остерегался Филипп, чтобы слыть грозой непогрешимой ранее репутации, которой вовсе не нужна собственная безупречность? Смешно, особенно после того, как ещё позавчера пришла к выводу, что больше проку будет, если буду раздумывать об устройстве своей жизни, а не о мелочном вредительстве чужой». — И Света, оставив снаружи колкости, не стоившие ей ни малейшего труда, в глубинах своих мыслей начала планировать необходимую ей дорогу к месту под солнцем.



      Если Лидия Васильевна осталась в своём стабильном состоянии, если Света что-то приобрела, хотя бы в чисто умозрительном аспекте, то Марина быстро сдавала свои позиции — чем дальше, тем стремительнее. Сперва речь шла о её гордости — и она убеждала себя, что Филипп ей не нужен, что её единственное возможное отношение к нему — ледяное равнодушие, но дивный блеск чарующих очей смёл наспех выстроенные бастионы. Момент был неблагоприятен для Марины и удачен для Филиппа. Если в пословице «пришла беда — отворяй ворота» заменить беду менее категоричным антонимом, то можно было сказать, что Филипп попал в светлую полосу. Для него старались и копили, о нём заботились дома; его ценили, ублажали, кормили и не требовали никаких обязательств у Лилии; даже в работе, первоначально несносной, нашлось немало неоспоримых преимуществ: если в школе, переходя из класса в класс, Филипп сталкивался с постоянно растущим количеством уроков и горой домашних заданий, за которыми частенько засиживался далеко за полночь, если в институте, несмотря на громоздкость сложенных с семинарами чертежей, отданное им время было гораздо меньше послешкольных обязанностей и серьёзно выкладываться приходилось только дважды в год — в пору зачётов с последующими сессиями, то, выходя в шесть из конторы, он точно знал, что вечер свободен, и проводил его обычно с удовольствием, с тем же удовольствием думая о том, что при плавном переходе от школы к пенсии человек становится должен окружающему миру и самому себе всё меньше и меньше. В кабинете топили тепло и не было никаких сомнений в том, что никто посреди зимы не затеет строительство грузового лифта и не выломает для этого здоровенный сектор стены, из-за чего в прошлом году в храме науки пришлось два месяца коченеть на лекциях; уикенд принадлежал безделью безраздельно, а два дня, сложенные с пятничным вечером и ночью понедельника, превращались в изрядную передышку от трудовых будней.
 
      Итак, в данное время и на ближайшее будущее Филипп был спокоен, пристроен и благополучен. Он недоумённо пожимал плечами в ответ на советы Лилии не злить Марину, так как не хотел утруждать свою голову гипотетическими раскладами того, что может сулить ему потакание платонической страсти девушки; её безразличие, причину и искренность которого так легко было разгадать, тоже занимало его мало, в отличие от библии, к чтению которой он привязался, как и к обсуждению с Лилией возможностей того или иного толкования узнанного.

      «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей» — Марина, устав от показного равнодушия, сбросила маску и стала ждать от Филиппа: сперва — просьб о прощении, после — извинений и оправданий и в конце — хотя бы их видимости. Не получив ни того, ни другого, ни третьего, она стала оправдывать Филиппа сама: «Да, ведь он же взрослый парень. Да, это омерзительно, но им всем это нужно. Если бы я была согласна, всё было бы по-другому. Я сама виновата», — и желала теперь только одного: назначения свидания, хотя смутно сознавала, что вряд ли эта столь вожделённая встреча что-то определит и решит — скорее сформирует поток вопросов, на которые не будет ясных ответов. Да почему «сформирует» — они и так уже перед нею, звенят и норовят укусить, как ненасытные комары. Поставит ли Филипп вопрос об «этом», если они встретятся? Ну, она согласится, конечно, неохотно, но кто сказал ей о том, что её согласие явится прямой дорогой в ЗАГС, кем и с какой стати это обещано? А куда в этом случае денется Лилия? Захочет ли она просто уступить дорогу, отойти в сторону, сдать это сероокое завоевание без боя? Поди угадай! Вот она — сидит, стукает на калькуляторе и прекрасно себя чувствует. Вспоминает с удовольствием и намечает с алчностью. Библиоведка несчастная! А если Филиппу сейчас «это» вообще не нужно? Тоже ведь сидит спокойно и довольно! Все они гады, это ясно, но что тогда ей, Марине, остаётся? Пойти навстречу первой, предложить всё самой, но с условием, чтобы Лиля навсегда исчезла из жизни Филиппа? Ну, он пообещает, а где гарантия, что выполнит? А мало ли вьётся вокруг него таких же, влюблённых и готовых на всё? Каковы, откуда, с какими возможностями и амбициями, что он сам об этом думает, как на это смотрит, снисходит ли иногда великодушно с высот своей красоты?

      У Марины опускались и руки, и голова. Она клала первое на клавиатуру и склоняла второе, из чего Филипп должен был понять, что Марину интересует в данный момент только работа, но Филипп не понимал и поверх склонённой головы смотрел на Лилю полумлеющим взором, в котором читалось ожидание очередной порции нехитрых вечерних радостей. В ответ на один прекрасный взор Лиля скорчила гримаску и повела головой в сторону Марины. «Ну что же ты?» как бы спрашивала она у Филиппа. Тот возвёл очи к потолку, лицо его скисло. «Только из-за твоей настойчивости»  сквозило в его позе, и Филипп тихим безразличным голосом поинтересовался у Марины, свободна ли она этим вечером. Девушка вмиг оживилась и раскраснелась как рак: вот оно, наконец-то мерзкая Лилька повержена! — и, к лёгкому недоумению Филиппа, без кокетства и колких всплесков ответила утвердительно. Она не знала, что несёт ей это свидание, но не удержалась и бросила ликующий взгляд на соперницу справа. Та откинулась на стуле, на лице играла загадочная улыбка. В последнее время Лилию, как девственницу в раннюю весну, томили смутные желания, ожидание каких-то перемен. Она выжала из сложившихся обстоятельств максимум возможного, но ей уже мало было того, что имелось в наличии. Филипп был прекрасен; часы, отданные ему, были восхитительны; всё это ей не приелось и не наскучило, не исчерпало себя до дна, но и не сулило ни новых эмоций, ни новых авантюр, а Лилии нужны были крутые зигзаги судьбы и свежие впечатления. Не те, которые достигаются сексом, деньгами, властью, пронырливостью, а тот роман, о котором она говорила Свете, когда Филипп в первый раз предложил Марине прогуляться, роман, в котором она и теперь предпочла бы остаться сторонней наблюдательницей или статисткой, но никак не активной участницей, в котором Марина уже не просматривалась бы или, на худой конец, изредка являлась бы бледной тенью (ведь это была заслуга Лилии — положение вещей, предположенное, построенное и обустроенное ею!). Лиля не хотела расстаться с Филиппом сегодня, сейчас, в сию минуту, но частенько магическое слово «Москва» вставало за его образом; она знала свою изменчивость и поэтому не предполагала постоянства в других, считала парня удачно подвернувшейся находкой, клюнувшей на бабу с временно свободной хатой и всегда вкусным обедом (секс-то и сам был из того же материального ряда!), а голодных беспринципных шалопаев со смазливой физиономией, подобных Филиппу, по земле бродило немало. Лилия вспоминала тщетные попытки разжечь в себе страсть или любовь к мальчику — все они потерпели поражение. Влюблённость, озарившая её холодным октябрьским вечером, была очарованием, вожделением, азартом, но не таила в себе ни намёка на стойкость чувства; свободная от мужской памяти тела, женщина получила в ответ то, что Филипп привязался к ней более, чем ей было нужно, более, чем она хотела. Вступивший в игру поначалу рассудочно, практически, он почти что влюбился по-настоящему; Лилия с удовольствием поставила галочку рядом с приобретением, столь же приятным, сколь и бесполезным: это был успех, успех неожиданный, идущий в зачёт, не тяготящий, но и не занимающий нимало. Лилия не была бездушной, чёрствой, холодной — просто в ощущениях уже пожившей женщины уходящая молодость провоцировала её на мысль о преходящести всего мирского, на склонность к платоническому, на успокоенность и умиротворение, на отход в сторону, не исключающий, впрочем, периодически громкого хлопанья дверьми, отход на более выгодную для обзора сложившейся панорамы сторону, подразумевающий возможность подыгрывания нравящемуся объекту. Стоит заметить между прочим, что, несмотря на достаточно высокую духовную организацию и в тоже время благодаря ей (вдумайтесь-ка в парадокс!), Лилия, сравнивая себя с другими, нередко испытывала ребяческую горделивую радость, сознавая, что природа щедро одарила её этой самой организацией, отказав в ней другим.

      Итак, Лилия, обольщающаяся, но не влюбляющаяся, заигрывающаяся, но не безумствующая, едва ли не с сожалением взирала на суетящуюся Марину и за каждым поворотом, с каждым новым днём ждала — неизвестно чего; незнание этого самого «чего» лишь подогревало её энтузиазм. Таинственное «нечто», обойдённое и не учтённое Светой, привыкшей отталкиваться только от того, что она видела, что её окружало, бродило где-то поблизости, могло ворваться в дверь, свалиться на голову, повстречаться на дороге. Оно звалось божьим произволом, для неисповедимых путей которого предусмотрительная Лилия всегда оставляла в своей душе и своей жизни свободное пространство. Она не ставила свечу в окне, как многие делают это на рождество: божий промысел спокойно ориентируется и без неё. Что она предполагала? Что участники действия могут измениться? Что может измениться их число? Она знала, что, подобно тому, как одна костяшка домино, качнувшись, роняет далее тысячи других и в итоге сдвигает с места здоровую махину, пускает стрелу, зажигает фейерверк, так и граммовая гирька, брошенная на весы, может смешать всё, кардинально изменить ситуацию и выдать пасьянс, поражающий и хитроумной интригой, и количеством возможностей ходов и дальнейших комбинаций, из которых к правильному решению приводят лишь две-три, если не одна. Лилия гадала и с восторгом сознавала, что расположение всё-таки выйдет иным, отличающимся от её собственного, так как зависит только от бога. Она ждала завязки той авантюры, которая ввергнет милого её сердцу Филиппа в омут страстей, море ощущений, столкновение честолюбий, амбиций, эмоций, денег. Ей претила статика и нравились романы. Загадочная улыбка перешла в лёгкий смех. Филипп, отговоривший своё с Мариной и чувствующий себя отбывшим одну повинность и чуть ли не идущим в кабалу к другой (назначение встречи и само свидание), вопросительно посмотрел на Лилию.

      — Пришло в голову, что иногда и в сорок лет можно с интересом перечитать «Графиню де Монсоро», — пояснила она.

      — Вы серьёзно?

      — Абсолютно. Ещё не совратилась, но не сегодня-завтра примусь.

      — Грандиозно! Меня чертовски интересуют причины. Потолкуем за сигаретой?

      — Почему бы нет?

      — У меня сегодня «Мальборо». — Филипп покрутил красно-белой пачкой. — Угощаю.

      — Вот и отлично. Покайфую на халяву. На выход!

      Марина ошарашенно посмотрела на хлопнувшую дверь. Победоносная улыбка слетела с лица: она была уверена, что, назначив свидание, Филипп как-то изменит своё поведение и станет гораздо суше и сдержанней с Лилией. Правда, курили они постоянно… И до, и после…



      …Свидание выдалось ледяным. У Марины не хватило духу выводить Филиппа на чистую воду. Как всегда, для этого появилось множество причин: глупо было жертвовать драгоценными минутами на уличения, когда противная сторона может замкнуться, попросту отшутиться или привести веские обоснования своему поведению; перейти опасную грань Марина всё ещё не была готова («потом, потом, я подумаю об этом потом»); кроме того, девушка считала, что умалчивание, некритика, безразличие должны тронуть Филиппа своим холодом, невниманием, показать ему мелочность и суету удовлетворённых желаний, унизить Филиппа с Лилией и их шашни и возвысить Марину — чистую, пристойную, не кидающуюся сломя голову в омут разврата; эта тактика уже принесла ей успех, она дождалась, получила вожделённую встречу — с чего же ей меняться, препираться, базарить? Решено: сегодня она ничего не скажет, главное — что отношения восстановились, а уж потом… Только что он сам молчит, ни на что не намекает, ничего не добивается? Лишь полтора часа прошло, а они уже у её дома. Вот этот равнодушный поцелуй в кончик носа — единственное, что осталось от его нежности? Нет, так дальше жить нельзя: надо на что-то решиться и сказать об этом. Завтра же.

      Войдя в прихожую, Марина бросилась к телефону в чём была.

      — Кать, ты дома? Здорово. Слушай, у меня к тебе суперважное дело. Ты сейчас свободна? Вот и прекрасно, через минуту забегу. — И, сбросив сумку, не обратив внимания на о чём-то осведомляющуюся мать, Марина поспешила в соседний подъезд.

      В отличие от подружки, родители одарили Катерину не старшим, а младшим братом и поместили в двухкомнатную квартиру. Сперва она горько сетовала на несправедливость судьбы, наградившей её карими глазами отца и снабдившей брата мамиными голубыми. Потом, уяснив, что при половине комнаты в скромной двушке и не хватающих звёзд с неба родителях прелести брака в ближайшем будущем ей не светят, Катерина поступила в политех, где мальчишек водилось значительно больше, чем в педагогическом, тратила свою молодость на тихие развлечения и слыла в доме девицей свободолюбивой, слегка распущенной, но в целом пристойной. Именно такая девушка и нужна была сейчас Марине — та, что посоветует с высоты своего опыта и практичности, как надо себя вести, на что рассчитывать и что делать, если результат расчёта Марину устроит, чтобы этот самый расчёт  оказался правильным.

      Момент выдался благоприятным: Вовка смылся в кино, предки смотрели телевизор, Катя затащила Марину в свободную комнату, усадила на тахту, сама уселась на диване напротив, изрекла «начали!» и навострила уши. Марина стала излагать свои печали.

      — Так, понятно. А теперь слушай. — Катя удобно устроилась на диване, обнажив крупные колени, собрала белокурые волосы в конский хвост и принялась просвещать временно заблудшую: — Во-первых, ничего страшного не случилось. Правильно сделала, что промолчала и не заикнулась об этой вашей… жрице любви: и базарно, и глупо, и никчемно, и прав на это ты пока не имеешь. Во-вторых, в её наличии тоже нет ничего страшного. Даже выгоднее, что ты её знаешь, вместе работаешь и можешь каждый день за нею наблюдать. Ей сорок лет, она замужем, прилично обеспечена, собирается переезжать — всё это за тебя. Умная баба?

      — Даже слишком.

      — Снова хорошо. С мужем разводиться, чтобы заарканить твоего красавчика, не будет: себе дороже, раз муж полностью содержит. Значит, эпизод. От силы на пару месяцев. И прекрасно, что появилась именно она — занятая, временная, рассудительная, у тебя на виду. Не будь её — ты бы мучилась гораздо больше, потому что не знала бы, кто, где, сколько, как серьёзно, а это обязательно бы было: не девственник же он, не голодный шестиклассник-недоучка. Это нормально, это естественно, это конечно — не бери в голову, наплюй и выбрось. Далее, в-третьих, ты совершенно напрасно не отказываешься от своих пуританских взглядов. Хотя бы потому, что пропускаешь кучу удовольствий. И, потом, девственность не капитал, который лежит в банке и приносит проценты. Сейчас ею можно только удивить, но не захомутать, а, отказавшись от неё, ты получишь огромное количество возможностей и свободу. Крути голову и всё, что ниже, — Филиппу, второму, третьему, десятому, обзаведись богатым любовником, раз молода и красива…

      — Тьфу, он мне не нужен.

      — Ныне, а в перспективе не помешает. Время сейчас неспокойное, цены растут, никакого смысла считать себя честной и горбатиться за двести рэ до пенсии в сто.

      — У меня пока что ниже пенсии.

      — Тем более. Но это так, на будущее. В настоящем моменте я вижу две дороги. Первая — затаскиваешь Филиппа на какую-нибудь вечеринку, доводишь до состояния лёгкого дурмана, укладываешь в постель, а через две недели заявляешь, что ждёшь ребёнка.

      — А если не буду ждать?

      — Тогда, когда он на тебе женится, придёшь как-нибудь в слезах, скажешь, что упала на улице и произошёл выкидыш.

      — А если не женится?

      — Женится, после того, как намекнёшь, что в случае упрямства будет иметь дело с твоими братом и отцом, и не исключено даже, что и с их товарищами.

      — Ну, у тебя и резоны!

      — Против лома нет приёма. Путь №2 — находишь квалифицированную ворожею, покупаешь у неё что-то в пакетике или бутылочке, насыпаешь или наливаешь Филиппу в чай, и через пять минут он готов: ЗАГС, любовь до гроба и никаких взглядов по сторонам.

      — Хм, интересно… А сама что не попробовала?

      — Пока ещё не нашла достойную кандидатуру, — усмехнулась Катя. — А если серьёзно, у этого плана есть одно слабое место… нет, два… даже три.

      — А именно?

      — Трудно найти настоящую профессионалку. И тут, и там рассказывают всякие чудеса про одну, другую, третью, а, как доходит до дела, это всё либо куда-то испаряется, либо оборачивается пустой болтовнёй для легковерных дурочек. Кроме того, всё настоящее и действенное должно стоить очень дорого.

      — Сколько?

      — Не знаю. Сто, двести, пятьсот, может даже тысячу.

      — Ну и ну!

      — А гарантии, сама понимаешь, никакой, так что очень опасно. И последнее: когда ломаешь предначертания свыше насильно, пытаешься взять от судьбы больше, чем суждено, это всегда может аукнуться. Выскочишь замуж за своего Филиппа, а через полгода обнаружится, что у него рак в неоперабельной стадии, или, ещё хуже, на тебя саму свалится какая-нибудь хроническая болезнь. Ну, и так далее. В общем, большая гадость расплатой за незаслуженное счастье.

      — А почему незаслуженное, если я люблю?

      — Потому что желания даны человеку главным образом для того, чтобы они не исполнялись.

      — Это несправедливо.

      — А противоположное невозможно. Представь, все захотят повыскакивать замуж за красавчиков. Где ты найдёшь такое количество перлов? Все захотят стать миллионерами. Где ты найдёшь такое количество денег?

      — Напечатаем.

      — Так на следующий день буханка хлеба будет стоить тысячу рублей: кто же с миллионом в кармане будет хлеб печь? Превратится твой миллион в три десятки — и прощай, всеобщее благоденствие! Есть ещё третье — фрагментарно встречаться с Филиппом и ждать, что из этого получится. Только дождаться можно немногого, можно вообще ничего.

      — А сама что посоветуешь?

      — По мне, так лучше первое. Всё равно с девственностью надо прощаться. Будешь сидеть до тридцати-сорока лет и гордиться своим целомудрием? Никто тебе за это памятник не поставит. А мужика легче привязать, если с ним спишь. Даже если ни к чему не приведёт, получишь массу удовольствия.

      — А если залечу?

      — Есть противоядие. Аборт сейчас делают вакуумным отсосом — безболезненно, безопасно, но до этого доводить нет нужды. Отсчитай первые шесть-семь дней после менструации и семь-восемь до следующей. В общем, первая неделя после и последняя до безопасны. Для полной гарантии можешь принимать какие-нибудь таблетки — антеовин и тому подобное. Только они циклические, сразу после месячных в течение трёх-четырёх недель. Решишься — рассчитай, чтоб было безопасно, и действуй!

      — Ой, не знаю. Может, и решусь. Ты мне пару бутербродов не сварганишь? — а то я страсть как есть хочу.

      — Сейчас, если Вовка всю колбасу не умял. Выше голову, живём один раз!


      «Она права — десять, сто, тысячу раз! — думала Марина через полчаса, раздеваясь в прихожей. — К чёрту дремучие предрассудки и свою непогрешимость! Надо только намекнуть поизящнее при следующей же встрече. Нет, и это не понадобится: весёлая компашка — и там всё решится. Как раз праздники на носу. Да здравствует Великая Октябрьская!»


      На следующий день на работу Марина пришла оживлённой и улыбающейся; к её великой радости, Лилия, напротив, сидела с задумчиво-кислым лицом.

      — Что это вы так грустны? Великие печали наползли? — поинтересовалась Марина.

      — Нет, не великие печали, а великие перемены, и пока ещё не наползли, а только встали на горизонте. Муж из Москвы вернулся и выложил сверхсекретную информацию. По дружбе со всеми поделюсь. Кооперация неуклонно сползает в натуральный капитализм, из чего следует, что рано или поздно наше драгоценное СМУ перейдёт в частные руки.

      — А что следует из вашего следствия?

      — Что всё наше барахло вместе с нами в итоге ликвидируют. Оставят трёх-четырёх человек из всего штата, чтобы те делом занимались, а не этой дребеденью. В отличие от социализма, капитализм деньги на ветер пускать не будет.

      — И это правильно? Я тут тридцать лет… — приготовилась охать Лидия Васильевна.

      — Правильно. Все эти раздутые штаты, и не только у нас, а по всем конторам и институтам давно пора разогнать.

      — Я тут тридцать лет… — набрав в лёгкие побольше воздуху, продолжила было Лидия Васильевна, но Света, пристально глядя на Марину, невежливо её оборвала:

      — Если Филиппа как молодого специалиста первого отправят в отставку, мы все будем чертовски скучать. Марина уволится по собственному желанию — вся в слезах и растерзанных чувствах, Лилия Андреевна уедет в Москву, Лидия Васильевна уйдёт на пенсию, я выйду замуж, и наша милая компания благополучно развалится. Смерть и запустение… — в голосе Светы зазвучали наигранные гробовые интонации, но Лилия Андреевна не пожелала дослушивать страшилки:

      — Именно Филиппа как молодого специалиста оставят: молод, энергичен, высшее образование, интересные идеи. Что же касается меня, то отъезд в Москву пока… немного откладывается. Я без сожаления расстанусь с этой никчемной бухгалтерией и стану внештатным сотрудником: буду поставлять новоявленному владельцу жирных клиентов. Только ты зря впала в такой ажиотаж: с нашей бюрократией мы тут спокойно сможем прозябать ещё года два-три.

      Лицо Марины окаменело, словно гроза расставания уже загрохотала над её головой и заглушила радость по случаю долгожданного возвращения мужа соперницы; лицо Филиппа известия омрачили в несколько ином плане, но и он смотрел на Лилю с печалью, томностью и растерянностью во взоре. Не углубляясь в туманные перспективы родного СМУ, он вытащил Лилю на перекур.

      — Что же теперь делать?

      — Да то же самое. Ты хотел спросить «где»?

      — Угу.

      — Не волнуйся. Есть у меня одна старая знакомая, которая сдаёт нуждающимся парочкам квартиру на несколько часов.

      — А как с ней связаться?

      — Я давно с ней не встречалась, но её телефон где-то должен быть. Надо покопаться в записной книжке.

      — А насколько велик её интерес?

      — Это не твоя забота, раз я предложила.

      — Нет, я так не играю.

      — Да без проблем, не грузись. Она мне кое-чем обязана, так что раза два туда можно залететь бесплатно. Кроме того, и у меня можно, только днём. Захватим час до перерыва и час после, когда сиятельное начальство на объект уберётся.

      — Значит, сегодня? Его сейчас нет.

      — Сегодня не пойдёт: муженёк дома, подводит итоги. Что-то эта Москва по последним сводкам меня не особо прельщает.

      — Ну и правильно. Обосновывайтесь здесь, раз всё знакомо, и ты никуда не исчезнешь. — Филипп ласково трепал чёрные волны Лилиных волос.

      — Пока не исчезаю. Расскажи лучше, каким выдалось вчерашнее свидание.

      — Да никаким: больше походило на официальный протокол.

      — Тогда Марина сияет, не упиваясь прошлым, а рассчитывая на будущее. Видимо, на что-то решилась. Держись на дистанции и настороженно, до постели не доводи.

      — Ещё чего не хватало!.. после тебя-то…

      — Ой-ой! Вот подхалимаж!

      — И ни чуточки.

Часть II. А ВОТ И ВТОРОЙ ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ. Глава 1. ПОЯВЛЯЕТСЯ И РАСКРЫВАЕТ ШИРОКИЕ ГОРИЗОНТЫ

      После Лилиных сообщений в кабинете воцарилась напряжённая атмосфера. Воздух был словно насыщен электричеством, в нём витали и надежды, и опасения, и туманные дали, и, мнилось всем, ещё ясные ближайшие дни. Не велась только обычная болтовня: Света умолкла, Лилия что-то прикидывала в уме, Филипп оценивал вновь сложившиеся условия, даже воркотня Лидии Васильевны выражалась короткими фразами. Поэтому громкий стук в дверь директора прозвучал отчётливо и был услышан всеми.

      — Кто это по душу Николая Капитоновича так невежливо в его дверь ломится? — спросила Лилия.

      — Очередной подвальный арендатор, — высказала предположение Света. — Исходя из ваших новостей, надо осведомиться у него о свободных вакансиях.

      Второй стук, как и первый, не возымел никакого результата, в третий раз постучались в дверь к женщинам.

      — Забегай! — весело скомандовала Света.

      Дверь отворилась, стучавший вошёл, на ходу разворачиваясь за своим взглядом, обегавшим столы, начиная с Лидии Васильевны. До Филиппа он не добрался, поскольку остановился на Марине.

      — Добрый день! Вы не подскажете, где скрывается ваше начальство?

      Марина растерялась; незнакомец был так красив, что ей поневоле вспомнилось триумфальное появление Филиппа месячной давности. Как всегда, помощь подоспела от Лилии:

      — Начальство на объекте и, судя по тому, что ушло недавно, вернётся не скоро.

      — А вы, собственно, по какому вопросу? — пророкотала Лидия Васильевна.

      — По строительному, — ухмыльнулся красавчик и, не изъявив дальнейшего желания беседовать с дамой, в сторону которой лишь чуть повёл глазами, перевёл взгляд на Лилю. Лёгкая тень краткого раздумья проскользнула по челу и оформилась в очередной вопрос: — А вы не укажете мне самую светлую голову вашей компании?

      На стол Лилии легла увесистая шоколадка в блестящей обёртке.

      — Для этого вам придётся развернуться к двери и обратить ваши глаза на обладателя столь же совершенных достоинств за вашей спиной. Филипп, двадцать два года, высшее образование, талантливые курсовые и дипломный. Ловите момент, так как в нашей серости он долго прозябать не собирается.

      Филипп, с удивлением смотревший на Лилю во время её представления, успел уловить её многозначительный взгляд, поднял глаза на обернувшегося к нему парня и понял восхищённые и растерянные взоры женщин: красота незнакомца не уступала его собственной и являла совсем другой тип совершенства. Филипп был сдержан и в целом замкнут — парень порывист и открыт; над ним не довлело, как над Филиппом, не распространялось на окружающих чувство собственного превосходства — а было ясно, что он его сознавал, но не считал нужным тратить время на самолюбование, на утверждение себя в центр вселенной. Однако тем, чем можно было гордиться и отличаться, юноша был одарён в избытке: нежный овал лица так же ласково обрамляли тёмно-каштановые локоны; на белоснежной коже под высокими чёрными бровями тепло и живо сияли синие глаза, опушённые чёрными длинными ресницами; это была та красота, которая приковывает и закабаляет женщину с первого взгляда, и цвет её говорил о раннем возрасте — возрасте, примерно относимом к годам Филиппа. Парень был высок, строен, худощав и одет с иголочки: на кроссовки, украшенные адидасовской символикой, спускались новомодные джинсы, лейблы и заклёпки которых были прикрыты джемпером из ламы. Поверх была надета кожаная вишнёвая куртка — предмет страстных вожделений матери Филиппа, мечтающей справить сыну нечто подобное и уложиться с этим до Нового года. Незнакомец знал толк в одежде и, как и со своей красотой, не носился с нею, не стоял истуканом, не сдувал воображаемые пылинки, а выступал просто и естественно, без всякого чванства, как в давно привычном. Он посмотрел на Филиппа — что-то дрогнуло в лице, быстрее молнии сверкнуло и погасло в синих глазах, неопределённый жест замер в самом начале, словно он спохватился и пришёл в себя. Тряхнув головой, он растянул на губах только что узнанное имя:

      — Филипп… а можно тебя на минутку оторвать от работы?

      — Конечно, можно, — продолжила своё посредничество Лиля. — Государство не обеднеет. Филипп, давай на выход и убеди чудное виденье, что шоколадки мы уважаем и впредь приносить их не возбраняется.

      — Только в обмен на ваш дивный взгляд. — Парню снова пришлось повернуться.

      — По рукам! — И Лиля подняла свою.

      — О;кей! — согласился юноша, выражая ответным взмахом прощание со всеми, после чего скрылся в коридоре вслед за Филиппом, уже ушедшим навстречу судьбе.

      Молчание в кабинете воцарилось на пару секунд и разразилось тройным стоном:

      — До чего красив!..

      Первой опомнилась Света:

      — Что, Лилия Андреевна, вы уже опробовали себя в новом амплуа? — говорили же что-то о мелких комиссиях…

      — Аа… да… сводничество с возможным предпринимательством в эпоху загнивающего социализма… — Лиля с удовольствием прижала шоколадную плитку к своей груди и продолжила: — Дело не в этом. Одна совершенная красота и другая совершенная красота. Это не две красоты — это завязка потрясающей интриги. Вот оно! Жаль, что Филипп не гей.

      — При чём тут это? — Марина даже враждебно пожала плечами, не без зависти смотря на шоколад, голос её прозвучал отчуждённо и неприязненно.

      — Как это «при чём»? При том! Они сотворены друг для друга: даже фигурами и ростом схожи, а какое сочетание!.. Смуглый и белокожий, пепел и каштан, тёмно-серые и синие глаза… Вот это гамма, вот это насыщенность!

      — Не спорю, неплохо, — отозвалась Света. — Но ведь с другой стороны прилагаются ревность, сожаление, утраченные иллюзии…

      Лилия уклонилась от обстрела, перебросив ревность с сожалением и Бальзаком на соседний стол:

      — Марина! Неужели ты не уступишь дорогу?

      — А вы? — вызывающе бросила та.

      — Я? — картинно удивилась Лилия. — Я просто погулять вышла. Кроме того, по-моему, парень деловой: авось и утащит Филиппа на приличную работу. Вернётся наше солнышко — устроим допрос с пристрастием.

      — Кстати, одолженная минута давно прошла, — констатировала Света.

      — Тем лучше: значит, разговор содержательный.

      На душе у Марины заскребли кошки: уже согласившись в мыслях, но ещё не получив Филиппа, она снова должна была защищать его, отстаивать для себя; на него вечно кто-то покушался, его пытались перехватить, увести, и это удавалось, а Марина-то любила его больше всех! Несмотря на красоту незнакомца, девушка испытывала к нему неприязнь, недоверие — ту предубеждённость, которая часто возникает интуитивно и нередко оправдывается впоследствии. Обратимся же к разговору Филиппа с незнакомцем: ведь на его содержательность так рассчитывала Лилия!


      Филипп встретил парня настороженно: хотя тот ни на что не претендовал, по-видимому, не собирался у них работать и, следовательно, блистать, покорять, очаровывать, быть в центре внимания, мысль о конкуренции, так легко приходящая и такая важная в раннем возрасте, о конкуренции, в которой он, Филипп, может быть посрамлён, овладела им сразу. Пришелец был новым, свежим впечатлением; по красоте они были равны, но в грации, живости и порывистости жестов Филипп, частенько мрачноватый и скучноватый, заметно проигрывал; парень был прекрасно одет, что не только являлось существенным дополнением к и без того выдающейся внешности, но и навевало мечты о каком-то блестящем мире, далёком от постылой суеты мелочных расчётов, — мире, откуда он спустился ненадолго. С какой целью? По прихоти? Необходимости? Это тоже было неизвестно, завораживало, рождало тайну, которую хотелось разгадать, которая тоже влекла, как и всё неведомое. Манера общения, свобода держаться, изящно поданный сувенир говорили о том, что парень успешен и состоятелен — более содержателен, чем Филипп. Всё это было против Филиппа, выставляло его в невыгодном свете: теперь женщинам, среди которых он царил, которых считал безусловно своими, было с кем его сравнивать, и это сравнение было не в пользу Филиппа; выходил он из кабинета с неохотой, поддавшись только настоянию Лилии, и мрачно представлял, какая буря восторгов, стонов и страстных вздохов поднимется скоро в женском царстве. Бесспорно, по его возвращении на нём отыграются (благо есть за что) и Марина, и Света… да и Лиля что-то неуместно оживлена… А всё-таки он для чего-то понадобился этому фрукту. Интересно, для чего? Вот он вышел, прикрыл дверь, разворачивается, разливает синие озёра…

      — Ну, будем знакомы. Меня Марио зовут. — И Марио протянул для рукопожатия красивую кисть с тонкими пальцами.

      Филипп решил вести себя с парнем сдержанно, с достоинством и не без высокомерия: этим, казалось, он компенсирует скромность своего наряда, невыгодно опускающую его перед шикарным прикидом залётного, но первая же фраза Марио вывела его из наигранного состояния невозмутимости пополам с равнодушием и заставила удивлённо вскинуть брови:

      — Итальянец? — спросил он, пожимая руку.

      — Наполовину. Кстати, сейчас в Италии это имя не особенно популярно… Но это лирика, а дело вот в чём. — Марио тряхнул головой. — Я заместитель председателя жилищно-строительного кооператива, мы строим малоэтажный квартал на пустыре за Моховой — тридцать домов. Кооператив сформирован недавно, техникой мы пока не обеспечены — за её арендой я и ломился в дверь к вашему начальству и слава богу, что неудачно.

      Филипп удивился вторично:

      — Почему же неудача тебя радует?

      — Потому что ваш директор определённо содрал бы с меня втридорога. У меня тоже высшее образование, экономическое обоснование к диплому мы составляли, но этот плывущий график с разделением на хозрасчётные потоки кого угодно может запутать. Цены всё время растут, он ещё за аврал может накинуть, сверхурочные, амортизацию и всё такое… Так вот, если ты меня сориентируешь в смысле действительных цен за дневную аренду, не будет нужды переплачивать зря из-за элементарной неосведомлённости. Или, по крайней мере, наклюнется возможность поторговаться, отталкиваясь от реальных расценок, если руководство прижимисто, алчно и себе на уме.

      — А почему ты уверен, что эта аренда реальна? Техника в основном на стройках, как-никак, с грехом пополам, но что-то возводится, перебрасывать её тоже хлопотно, и потом, ты выбьешь из графика госзаказ.

      — Он давно выбился из сроков не то что на месяцы — на годы. У меня на этот счёт другие соображения… Мы ведём строительство поэтапно: сначала тридцать фундаментов, потом стены, потом крыши. Требовать с заказчика цену за весь дом сразу не годится: во-первых, не каждый это осилит, во-вторых, в любой момент цены на материалы и работу могут повыситься — и клиенты ничего не получат, и подрядчик прогорит. Эта поэтапность в договорах оговорена. Так что всё разом — до кранов и асфальтоукладчиков — меня не интересует. Конкретно — фундаменты, ещё конкретнее — для них котлованы, то есть экскаваторы. Впереди праздники, с выходными выйдет четыре дня — за это время можно уложиться. Площадь относительно невелика, так что в темпе и с закладкой, и с заливкой управимся.

      — Вряд ли, на пару дней, скорее, задержитесь, но это упрощает дело.

      — Так снабдишь информацией? Разумеется, не бесплатно. — И в доказательство Марио легонько похлопал по карману своей распрекрасной куртки.

      В глазах Филиппа вспыхнули радостные огоньки, которые он тут же притушил: нечего показывать этому блестящему мальчику своё оживление в надежде на пару десяток, но помимо своей воли Филипп уже начал прикидывать, куда их можно будет пристроить.

      — Ладно, давай листок бумаги и ручку, хотя… если квадратура не является промышленной тайной вашего заведения, можно точно рассчитать чего, куда и сколько.

      — Отлично. Спустимся? — у меня в тачке вся документация.

      — Идёт, заодно и узнаем, где именно наше начальство сейчас обретается. Если не хочешь время терять, сразу можешь проехаться. Кстати, насколько мне известно, в данное время наше СМУ фундаментами нигде не занимается, так что не верь нашему директору, если охать, вздыхать и жаловаться на нехватку техники начнёт: ещё тот фрукт…

      — Понял, учтём. — Они уже спустились к выходу, Марио открыл дверцу вишнёвой «шестёрки»: — Ну, заваливай! — и, устроившись впереди с Филиппом, полез за дипломатом, лежащим на заднем сиденье.

      — Ты цвет машины под куртку выбираешь или наоборот?

      — Нее, — усмехнулся Марио. — Тачка отцова, но сейчас практически полностью в моём распоряжении. Пахан — председатель, мозговой центр и главный утрясчик по всем земельным вопросам, а по остальным делам мотаюсь в основном я.

      — Аа… А ты тоже архитектурный заканчивал? Меня в этом году выпустили, но я тебя не помню.

      — И тоже, и в этом, только я в Ленинграде учился. Мать сначала концерт устроила, но мы её убедили, что так лучше: ведь отец — завкафедрой строительных материалов, лекции в нашем ВУЗе читает. Левитин Валерий Вениаминович — ты, наверное, встречал…

      Брови Филиппа снова удивлённо взметнулись вверх:

      — Естественно, и он читал, и я сдавал именно ему, но при чём тут кооператив?

      — При том, что в наше мерзкое время с нашей мерзкой оплатой труда вся профессура скоро в трубу вылетит и приземлится на рынке огурцами торговать, а в худшем случае — старьём на барахолке. Вот и пришлось от теории перейти к практике. Да, а меня отправили в белые ночи, чтобы здесь по блату не тащили и я не только во время сессий в институте появлялся, но и на лекциях сидел, чем-то голову набивая. Ну, и уровень там немного повыше. Ладно, это к делу не относится. Держи, смотри наше хозяйство.

      Марио развернул чертёж, Филипп кинул первый взгляд в правый нижний угол, отыскивая масштаб, а после посмотрел и весь план.

      — Здорово, целая колония. Название придумали?

      — Ну, во всяком случае, не «Новые Выселки», — рассмеялся Марио. — Сопрём что-нибудь с карты Италии: Римини там, Анкона, Феррара. Присобачим для красоты. Анкона за Моховой — чертовски интригует.

      — Звучит как пропуск в рай. А грунт?

      — Вот примечания.

      — Ага. Ну, поехали. — И Филипп погрузился в вычисления.

      — Ты что, все цифры наизусть помнишь?

      — Ну да: я же с ними почти месяц вожусь. Заодно можно и человеко-часы посчитать, чтобы рабочие через пень колоду не валили, ссылаясь на новизну предприятия.

      — Точно, отлынивать все любят. А ты по планированию специализировался? У вас и на двери написано «Плановый отдел».

      — Нет, весь профиль. Жилищное и городское строительство. Меня сюда как молодого специалиста распределили. Сам не думал, что так неудачно загреметь придётся. Рассчитывал, что какая-то конкретная работа будет, а посадили за никому не нужные бумажки.

      — Может, это только испытательный срок…

      — Как раз до пенсии, если не свихнусь. Была бы польза — можно было бы понять, а какой смысл составлять дурацкие отчёты и сметы, если деньги и без того давно разворованы? Одно радует: рано или поздно наше родное СМУ гробанётся вместе с этим плановым отделом или перейдёт в частные руки. Авось, новый владелец и подберёт на отделочные работы.

      — Отделочные?

      — Ну да, я их люблю. У меня и курсовые, и диплом по ним.

      Марио так резко дёрнулся и тряхнул головой, что Филипп снова, и снова с удивлением, поднял на него глаза.

      — Типовые или эксклюзив?

      — Как же, типовые, — гордо нахохлился Филипп. — Я один раз гостиницу проектировал, мрамора туда нагрохал и лестницы с египетскую пирамиду — в общем, половину Эрмитажа. Правда, жутко дорого получилось. А в индивидуальной застройке спальню совмещал с гардеробной и санузлом. Даже подписывать не хотели наши ретрограды: всё пеняли, что от проекта отдаёт антисоветской роскошью. Еле удалось убедить, что при постоянно растущем благосостоянии народа в нишу из мужской и женской частей гардероба вполне может влезть кровать. Правда, я ещё и панели по стенам пустил с рисунком, повторяющим узор паркета на полу, — так это всё-таки убрали, так в черновиках дома и пылится.

      — А панели высокие?

      — Можно и сорокасантиметровый бордюрчик, если окантовку обоев воспроизвести в гипсе на потолке в том же размере. Ну, скажем, два больших фрагмента под две люстры, если площадь помещения достаточна. Можно под метр, чтобы за линию оконных проёмов не вылезали. А можно и во всю стену устроить неглубокие стенные шкафы — и вместительность большая из-за того, что вся площадь стены задействована, и с мебелью не надо возиться.

      — Слушай! — Марио смотрел на Филиппа с восторгом, сияя синими глазами. — Да мне тебя сам бог послал! Дело вот в чём: фундамент, стены, крышу, окна, двери мы обеспечиваем всем. Дальше идёт разнобой в зависимости от возможностей заказчика. Если у него голова варит и руки работают, он принимает объект в таком сыром виде и сам доводит до ума. Ну, своего рода экономкласс — процентов тридцать под это подпадает. Дальше идёт более обеспеченная прослойка, но без особых претензий — этим нужна стандартная отделка: обои, дикт, побелка, отечественная сантехника. А в последней трети собрался контингент поважнее: пара академиков, один кэгэбэшник, один эмвэдэшник и кучка самого разнообразного ворья: завсклады, цеховики и откровенные бандюги. Естественно, сейчас все они приличные кооператоры. Благонамеренные, законопослушные, чинные, солидные, успешные, симпатичные — в общем, пушистые паиньки. Эта кучка нас и занимает. Амбиций у них выше крыши, и главная — собратьям в глаза пыль пустить. Деньги для этого у них есть, а мозгов не хватает: вполне могут под финским потолком обить стены розовым шёлком и для пущей красоты разбросать по нему в изящном беспорядке чёрные бархатные бантики.

      Филипп весело заржал:

      — Неужели всё так печально?

      — Намного хуже. Завистливые жёны их друзей, которые придут на новоселье, на полном серьёзе будут интересоваться, почему они в середину каждого бантика не воткнули по бриллианту. Но, ко всеобщему благу, если нормально повести дело, до этого не дойдёт. За неделю они собирают десятки тысяч и более, тратить такое драгоценное время на отделку им невыгодно — легче и респектабельнее, что для них особенно важно, поручить оформление профессионалу. И здесь появляешься ты, излагаешь новомодные тенденции в строящихся домах Швейцарии, пересыпаешь свою речь словечками «евроремонт», «монохромность», «эксклюзив» и тому подобное, показываешь диплом и при моей предварительной рекламе берёшься за дело: узнаёшь, к чему питает слабость глава семейства, то есть главный финансовый источник, или его бабёнка, если муженёк — подкаблучник, через пару дней мы заезжаем к ним с первоначальным эскизом, получаем благословение, составляем смету, в которой ты накидываешь к стоимости материалов и работ процентов десять-пятнадцать — за авторство, индивидуальный проект и руководство последней стадией строительства.

      — А согласятся?

      — Несомненно: для них легче и выгоднее отдать даже четырёхзначную сумму тому, кто в деле разбирается, чем корпеть над этим самим и терять время, которое они привыкли тратить на солидную прибыль. Дело можно повести по-разному: тонким намёком выразить опасение по поводу их некомпетентности, прийти с парочкой зарубежных журналов — я тебя обеспечу, толкнуть умную речь, в меру пересыпанную спецтерминами, и прочее.

      — А почему ты сам за это не возьмёшься?

      — Так на мне куча других забот висит: обвязка, подвод газа, света и тэ дэ, стандартная отделка в других домах и ещё парочка своих проектов. Сарайчики, флигеля по желанию, разбивка примитивных садиков, заборы, решётки, изгороди, асфальт вокруг и между. Сделаем всё с шиком — это жульё на первых приёмах в своих резиденциях такую рекламу устроит, когда всё за себя будет говорить, — войди, смотри и восхищайся! — что двойной заказ на будущее нам будет обеспечен, а в нём закрутятся очень хорошие бабки: все миллионы скоро отмоются. Аппетиты постоянно растут, желания и возможности тоже — в следующем году их потянет на трёхэтажные виллы с теннисными кортами и готические особняки с чёрными лебедями в бассейнах. Так решай, молодой специалист! Правда, побегать и попотеть придётся, времени на девок почти не останется.

      — Дело даже не в них. Я же на этой работе с девяти до шести.

      — Этот вопрос улаживается. Сначала пойдут разъезды, трёп и прикидки, легко решаемые вечером, — тем более что транспортом мы обеспечены. Эскизы, их доводку можно делать когда угодно, как и смету составлять. С образцами стройматериалов, которыми располагают наши распрекрасные магазины и на прилавке, и под, я к тебе хоть в твой плановый отдел в любое время могу заявиться. Когда дело дойдёт до практики, заеду к тебе с утра пораньше, поедем на стройку, раздашь ценные указания, рабочие будут делать своё дело, а я отвезу тебя на работу — всего на полчаса раньше придётся встать. Контроль за тем, что сделают, — в перерыв, после работы или в начале следующего дня. Ещё остаётся пара выходных, а на крайний случай, в особо важный период, сгоняем в поликлинику и возьмём больничный на недельку. Знакомая врачиха у меня есть, и проблем с ней — нет.

      — А ставка?

      — Это уже мои расходы на благо всей компании. Я на тебя давить не хочу, конкретно с этого проекта десятки тысяч не обещаю, но в целом дело мне представляется перспективным. Ты в шесть заканчиваешь?

      — Да.

      — А телефон в вашем кабинете имеется?

      — Угу.

      — Ну и отлично. Подумай до конца рабочего дня, я позвоню тебе… скажем, в без четверти шесть. Если согласишься, заеду, свалим в какой-нибудь тихий ресторанчик, и за обедом пойдёт уже детальный разбор. Так, а это держи за свои драгоценные подсчёты.

      Марио протянул пачку двадцатипятирублёвок, Филипп обомлел:

      — Ты что? Это много…

      — Нисколечко: не забывай о том, что я на этих сведениях экономлю.

      — Всё равно. Это больше, чем моя месячная зарплата, даже кратно.

      — Значит, государство тебя недооценило. В общем, решай, надеюсь всё-таки, что положительно. Так к шести я позвоню!

      Выйдя из машины и подойдя к дверям конторы, Филипп обернулся. Марио махнул рукой на прощание, сияющая улыбка не сходила с его лица, с места он тронулся только тогда, когда Филипп скрылся в здании.

      Филипп скрылся в здании и прислонился к дверям. Приглушённо зашумел мотор, машина отъехала. Лампы дневного света плохо освещали тёмный коридор. Из АХО вышла женщина, это была Гюля, в руке она держала чайник: следовательно, направлялась в туалет набрать воды. Филипп пытался разобраться в бушующей в груди свистопляске ощущений, чувств, мыслей и эмоций. Марио казался ему видением из таинственного блестящего мира, приоткрывшегося на несколько кратких минут, но рука сжимала реальные деньги, а в голове звучали слова о звонке к шести. От опаски не без доли зависти, с которой был встречен Марио, не осталось и следа. Бесспорно, Марио прекрасный и отлично обеспеченный, но он занимается важным делом, не сидит на шее у родителей, не избалован, самостоятелен и, самое главное, умён: наконец-то Филиппа оценили по заслугам, и не только за чудные глаза, и не только на словах! Сколько тут? Раз, два, двадцать штук, пятьсот рублей, вот это да! Больше, чем он высидит за четыре месяца, и разом, и за какие-то тридцать-сорок минут! Какое счастье, что Капитоныч убрался на объект, как вовремя он убрался! Это неспроста, это специально, это знак судьбы, это… Что же это такое? Он должен ещё что-то вспомнить… Ну да! Лиля! Лиля говорила об этом: случай меня найдёт! И он нашёл! И только позвони, и я, конечно, скажу «да»! И я, конечно, скажу «да»! И я, конечно, скажу «да»!

      Филипп понёсся на второй этаж, сердце радостно билось, в голове цвели розы и лилии, деньги в кармане приятно согревали тело. В кабинете его встретили шумно.

      — Это вместо того, чтобы делом заниматься, когда до перерыва… — сердито загудела Лидия Васильевна, но Светино любопытство смыло остатки вежливости к почтенной даме и к её радениям о бумажных хлопотах:

      — А что ты так сияешь, как будто встретил не прекрасного парня, а Ким Бессинджер?

      — Тьфу, у неё фигура неубедительная и грудь силиконовая. Мне Лоллобриджида больше нравится, — вступила Лилия.

      — Да, нынче натуральное всё реже и реже встречается и всё больше и больше ценится. И всё же, по какому поводу такое свечение? — допытывалась Света. — Понятно было бы, если бы Марина сияла…

      Марина смотрела на Филиппа заинтересованно, но молчала.

      — Человек может сиять не только от радости встречи с прекрасной представительницей противоположного пола, — возразил Филипп.

      — Убедительно, но длинно и не по делу. Учти, мы от тебя не отстанем, пока до истины не докопаемся. — Лиля шутливо погрозила Филиппу пальчиком. — Итак, ТАСС сообщает…

      — ТАСС сообщает, что прекрасного незнакомца зовут Марио.

      — Итальянец? — хором удивились Света и Лиля.

      Филипп засмеялся:

      — Таким же был и мой первый вопрос. Есть такое, но всего наполовину. Он заместитель председателя строительного кооператива, сюда прибыл, чтобы договориться с нашим толстопузиком об аренде стройтехники, так как кооператив недавно организован и собственным оборудованием ещё не обеспечен. Поскольку Капитоныча обнаружено не было, Марио попросил меня ввести его в курс дела и примерных цен, мы посидели с ним в его машине… Лиля, у него такая же «шестёрка», как у тебя, только вишнёвая…

      — А, так мы братья по экипировке. Приятно, а дальше?

      — Дальше, исходя из плана застройки, который он развернул, я примерно посчитал что почём. Ему это нужно, чтобы наш шеф не объегорил и не содрал втридорога. Между делом узнали, куда наше сиятельство отбыло, и сейчас Марио поехал к будущей красе и гордости нашего города — институту офтальмологии, вернее, к его многострадальным долгостроящимся стенам, — ловить Капитоныча и конкретно договариваться с ним и с рабочими.

      — А, ещё один кооператор объявился! — завелась Лидия Васильевна. — Знаем мы этих жуликов! Разоделся в пух и прах, на машину награбил! Только и могут кровь сосать у народа!

      — А что конкретно он у вас украл? — оскорбился Филипп, надменно смерив Лидию Васильевну презрительным взглядом. — Четыре рубля за килограмм сыра или жену у сына? Так это не по его полёту.

      Кровь залила лицо Лидии Васильевны: её родню прилюдно оскорбили! Худшее заключалось в том, что слова Филиппа были не глупым оговором, далёким от действительности, а чистой правдой. Обидное сравнение, указание на её собственное скромное место в жизни — и всё это от мальчишки-выскочки, этого развратника без стыда и совести, легко объединившего себя с таким же смазливым молокососом, таким же хамом! Лидия Васильевна очень хорошо запомнила ответ Марио на свой вопрос и его ухмылку и то, что он даже не счёл нужным повернуть голову в её сторону, бросая насмешливое «по строительному». Неизвестно, что она выпалила бы, но Лилия, всегда тонко отслеживающая ситуацию, перекрыла женщине кислород, вступившись за обоих:

      — В самом деле, что вы кипятитесь? Побагровели даже… С вашим давлением до добра не доведёт. Главная ошибка революции заключалась в том, что она проводилась, чтобы не было богатых, а декабристы вышли на Сенатскую площадь, чтобы не было бедных. Их позиция была более конструктивна: и реформы были проведены, и крепостное право отменили, и Россия в ХIХ веке ого-го как территориями приросла! Конечно, не их стараниями, но и их импульс частично раскрутил положение. А официально воспеваемое всеобщее нищенство привело к тому, что и спустя семьдесят лет мы с места не сдвинулись: промышленность неэффективна, сельское хозяйство развалено, страна снова на грани… Обеспеченность легко критиковать: зависть у многих растёт как сорная трава, но по мне так лучше с неприятием к бедности относиться и стараться её изжить.

      — А если это богатство у других наворовано — отсюда и бедность. — Лидия Васильевна зло зыркнула глазами.

      — Это богатство предоставлено государством. Отец Марио заведует кафедрой в нашем институте. Я ему экзамен сдавал не более года назад. Так что, в отличие от вас, профессор Левитин — серьёзный человек. Науку вперёд толкает, население образовывает — в общем, занимается полезным делом, а не бумажки испещряет и с места на место перекладывает. И умный: знает, что финансирование образования может сократиться. Поэтому решил совместить с теорией практику и открыл кооператив.

      — Опять же: людей жильём обеспечит, — добавила Лиля.

      — Ага, и сынка пристроил! Всё равно как, лишь бы хапнуть побольше, — продолжала кипятиться Лидия Васильевна. — Ты тоже хорош — с какой стати в наши дела чужих посвящаешь? Кто тебе разрешил нормативы разглашать?

      — А мы что — оборонка за семью замками? Интересно у вас получается: наш толстозад может драть с кого угодно втридорога, пользуясь неосведомлённостью, шляться по территории и выискивать, какой угол ещё можно комиссионщикам сдать, — и это ничего, в порядке вещей. А тот, кто предлагает СМУ реальные деньги за аренду и реальный заработок рабочим, не имеет права на техинформацию? От него-то всем только польза…

      — А что ты за него глотку дерёшь? Он тебе пятёрку за старания кинул?

      — Глотку дерёте вы, а я спокойно разъясняю: не кинул, а оплатил честно отработанное. И насчёт пятёрки вы ошиблись ровно на два порядка. — Филипп достал из кармана сложенную пополам пачку и развернул её артистическим жестом, отпуская из-под большого пальца края казначейских билетов.

      — Вау, класс! — по-мальчишески заорала Лиля. — Вот это заключительный аккорд!

      — Нет — предпоследний. Он предложил мне разработку отделочных работ для серьёзного контингента дольщиков с последующим надзором за их исполнением и будет ждать ответа сегодня вечером, — Филипп сказал бы более точно «на свой звонок в 17.45», но, скользнув мимоходом по лицу Марины глазами, с удивлением заметил на нём не радостное оживление, а хмурое, мрачное, даже ожесточённое выражение. Филипп не ведал, что на уме у девушки, решив дойти до истины после, возможно, докопаться до причин вместе с Лилией, но он точно знал, что должен беречь свои надежды и своё будущее от злых помыслов. Чего-чего, а благожелательности во взгляде Марины не было и в помине, Филиппу пришло в голову, что нынешним вечером она рассчитывала на очередное свидание и, чтобы оно состоялось, может пойти на крайние меры, втихомолку перерезать провод и лишить Филиппа и звонка, и перспектив. Во всяком случае надо было перестраховаться — и Филипп бросил обтекаемое «сегодня вечером».

      — Клёво! Ты поймал фортуну за хвост! Пошли курить! — Лиля, привскочившая из-за стола, полезла в сумку за сигаретами. — Я так и знала, что за судьбой не надо гоняться — она сама к тебе придёт! И ты посмотри, как точно: если бы Марио пришёл сюда на месяц раньше, он бы тебя не застал, потому что тогда тебя здесь ещё не было, если бы он пришёл на час раньше, то тоже не встретился бы с тобой, потому что Капитошка ещё здесь ошивался. Теперь…

      Дверь кабинета захлопнулась за вышедшими Лилией и Филиппом, похоронив для оставшихся продолжение разговора.

      — Это что же такое, а? — опомнилась Лидия Васильевна после краткой паузы. — Ишь как спелись, вонючки! Один разоделся, расфрантился, предприниматель дерьмовый, грабитель с большой дороги, и второй туда же, за длинным рублём! Сопляк шкодливый, без году неделя, ни опыта, ни стажа — и туда же!

      — Что это вас на стихи потянуло? — Пользуясь тем, что Филипп вышел, Света вульгарно развалилась на стуле и оглаживала свои приятные крупные выпуклости, как бы мечтая о чём-то, а на самом деле наблюдала из-под полуопущенных ресниц за потерянным остановившимся взглядом Марины, уткнувшимся в стенку, но явно не видящим ничего.

      — Какие стихи! Это ж сколько он ему отвалил, паразит?

      — Как вы нелогичны! То «предприниматель», то «паразит»… Сказал же Филипп русским языком, что вы ошиблись на два порядка — умножьте свою пятёрку, на которую и полкило колбасы не купишь, на сто — и полу;чите пятьсот.

      — Пятьсот, а, пятьсот? Это что ж такое? Да я за эти пятьсот три месяца…

      — Ну да, вы — три месяца, Марина — пять, Филипп — за четыре заработает. Только он решил, что можно не четыре месяца сидеть, а за сорок минут управиться, и управился. Молодец, хвала ему, так и надо! А вы всё «что ж такое», «что ж такое» — извините, ну точно попугай. Чуть ли предателя из него не сделали, ой какая государственная тайна в этих расценках! Были бы посообразительней, поприветливей, не смотрели бы на парня волком, он бы вас попросил — сами бы заработали и не завидовали бы сейчас.

      — Ага, ишь какая быстрая! Как на вас смазливенькие действуют! Да я бы ему от ворот поворот…

      — И совершенно напрасно. Если у него отец в институте, то мог бы и по своим каналам узнать, но Марио практичен, решил не терять зря несколько часов.

      Лидия Васильевна выдохлась, мысль о том, что она сама могла бы заработать такую грандиозную по её понятиям сумму, уколола её горькой завистью, и она лишь тихо проворчала:

      — Все одинаковы, у всех одно на уме. Только бы взять, только бы деньги, только бы удовольствия…

      — А что плохого в том, что парень заработает? В конце концов, столько же берёт валютная проститутка, а здесь реальное дело и польза для всех, а не индивидуальные утехи. Но тебе, Марина, я удивляюсь. Тебе бы радоваться за то, что у Филиппа наметилось, а ты вместо этого мрачнее тучи…

      — Значит, он здесь не останется, если там всё сладится? — у Марины уже не было сил таиться, и она выдала то, что преследовало её в последние минуты.

      — А, вот ты о чём… Как сказать?.. Я думаю, что в ближайшее время всё же останется, но далее… сидеть здесь десятки лет, чтобы стажем наскрести на пенсию побольше, он, конечно, не будет. Но всё равно нехорошо: почему у тебя такая странная любовь? Ты дорогому человеку должна добра и успехов желать, а ты думаешь только о себе, только о том, чтобы видеть его почаще. Разве это настоящее? Смотри, он об этом догадается и не простит, будет всегда относиться с предубеждением. — Тут мысли Светы свернули в другое русло, и она, раскачиваясь на стуле, стала развивать иную тему: — Хорошо бы, если бы Филипп на эту работу нанялся. Можно было бы как-нибудь заглянуть к нему, пирожками собственного изготовления по старой дружбе угостить и заодно присмотреться, кто у него в подчинённых ошивается: авось, найдётся для меня подходящий вариант. Мне много не надо, я без претензий: и в гражданке могу, только бы был непьющий и чуточку симпатичный. Хочешь, вместе пойдём?


      На иллюстрации — Марио.

Часть II. Глава 2. РАЗГОВОР ЗА СИГАРЕТАМИ. ПРОЕКТЫ ЗА ОБЕДОМ

      Тем временем у Филиппа с Лилией происходил разговор совсем иного рода. Филипп начал с того, что сжал лицо женщины в своих руках и стал осыпать поцелуями, в которых, несмотря на их страстность, угадывалась скорее радость, но не любовь.

      — Благодаришь за сбывшееся пророчество? Ну перестань, волосы растреплешь… Скажи лучше, как вы решили с ним договориться.

      — Просто люблю, и ты удивительная! Растреплю и соберу. А решили так: он будет звонить ближе к шести, чтобы я за это время успел подумать, и я должен буду сказать ему «да» или «нет».

      — И ты, конечно, скажешь…

      — Конечно, скажу «нет». — Филипп рассмеялся. — Ну да, да, конечно, «да».

      — Телефон оставил?

      — Точно. Кстати, насчёт телефона. Я там, в кабинете, о звонке не сказал, потому что, может, просто кажется, но, по-моему, Марина смотрела на меня с какой-то враждебностью, а до этого и Марио её что-то не очень восхитил. Ещё нагрубит по телефону… Или я просто мнителен?

      — Нет, ты не мнителен, — ответила Лиля, принявшись за сигарету. — Он её восхитил и восхищал ровно до того момента, пока она не узнала, что у вас произошло.

      — Она боится, что теперь наши дохлые свидания станут ещё более редки?

      — Это первое, но главнее то, что её точит постоянный страх, как бы ты не ушёл из нашей конторки, как бы ей не потерять эту возможность тобой любоваться. Вообще, странная позиция: любоваться, то есть получать удовольствие, и ничего не давать взамен. Но есть и ещё одна причина, самая важная: ей невыгоден твой успех, ей претит твоё серьёзное дело — это всё означает обеспеченность, свободу, самостоятельность, возможность очень широкого выбора, это всё отдаляет тебя от неё. Она предпочла бы видеть тебя не то что скромным — кричаще бедным, нуждающимся, нищим, без весу, без роду без племени… Такого легче схапать, такому всегда будет что предложить, такой будет на неё молиться и, кроме того, даст ей повод порисоваться своей добротой, своим великодушием. Знавала я одну девицу, которая готова была в проститутки записаться и всю выручку милому отдавать, только бы он в столицу не уехал за деньгой… Ладно, учти, но сильно в голову не забирай. Когда Марио должен будет звонить?

      — Сказал, что в без четверти шесть.

      — Хорошо, буду курсировать возле телефона.

      — Я надеюсь, что кабель обрывать она всё же не будет.

      — Проследим на предмет порчи соцсобственности, хотя и я думаю, что до этого не дойдёт: Марина же не знает про звонок. А до этого проверю: мне всё равно подружке надо звонить. — Лиля, вспоминая что-то, морщила лоб. — А, вот что я ещё хотела… Постарайся блеснуть и своей фантазией, и своими знаниями, выложить сразу весь свой арсенал. Сперва, если кооператив новый, можно не помышлять об астрономических суммах: для начала главное — зацепиться и обеспечить продолжение, так что будь готов выложиться по-серьёзному, на все сто, а потом и крупнее денежка прибежит. Ну, а теперь неделовое. Как тебе Марио на внешность — понравился?

      — Да, красавец и прикид что надо. А что ты на этом внимание заостряешь? — я ведь могу и приревновать…

      — Абсолютно не к месту, а внимание заостряю потому, что меня поразило, как вы идеально друг другу подходите.

      — В смысле?

      — В смысле любовной парочки.

      — Ну ты даёшь! По-моему, этот смысл только в твоей голове, но не в моей и не в его.

      — Вот я и мечтаю о том, чтоб он оказался геем и тебя соблазнил.

      — Ничего не понимаю. Зачем? Я тебе надоел, ты хочешь от меня избавиться и готова использовать для этого всё, даже извращённость?

      — Да нет же! Ты пойми: две красоты — это так потрясающе, это красота в квадрате, в кубе! Только представь вас двоих вместе!

      — Представил. Гадость, и счастье, что Марио ни в чём не замечен.

      — Вот я и мечтаю, чтоб отметился, объяснился тебе в любви, растолковал всю прелесть этих отношений и вы пошли бы по жизни рука об руку…

      — Да где тут прелесть? Да где тут твой интерес?

      — Да ведь женщина всегда частично ориентирована платонически! Одна мысль о том, что вы могли бы быть вместе, вызывает у меня жгучее наслаждение!

      — А ты сама как сочетаешь это и наши отношения?

      — Очень просто. На себя я смотрю как на временное приложение. И по возрасту, и по семейному положению, и по неопределённости будущего. И по внешности мне тоже до тебя далеко (да не качай ты так негодующе головой!), но здесь я в таком абсолютном большинстве с другими, что это меня не особенно трогает. А Марио… Это настоящее, прекрасное, потрясающее, это не глупая тёлка, которая мечтает затащить тебя в постель, получить фиолетовый штамп, через год повесить тебе на шею не только себя, но и свой приплод и за это время отупеть окончательно.

      — Мне кажется, если бы Марио тебя услышал, то без всяких церемоний отобрал бы шоколадку за одну возможность таких подозрений.

      — Не подозрений, а надежд! Ты ещё глупый и ничего не понимаешь, но я тебя начну обрабатывать и убеждать в том, насколько это прекрасно. Ну, поехали обратно, я уже соскучилась по роже Лидии Васильевны.

      — Ты что, заодно решила сменить и свою ориентацию? В таком случае заявляю, что у тебя очень дурной вкус.

      Лиля весело расхохоталась:

      — Нет, смотреть на её физиономию — удовольствие совсем другого рода. Она тебя недолюбливает, была невежлива с Марио — вот пусть и кривится от зависти, что по нынешнему раскладу дорогие моему сердцу пупсики так успешны…

      Они уже поднялись на второй этаж, Филипп остановил Лилю у дверей кабинета:

      — Теперь ты не будешь против того, чтоб я вложился по квартирному вопросу в кошелёк твоей знакомой? Нет, постой, у меня идея: можно снять квартиру! И как сразу в голову не пришло!

      Лиля отрицательно покачала головой, с шумом распахнула дверь кабинета и возразила громко и категорически:

      — Ни в коем случае, и не думай тратиться на глупости! Самая дорогая женщина для тебя — твоя мать, о ней ты должен подумать в первую очередь. Скоро Новый год, вот и приготовь подарок поценней, лучше из французской парфюмерии или косметики. Ну и папе, естественно, чтоб не обиделся: а то маме — «Шапку Наполеона», а ему — бутылку шампанского. Несправедливо, надо примерно равноценное.

      Лиля остановилась у стола Марины, сняла трубку и набрала какой-то номер.

      — Алло, Валя, привет! Да, я. Ничего, и вам того же. Слушай, нужна твоя консультация. Я видела на одном красавце обалденный джемпер из ламы. Ваши там не продают что-либо подобное? И не слышали? И даже к праздникам не отоварятся? Это значит, что и в валютке не найдёшь. Только так? Ну ладно, на всякий случай имей в виду.

      Повернувшись к Свете, Лиля сокрушённо развела руками:

      — Этот джемпер из ламы — определённо привозная вещь, скорее, из северной страны, так что в обозримом будущем одному Марио суждено в нём красоваться. Ну ладно, утешимся шоколадкой.

      — Да, с мануфактурой сейчас проблемы, — согласилась Света. — Я на свою ангорку полторы зарплаты угробила. Сначала считала, что дорого, а потом оказалось, что приемлемо.

      — Само собой, цены растут. Обыкновенная ковровка к пятистам подбирается.

      — Обзавелись?

      — Нет, чересчур пёстро и при зимней сырости непрактично.

      — Лилия Андреевна, а я вас зимой представляю в светлой дублёнке. Я прав или как?

      — Точно, а кто тебе раскрыл мои секреты?

      «Рыскал по шифоньерам, чтобы время убить, пока Лилька жратву готовила», — зло подумала Марина, по-прежнему недружелюбно смотря на Филиппа.

       — У вас глаза мистически сияют в отражённом дневном свете и волосы чёрные. Контраст с одеждой и со всем, занесённым снегом, вас должен был соблазнить на светлое.

      — Прекрасно и правильно, но теперь свой вкус и свой ум ты должен сконцентрировать на ином. Кстати, — Лиля обвела всех озорным взглядом, — ставлю на голосование. Кому нравится Марио, поднять правую руку.

      В воздух взметнулись три руки.

      — Итак, большинство за. Между этим большинством и разделим после обеда шоколадку.

      — Ура, давно на неё зубы точу. — Света теперь оглаживала себя по животу. — Марина, ты просчиталась со своей враждебностью.

      — Марина, а почему тебе Марио не нравится? — тихо спросил Филипп.

      — Красивая внешность, взятая отдельно, ничего не значит, — холодно ответила Марина. — Что касается остального, то я его не знаю. Марио может быть и хорошим, и подонком.

      Филипп хорошо запомнил ответ, отнеся его и на свой счёт.

      Демократическое большинство в едином порыве недоумевающе пожало плечами.

      — Когда не знают многого, судят по тому, что известно, а это лежит на поверхности и является прекрасным. Впрочем, в твоих восхвалениях и обожании Марио не нуждается… как и остальные. — Лиля, довольная тем, что послала сигнал Филиппу, и тем, что последнее слово осталось за ней, резко перевела тему: — Так, что у нас сегодня на обед?

      Света разглагольствовала о своих надеждах, Марина по-прежнему держалась настороженно-зло, но в целом остаток рабочего дня прошёл мирно: нежные вздохи Лилии исправно заглушали поднимавшуюся было воркотню Лидии Васильевны по поводу нещадно расплодившихся в последнее время воров-кооператоров. В половине шестого Филипп начал заметно нервничать и посматривать на Лилю. «Знаю, помню, спокойно», — как бы отвечала она своим взглядом.

      Когда минутная стрелка подползла к девятке, Лиля встала, взяла в руки чайную чашку и остановилась у стола Марины, будто бы что-то соображая.

      — Что вы стоите, как памятник советскому фарфору? — полюбопытствовала Марина.

      — Да вот не знаю, стоит ли устраивать чаепитие. С одной стороны, заканчиваем через четверть часа, с другой, очень пить хочется. Копчёная рыбка сегодня была чертовски вкусная, но… всё имеет свою изнанку.

      — Да, вы себя диетой не стесняете, — вздохнула Света, — а я от всего пухну как на дрожжах, особенно от жареной картошки.

      — А я завтра паштет притащу! Импортный! Мама где-то по случаю раздобыла несколько банок, — Филипп разряжал своё ожидание пустой болтовнёй и тем самым удерживал Лилю на месте.

      — Отлично! Картошка у нас в наличии ещё имеется? Света, учитывая твои комментарии, мы её жарить не будем. К паштету больше варёная подойдёт.

      Раздался звонок. Лиля проворно схватила трубку, опередив протянувшуюся к аппарату руку Марины; интонации её голоса, напротив, оставались такими же ленивыми:

      — Неужели Саша задерживается и сегодня не заедет? — и уже в трубку: — Алло! Добрый!.. Да, конечно, минуточку… Филипп, тебя к телефону. Кстати, шоколадка была отменной. Мы уже отведали и остались довольны. Передаю трубку.

      Глаза Филиппа горели.

      — Да! Здорово ещё раз. Узнал, узнал. Ответ? Всегда готов к увеличению жилого фонда. Можно, если тебе удобно. Тогда точно в шесть? Договорились.

      Филипп подмигнул Лиле.

      — Итак, встречаетесь?

      — Да, он подъедет.

      — Если выйдет из машины, разверни его ко мне. Впрочем, сама его окликну, полюбуюсь ещё раз на ваше сочетание.

      — А что же чай? — поинтересовалась Марина, увидев, что Лиля поставила чашку обратно.

      — Да пока закипит, пока нальёшь… Потерплю до дому.

      К выходу в шесть Лиля спускалась вместе со Светой, пропустив Филиппа вперёд. Вишнёвая «шестёрка» стояла за Сашиной бежевой. Марио курил, прислонясь к дверце; лицо его озарилось улыбкой, когда он увидел Филиппа:

      — Садись!

      Филипп обернулся. На лице Лилии распускалась улыбка не печальнее.

      — Будете проезжать мимо фотоателье, щёлкнитесь — подарите мне на праздники один экземпляр.

      Марио кивнул, соединив этим жестом согласие и прощание.

      — А что, это мысль! Ну, двинули! У тебя есть какие-то рестораны предпочтительнее или доверишься моему вкусу?

      — Выбирай, но это неважно: у нас ведь деловые переговоры.

      — Полезное неплохо и нередко сочетается с приятным. Против кавказской кухни возражения имеются?

      — Нет, да мне всё равно. Кстати, ты не думаешь, что днём мне перекинул? Я пятьсот за четыре месяца получаю.

      — Я же сказал, что тебя государство не ценит. В крайнем случае можешь рассматривать как частичный аванс.

      — Ещё раз благодарю. Договорился насчёт аренды? Шеф после обеда заявился, так сиял как медный таз.

      — С этим всё в порядке. А вот и ателье. Может, действительно, зайдём, щёлкнемся? Просьбы женщин, особенно хорошеньких, надо уважать.

      — Давай.

      — Надеюсь, любительница сладкого не имела в виду пляжный вариант, а то сейчас не по сезону…

      — Мне кажется, она от него не отказалась бы. — Филипп рассмеялся. — Она не перестаёт тобой восхищаться, упирая на то, что красота плюс красота, то есть ты плюс я, равняется не двойной красоте, а красоте в квадрате и даже в кубе.

      — Что ж, интересно. А как её муж на это смотрит? Это ведь муж подсаживал её в машину?

      — Её муж сейчас занят тем, что устраивает какое-то предприятие в Москве, но оно что-то задерживается. Мне кажется, что теперь этот брак, когда-то, может быть, и заключённый по любви, — простое сожительство людей, удовлетворяющих друг друга и не тратящих время на беспредметную ревность. Вернее, ревность платоническую… фиктивную, что ли…

      — Гм, тоже трезво. Эй, здесь есть кто? Будет время — как-нибудь заскочим ко мне, отснимем откровенную фотосессию, у меня где-то поляроид должен валяться.

      — Зачем тратить время на пустяки?

      — Отчего же не удовлетворить естественную очарованность? А что представляют две остальные? — Увидев вошедшего фотографа, Марио не дождался ответа, поясняя: — Нам наши дивные физиономии, достаточно крупно. В полный рост не надо, по пояс хватит, — и обвил плечо Филиппа, зацепив и положив его руку на своё собственное.

      Щёлкнул фотоаппарат, Филипп полез в карман за деньгами, но Марио его остановил:

      — Раз я тому причиной, счёт с меня, — обернулся к фотографу: — Я заскочу на днях, — и снова к Филиппу: — Поехали.

      — Насчёт двух остальных, — возобновил брошенную тему Филипп, усаживаясь в машину и отмечая про себя, что не испытывает той неловкости, когда его подвозила Лиля: ну разве приличествует мужчине сидеть пассажиром, когда за рулём женщина! — Ты, естественно, не имеешь в виду того бомбовоза, который сидел в углу и зло зыркнул на тебя, осведомляясь, по какому вопросу ты прибыл?

      — Нет, не имею. Это у неё постоянное или временами нападает?

      — Хроническое. У меня с ней тоже постоянная напряжёнка. Она считает меня лоботрясом, бездельником, проходимцем, развратником… может, ещё кем-то, но я особо в это не вхожу, а тебя сразу записала в жульё, нечестно нажившееся на жутком деле в гнусном кооперативе, — в общем, грабитель с большой дороги.

      — Класс! — захохотал Марио. — Будем печатать на исходящей документации весёлого Роджера!

      — А, череп и кости. И на вывеске, то есть рядом, тот же пиратский флаг. Да, насчёт остальных. Блондинка у окна — Света, фигура ничего, но мордочка подкачала. Весёлая, с подколами, без претензий. Уже оповестила всех, что планирует заявиться на твою стройку с пирожками собственного изготовления и заарканить какого-нибудь рабочего — «непьющего и чуть симпатичного», как выразилась. Золотисто-русая — Марина. Симпатичная, добрая, но слишком высоконравственная. Мы с ней встречаемся изредка, — Филипп поморщился, — но, откровенно говоря, дохловато. Строит из своей девственности восьмое чудо света и пытается убедить в этом остальных. Хочешь, займись? Но предупреждаю: возни много, а результат сомнителен.

      Марио отрицательно покачал головой:

      — Спасибо, не надо. Кстати, если бы меня это интересовало, я выбрал бы брюнетку.

      — Наличие мужа исключает дурные намерения замарать чей-то паспорт?

      — Даже не это — в ней порода. Руки, ступни, лодыжки, узкая кость. И нет жеманства, кокетства, искусственности. Не пробовал закадрить?

      Филипп прищурился.

      — Ей сорок лет, у неё двое взрослых детей, а в будущем году она, вероятно, переберётся в Москву. Кстати, она ко мне хорошо относится: опекает, радеет и снабжает ценными советами, когда мы вместе накуриваемся на лестничной площадке.

      Всё это относилось к истине, и, скрывая самую существенную её часть, Филипп не считал, что он врёт; отсутствие у Марио интереса к женщинам, скорее всего, объяснялось наличием целой шеренги обеспеченных красавиц, выстроившихся у порога и смиренно ждущих, на какую из них падёт выбор.

      — Уважаю женщин, которые курят сигареты. Их, как правило, это красит. А шоколад ты любишь?

      — Ага, — улыбнулся Филипп. — Лиля меня угостила.

      — Значит, Лиля… Лилия… неплохое имя. Ну, теперь посмотрим, как ты относишься к несладкому. Вылезай, подъехали. Голоден?

      — Есть немного. После рабочего дня.

      По тому, как услужливо швейцар распахнул дверь, как гардеробщик принял одежду, почтительно осведомившись о здоровье, Филипп сделал вывод, что Марио здесь — частый гость, чьему приходу всегда рады. «Вот это жизнь! — думал Филипп. — Разъезжать на машине, вести деловые переговоры в дорогих ресторанах, быть равнодушным к женщинам, зная, что их впереди у тебя целая пачка… и позади, наверное, тоже. Он мог бы спокойно проживать родительские деньги и бездельничать — так нет, занимается делом. Конечно, отец ему помог, но и сам Марио не пустое место: с мозгами, энергичен, практичен. Безусловно, надо за него зацепиться».

      — Ты о чём задумался?

      — О тебе. Обычно, когда видишь человека из обеспеченной семьи, легче всего представить, что после института он будет бить баклуши и отлынивать от любой работы: родители и прокормят, и оденут. А ты совсем другое дело: уже на работе, уже с проектами. Не возникает соблазн иногда побездельничать?

      — Нет. — Марио пожал плечами. — Сейчас жизнь меняется, не то время на дворе, чтобы в обозримом будущем всё катилось по наезженной дорожке. Потом, родители не вечны, старое поколение дряхлеет, машина, как и одежда, изнашивается, деньги обесцениваются. Не работать сейчас — обрекать себя на сомнительное будущее: просто разленишься, труднее будет взяться за дело, будешь откладывать начало под разными предлогами. Протянется так несколько лет, и обнаружишь, что всё стоящее растеклось по другим предприятиям, уплыло в чужие руки. Реформы тем и хороши, что рождают новые возможности, но эти возможности кратковременны. Или хватай сейчас, или останешься ни с чем.

      — Ну да, верно. А реформы… ты их приветствуешь?

      — Нет, всё глупо и безалаберно, всё продажно, всё идёт к развалу. Естественно, не с меня это началось, спасти или исправить ситуацию я не смогу, и мне остаётся одно: сохранить свою собственную шкуру и, насколько возможно, оказаться не выкинутым на обочину.

      Выкладывая меню, официант, как и остальные, льстиво улыбался и осведомлялся о делах.

      — Всё в порядке, если нынче у вас осетрина не второй свежести.

      — Да как можно… для вас-то!

      — Хорошо. Ты выбрал что-нибудь или доверишься моему вкусу?

      Филипп решил не корчить из себя завсегдатая ресторанов:

      — Раз ты здесь регулярно бываешь, положусь на тебя.

      — Значит, так: на закуску салат оливье, бутерброды с красной и чёрной икрой…

      — Чёрную паюсную, как обычно?

      — Мне — да, а ты какую больше любишь?

      — Паюсную: она вкуснее.

      — Во-во… единомыслие за столом приятно. Далее балык, эта зелень — армянская маринованная — у вас осталась?

      — Ну конечно.

      — Тогда её и сырно-мясную нарезку. Брынза, голландский, буженина, бастурма и пряные венгерские колбаски: добавим к востоку Европу… На первое — суп харчо, на второе — шашлык из баранины и осетрины — по вертелу на брата со всем сопутствующим: лимон, нар-шараб, сумах и репчатый лук с мелко нарезанной зеленью и сумахом. На третье… ты кофе или чай предпочитаешь?

      — Чай.

      — И тут едины… Чай с лимоном, восточную выпечку, рахат-лукум и сухофрукты, по рюмашке ликёра и кагора. Ты кислое молоко любишь?

      — А что это такое?

      — Типа простокваши, только с небольшой кислинкой.

      — Можно попробовать.

      — Значит, мацони. На этом закончим. Хлеб белый, пару ломтиков чёрного, французские булки к первому и чурек ко второму. Напитки… крепкие употребляешь?

      — Нет, не стоит.

      — Ну и прекрасно. Бутылку шампанского, бутылку белого, бутылку красного. Всё сухое, красное — марочное азербайджанское. Пепси-кола и фанта. Так, сигареты… — Марио хлопнул себя по карману. — Сигареты не требуются. Вроде всё изложил.

      — Закуска через десять минут вас устроит?

      — Устроит.

      Официант поклонился и унёсся. Филипп только мысленно присвистнул.

      — Давай закурим для начала. Между сменой блюд — краткие комментарии, за чаем обсудим подробно.

      — Договорились. Ты часто здесь бываешь?

      — В основном по делам, иногда на праздники, если мама готовить не хочет. В следующий раз пити и плов закажем — пальчики оближешь, здесь всё вкусно… Чёрт, оказывается, я голоден как волк.

      — Само собой. Целый день в разъездах. Я в конторе сижу — и то после работы уплетаю за милую душу. А эти отделочные работы… Пока, как я понимаю, переговоры и проект, а когда ориентировочно начало практики?

      — Ближе к Новому году. В обозримом будущем на тебе бумажная работа и болтовня, а в декабре уже придётся бегать резво. Не пугает?

      — Нисколько, наоборот, спортивный интерес пробуждается. Я хотел сказать, что у меня дома с институтских времён остались кое-какие чертежи — можно посмотреть.

      — Отлично, поедем к клиентам с готовеньким. Если их устроит, потребуется только пересчитать на другую площадь. А когда можно организовать доступ к твоим гениальным идеям?

      — Да хоть сегодня после обеда.

      — Твоим не помешаем?

      — Напротив, будут рады, а мать и вообще разохается… Понимает, что ерунда, которой я сейчас занимаюсь, мне не нравится.

      — Нет худа без добра: калькуляция в нашем деле часто встречается.

      В перерывах между сменой блюд Марио давал краткую характеристику объекту, курсивом выделяя то, что должно было перейти под личную ответственность Филиппа; за чаем на стол легли общий и индивидуальные чертежи. Дома для клиентов, коим предполагалось представить эксклюзив, выгодно отличались от других двухэтажной высотой и крупными размерами.

      — Вот основное поле твоих дерзаний. Конкретно за этим, — красивые длинные пальцы Марио легко скользили по бумаге, — контроль осуществляется прекрасной половиной будущего хозяина. Прекрасная половина питает особое пристрастие к дереву — убедим её на стопроцентную обшивку. А у владельцев этого домика усиленный спрос на пышность — потребуется меньше изысканности и больше блеску. И тут, и там на камины обращай особое внимание.

      — Понятно, а насчёт блеска… пойдут парчовые драпировки?

      — Можно даже с бахромой — только громче заохают, — ухмыльнулся Марио. — Так… здесь тоже допускаются разные завитушки и зеркальные потолки.

      — Вплоть до зеркала над камином, очерченного по периметру тонкими золотыми линиями?

      — Ага, и никто не бросит упрёка в аляповатости: что-то подобное в каком-то дворце в Восточной Европе сверкает.

      — А насчёт предыдущего… парчовые драпировки — тогда и портьеры из того же, и мебель должна быть обита той же тканью.

      — Точно, предупредим, чтобы скупили весь текстиль, но тебе париться в связи с обстановкой не надо: интерьером занимается моя мама. И тут не придерутся: дизайн она изучала в итальянском институте, диплом имеется.

      — Здорово! У вас прям семейный подряд.

      — Хочешь жить — умей вертеться.

      — Точно. А сантехника? Кафель, подвесные потолки и доминирующий тон в зависимости от вкуса заказчика?

      — Как и размер плитки, и узор: геометрия, цветочки, пупырышки… Магазины, в основном, комиссионные, сейчас активно расширяют ассортимент. Если есть деньги, ограничений в выборе не будет. Так… Хозяин этой хатки одержим ненавистью к мебели и симпатией к современному стилю. Плиточные потолки, встроенные шкафы-купе, подсветка стен от узких парапетиков снизу и здоровая ваза с пуком камышей у псевдокирпичной поперечной кладки.

      — Одна на гостиную будет смотреться дико.

      — Правильно мыслишь, разведка. Убедим в необходимости дополнительных перегородок. И для него шик, и для нас деньга. Ну, для начала хватит. Теперь научная организация труда… Было у нас несколько копий, но все разбежались по кабинетной бюрократии, а у тебя непременно должна быть хоть одна для наглядности и размеров. Когда сможешь перечертить?

      — Дай ещё раз взгляну на объём. — Филипп выбрал проекты, по которым Марио описывал предварительные прикидки. — Через два дня, в темпе — послезавтра, в аврале — завтра. Как, устраивает?

      — Не форсируй — два дня, но только не теряй!

      — Ты что! Как зеницу ока: даже от предков в чемодан запру.

      — Ну, это не потребуется. Чёрт, никогда не напиваюсь ни вином, ни пепси-колой, — сменил Марио тему, щёлкая пальцами и подзывая официанта: — Организуй ещё один чай с лимоном. А тебе?

      — Да, можно.

      — Тогда два.

      Официант, понимающе кивнув, моментально исчез. Филипп оторвал взгляд от блокнота, в который дописывал комментарии Марио к номерам чертежей.

      — У тебя домашний телефон имеется? — спросил Марио, предлагая Филиппу сигарету.

      — Да. Запишешь?

      — Диктуй. Твои не будут против, если я от вас позвоню и кое-что уточню?

      — Нет, конечно. О чём речь.

      — Договорились. Тогда можешь распалять воображение на более определённые темы. Плюс твои уже имеющиеся проекты, плюс… держи пару журналов, просмотришь на досуге, может, и там что-то подходящее найдёшь. В общем, даст бог, раскрутимся в ближайшем будущем.

      — А когда намечается объезд клиентов с предварительными вариантами?

      — Сейчас прикину. Если после праздников возведение стен, то уже через две-три недели можно начинать. Потолок, стены, пол. Материалы можно заказать чуть пораньше. Дней за двадцать управишься?

      — Да, и по мере продвижения оставшаяся часть…

      — Постепенно буду посвящать. Постарайся избегать повторений. Комбинаторика и разнообразие всегда приветствуются. Ну, пока хватит о делах. Заканчиваем сладкий финал.

Часть II. Глава 3. ШТРИХ К ПОРТРЕТУ (ЕЩЁ ОДИН КРАСАВЕЦ). ЛАДОЖСКИЕ ЗНАКОМЯТСЯ С МАРИО

      Филипп улетал на небеса, разгорячённый вином и донельзя довольный шикарным застольем. Наконец-то он на белом коне, наконец-то его оценили! Это не нудное корпение в конторе, это не выгодный брак с какой-нибудь образиной, это не вечно ноющая Марина, которая строит из своей плёнки алмазный фонд СССР, — это дело, его достойное! В нём найдётся приложение и его образованию, и уму, и знанию, и способностям, и фантазии, из него воспоследуют деньги, авторитет, признание, другой уровень — его личный, жизни, быта, связей, знакомых! До чего симпатичен этот Марио! Просто красавец! А как он верно подметил, что «выбрал бы Лилю»! Во всём разбирается, умница, молодец! А как достойно и уважительно по отношению к Филиппу он себя ведёт! Ни капли самодовольства, высокомерия, снисходительности! Напротив: сидит и смотрит на Филиппа тёплым взглядом, в этом взгляде читается неприкрытое восхищение его, Филиппа, дарованиями! И всё у Филиппа будет, уже и сейчас всё прекрасно! До чего милы, симпатичны, красивы все люди вокруг: и официант, сама вежливость, и эта почтенная тихая семейная пара, и компания в дальнем углу, празднующая чей-то юбилей, и этот юный красавчик с плеером в кармане, наушники которого окольцовывают его шею, прекрасно одетый, остановившийся у входа и спокойно оглядывающий ресторан! Интересно, кого он ищет? Вот его взгляд упал на их столик…

      — О боже! Слава богу, что он раньше не заявился: расстроил бы всё дельное…

      Филипп обернулся, ловя взгляд Марио, направленный туда же, куда и он сам смотрел несколько секунд назад. Несомненно, они знакомы. Тем временем ангелочек, убедившись в том, что нашёл того, кого искал, раскованной походкой подошёл к парням и без церемоний с легковесным «здрасьте, будем знакомы» подсел к ним.

      — Андрей, мой дружок. Филипп, мой партнёр.

      Филипп, отвечая на кивок Андрея, прятал удивление в глазах, но русые вьющиеся волосы, прелестное личико и тонкий стан новоприбывшего перекрывались образом Лилии — неотступающим и, казалось, победно скалящим зубы. «Это совпадение? Она же не могла знать, но так угадать… Или не угадать — она просто… как это говорила? — „надеюсь“ — или… неужели?»

      — Я не представлял, что у тебя такая приятная работа. — И Андрей обворожительно улыбнулся Филиппу. — Я бы раньше пришёл.

      — Слава богу, что это не состоялось, только бы отвлёк нас от дела. Выключи плеер. Как можно слушать этого дерьмового Джексона?

      — Найди мне что-нибудь получше, — пожал плечами Андрей, но послушно нажал кнопку, остановив невразумительный писк, доносившийся из наушников.

      — Если будешь хорошо себя вести. Как ты меня нашёл? — в голосе Марио обозначился покровительственно-нежный тон не без примеси досады.

      — Позвонил администратору, и он сказал, что у тебя на столе кипит кавказская кухня, приправленная тушью и карандашом.

      — Угу, суп из карандашной палочки. Лучше бы сидел на даче и алгебру решал. Опять оставил мне свои логарифмы?

      — Я же не виноват, что они нагоняют на меня такую тоску. — Андрей опять пожал плечами и опять без церемоний, как и присаживался, ухватил с подноса кусок пахлавы. — А вы уже заканчиваете?

      — Здесь — да, так что не располагайся надолго, потому что нам предстоит ещё один недалёкий поход.

      — Вернее, пое;зд, если твоя машина стоит у входа.

      — Ещё вернее, ка — поездка, и тоже по делам, из чего следует, что малышня расположится на заднем сиденье и будет сидеть тише мыши.

      — А целовать тебя в шею сзади тоже запрещается?

      — Совершенно исключено. Прибереги свои нежности для дачи.

      — Ну хорошо, — вздохнул Андрей. — Только твой партнёр так красив, что во мне просыпается ревность.

      — Можешь не волноваться, — успокоил Андрея Филипп. — У меня с Марио чисто деловые отношения.

      — Я-то не беспокоюсь — наоборот, Марио помрачнел, — усмехнулся Андрей и получил щелчок по лбу, но не угомонился: — Видите, как осерчал.

      Филипп предпочёл не продолжать разговор в этом направлении, что стоило ему натянутых улыбок и принуждения к игривости, а возвратиться к исходной теме:

      — Как мы с тобой будем связываться? У тебя есть телефон? На тот случай, если я раньше оформлюсь со своими идеями…

      — Да, конечно, и адрес заодно: Соболева, 50, квартира 37. Я, правда, редко дома бываю: в основном по вечерам и то через день, но ты можешь излагать всё моему отцу, потом он мне передаст. Держи мои координаты. — Марио передал Филиппу листок. — И наше светлое будущее. — Филипп принял чертежи. — Так, а к тебе куда?

      — Гоголевская, 12.

      — А, центр. Неплохо.

      — Кроме условий.

      — Всё поправимо.

      Подозванный официант гнулся в льстивых поклонах и приглашал бывать почаще, обрадованный щедрыми чаевыми.

      — Обязательно зайдём ещё. Ну, на выход! — скомандовал Марио.


      В машине Андрей вёл себя, как избалованный ребёнок: то выбегал к уличной торговке за орешками, то рассказывал о «жутко потрясающей» зажигалке, которую узрел в одной комиссионке, то клянчил у Марио десятку на сочинение.

      — Слава богу, что на толкучке сейчас полно этого хлама. Держи и на меня не рассчитывай: к пролетарскому периоду в общем и программе по литературе десятого класса в частности я глубоко равнодушен. Не ХIХ век…

      — Учтём.


      Филиппа тревожила только одна мысль: то, что он узнал о Марио, реально могло превратить Филиппа в сексуальную приманку, но он убаюкивал себя присутствием Андрея, его цепким взглядом, явным желанием беречь свои интересы и готовностью сторожить своё сокровище — не столько от вероятности посягательств, сколько от возможной изменчивости самого Марио. Всё же остальное было прекрасно: отныне он занят серьёзным делом, оценён — и оценён заслуженно, востребован — и востребован на важное, в его кармане по-прежнему восхитительно шуршат двадцатипятирублёвые бумажки, его желудок набит изысканными яствами из дорогого ресторана, и, кроме того, — вот она, дорога в ночи, когда где-то наверху горят огни, ложатся вдали и по сторонам от тебя, а ты летишь, не зная куда, но уверовав, — к лучшему.

      Филиппа всегда пьянило очарование позднего вечера, освещающего выборочно лёгкое, бездумное: названия кинотеатров, витрины с сувенирами, распахнутые двери баров с льющимися оттуда последними хитами. Проза жизни выпадала, оставалась за кадром: салоны автобусов, троллейбусов и трамваев были почти безлюдны, свободные от толчеи пиковых часов; даже лужи, выхваченные передними фарами и ложащиеся под шины, сверкали ровной гладью, а когда разбрызгивались пенным веером, то, юркнув под солидное брюхо наехавшего, укрывали сию некрасивость от нескромного ока; после восьми продмаги с полупустыми прилавками тоже гасли и отступали вглубь тротуаров. Везде плыли, пританцовывая, зелёные огоньки такси, вспыхивали и отливали красным, оранжевым, жёлтым фары всех форм и размеров, неоновые вывески загорались и гасли, множилось число освещённых окон. В зеркале заднего вида призывно сияли, что-то обещая, глаза прекрасного ленивца Андрея, но Филипп туда не смотрел. Даль, таинственная, прекрасная и манящая, как и всё непознанное, расстилалась и почему-то светлела в сгустившейся тьме, туда обязательно надо было добраться — и Филиппа несло и несло в безбрежные просторы неизведанного будущего.

      Фатализму, скептицизму, пессимизму, цинизму — никакому роду анализа вообще не было места в этом вечере. Не только хорошее вино — Филиппа пьянила передышка, проём в каждой судьбе, на каждой дороге, обычно выстланной шипами, а не розами; в двадцать два года это ощущение свободы, бездумности и неясных надежд можно было считать счастьем реальным.

      — Сверни лучше здесь, подъедем к чёрному входу. Парадный с другой стороны презентабельней, но там припарковаться негде.

      — Понял.

      Машина подъехала к мрачноватой арке.

      — Ого, как темно! — подал голос Андрей.

      — Внутрь проеду? — спросил Марио, посмотрев на Филиппа.

      — Не стоит, можешь задеть мусорные ящики.

      — То есть машину, — обеспокоился Андрей. — Смотри, не зацепись чем-нибудь за что-нибудь: ты мне нужен целый и невредимый.

      — Так, малышне сидеть тихо-смирно, из машины не вылезать и ждать моего возвращения.

      — Будет сделано. Не сверните там ненароком в спальню… У тебя «Modern Talking» имеется?

      — Поищи: может, где-то и завалялись. Ну, тронули!

      Филипп и Марио вошли во внутренний двор.

      — А ты «Modern Talking» любишь?

      — Нет, из лирики — итальянцев. Что там ещё? «Bon Jovi», «Europe», кое-что из «Rainbow», поздних «Beatles», а попсу для Андрея держу.

      — Аа… Ты давно с ним?

      — С лета. Болтался после института, пока отец кооператив организовывал, — в баре и познакомились.

      — Ясно. А… сразу? Девчонок не было?

      — Была одна, но ничем не зацепила. В общем, уже давно с ориентацией определился, — казалось, Марио не хотелось распространяться на эту тему, и он сменил предмет: — Лестницы у вас здоровые. На третий этаж, как на маяк. Потолки какой высоты?

      — Обхохочешься: пять с половиной. Мать всегда стонет, когда занавеси снимает или лампочку в люстре меняет, а пахан только руководит, потому что высоты боится. Меня же берегут — неизвестно для чего.

      — Ну как же! Для новых свершений. Представляю их лица: незваный гость хуже татарина.

      — Возьмём от противного. Учитывая половину итальянского, породним тебя с Фольи — и мама будет в восторге.

      — Увы, таких талантов во мне никогда не водилось, так что не переоценивай. А Фольи я обожаю. Ваша квартира — часть общей?

      — Да, крайняя, а из столовой — дверь в соседнюю и так далее анфиладой на полфасада, поэтому и веранда здоровая, она ещё две боковые комнаты прихватывает, но не с торца, а внутренние. Туалет индивидуальный, кухня — тоже, а вход, ванная и прихожая — общежитие.

      — Надоедает?

      — Само собой.

      — Так это проблема разрешима. — Они уже поднялись и стояли на действительно огромной застеклённой веранде, и Марио давал комментарии, прикидывая метраж: — Если вы не цените место выше удобств, то можно найти какого-нибудь толстосума, который соблазнится центром и площадью, купит для каждой семьи по квартире со всеми удобствами… конечно, это будет уже не в центре… а эту заберёт себе. Мы подписываемся на ремонт и через месяц сдаём ему шикарные апартаменты. При потолках в пять с половиной здесь вообще двухэтажный комплекс можно будет устроить. Намекнём заранее — и выторгуешь у него две однокомнатные: для родителей и для себя.

      Глаза Филиппа радостно блеснули. Определённо, у Марио голова варит, и как легко достижимо всё нерешённое ранее!

      — Здорово! Надо только найти такого.

      — Найти не проблема — главное в том, чтобы уговорить соседей забыть о склочности и мелочных расчётах во имя общего индивидуального блага. «Общего индивидуального»… дико звучит. Ну давай, стучи!

      Филипп возблагодарил бога, что за стеной не раздаётся перебранка, которая частенько слышалась в последнее время. Открыв дверь, Надежда Антоновна ступила назад и немного растерялась: она не ожидала увидеть сына, отягощённого рулоном чертежей, в компании Марио. Филипп быстро прояснил ситуацию:

      — Это Марио, мы познакомились с ним сегодня. Надежда Антоновна, моя мама. Проходи.

      — Очень приятно. Разденетесь?

      — Взаимно, но не беспокойтесь: я на несколько минут.

      — Ну что вы, какое беспокойство! Может, хоть чашку чая?

      — Нет-нет, я по делу. К тому же меня приятель ждёт, подписал меня сегодня на кучу дел, в том числе и домашнее задание по алгебре. Так что я быстро, не буду нарушать тишину семейного вечера.

      «Определённо, к истине у нас отношение одинаковое», — Филипп вспомнил своё собственное враньё насчёт Лили.

      — Ма, Марио — заместитель председателя жилищно-строительного кооператива, зашёл сегодня к нашему шефу уточнить кое-что насчёт стройтехники. Так как толстопузика не было, уточнять стал я и мимоходом упомянул про институт и отделочные работы. Ну, Марио и заинтересовался, предложил мне работу по совместительству, а заодно хочет взглянуть на курсовые и дипломные, чтобы приемлемое уже пошло в разработку. А это папа, Александр Дмитриевич. Все тушки в сборе? Располагайся, садись. — И Филипп положил чертежи на скатерть, оказавшуюся, снова к его удовольствию, чистой и целой.

      Надо отдать должное Александру Дмитриевичу, хоть и промычавшему приветствие скорее равнодушно, чем дружелюбно, но всё же убавившему из вежливости громкость телевизора, на экране которого прыгала очередная партия затянутых в купальники красавиц.

      — «Вздох глубокий, руки шире». Давай показывай свои творения.

      — Да садись, не стесняйся.

      — Так обзор лучше. — Марио, не обращая более внимания на окружающее, смотрел только на Филиппа, вытаскивающего из тумбы свои институтские свершения.

      Надежда Антоновна вошла и тихо присела на диван. Марио понравился ей сразу, на языке вертелся вопрос, где он раздобыл такую шикарную куртку, но женщина понимала, что её интерес неуместен.

      — Вот это зарубили из-за чересчур блестящих замыслов. — Парни склонились над упрямо пружинящими листами. — Вот это то, что тебя интересовало по дереву. Здесь, — Филипп подтащил папку, развернув её ребром скрутившийся ватман, — эскизы фрагментов.

      — Класс! Эту спальню только пересчитать надо.

      — Да, а с этой стороны гардероб на оконный проём не залезет?

      — Нет, размер позволяет.

      — Потом по дереву… Ты говорил о стопроцентной обшивке?

      — Да, но это так привлекательно, что не хочется трогать. Обошьём прихожую, кабинет, библиотеку и гостиную, в столовую — этот вариант, в спальню — панели чуть пониже и более светлый тон стен и потолка.

      — А кухни? Паркетный пол или кому-то по вкусу кафель везде для стерильной чистоты?

      — Уточним, заодно и насчёт ванны: обкладывать плиткой или оставить девственную белизну. Так, камины. У тебя они открыты с двух сторон?

      Надежда Антоновна прислушивалась, не очень хорошо разбираясь, но по оживлению Филиппа и дотошности Марио понимала, что речь идёт о каком-то крупном и нетиповом объекте; больше всего ей нравилось, что оба — и сын, и его собеседник — въедливы, доскональны и серьёзны. Может, действительно, это то дело, о котором Филипп мечтал, в котором может блеснуть и выложиться, а не стучать изо дня в день на калькуляторе? Только как он это будет совмещать? Наверное, надо будет спросить, когда Марио уйдёт, чем она может помочь, если понадобится что-то несложное и механическое: когда-то она неплохо чертила… И Надежда Антоновна любовалась сыном, готовая скрестить пальцы, чтобы всё устроилось и выражение оживлённости и довольства никогда не сходило с его лица.

      Испросив разрешение, Марио подошёл к телефону и созванивался с заказчиками, уточняя подробности. Его ручка летала по бумаге, исписывая убористым почерком страницы блокнота.

      — Да, для контраста почти чёрное и не очень тонкое, чтобы хорошо просматривалось… Конечно, гипс в этом случае слишком тривиален… Обязательно сочетание с рисунком паркета… Можно два центра, потому что площадь большая, и с потолка будут свешиваться две люстры… Кстати, я думаю, что фарфор уместнее, но это уже забота специалиста по интерьеру. А как же, у нас полная укомплектовка. Обои… Можно заказать в Италии по каталогу — или в магазин, или в кооператив, или на ваш адрес, но нужна валюта. Образцы я занесу. Да, это не нужно: моющиеся чересчур смахивают на клеёнку. Теперь сантехника…

      Отговорив по телефону, Марио подошёл к Филиппу, на ходу обернувшись к Надежде Антоновне:

      — Ради бога, извините: не в моих правилах так злоупотреблять гостеприимством, но я уже почти закончил.

      — Ну что вы, наоборот, это мне неудобно, что вы даже от чая отказались.

      — Нет-нет, не беспокойтесь. У меня ещё куча дел. — И Марио обернулся к Филиппу: — Вот, смотри: целую диссертацию накатал. Разберёшься? У меня почерк мелкий, когда впопыхах.

      — Но чёткий, всё ясно.

      — В крайнем случае перезвонишь. Впрочем, до этого дело дойдёт после перерисовки. И определись с жалованьем: после сдачи, ежемесячно или еженедельно. Отталкивайся примерно от пятисот, но это уже в кругу семьи, без моего участия. Ну всё, исчезаю: пойду Андрея образовывать. Очень приятно было с вами познакомиться. Всего доброго!

      Проводив Марио, Филипп вернулся в столовую и победным голосом начал излагать подробности минувшего дня.

      — Я так и знала, — расчувствовалась Надежда Антоновна, — так и знала, что это случится! — и засыпала Филиппа вопросами: — Вы в ресторане не перебрали? Хотя, конечно, если по делу… А как ты будешь совмещать? Не устанешь? А его отца ты хорошо помнишь? А, Левитин… Имя «Марио» от матери, наверное? И большое у них дело? Целых тридцать домов? Слава богу, что ты теперь при деле, которое нравится…

      Филипп отвечал сбивчиво и вслед за вопросами перескакивал с пятого на десятое, но неизменно вызывал одобрительные взгляды и горделивые улыбки. Даже Александр Дмитриевич, обычно вялый и пользующийся телевизионной информацией, не стал выслушивать очередную порцию гадостей в новостных выпусках, выключил телевизор, подсел к столу и обрадованно оживился, когда Филипп вытащил деньги:

      — Вот это кстати, теперь и на куртку не надо копить, хватит с избытком и ещё останется на…

      — Всё останется у Филиппа в кармане! Куртка — дело решённое, а на заработок Филиппа никто покушаться не будет: мало ли что ещё мальчику может понадобиться! — непререкаемо заявила Надежда Антоновна.

      — Да у меня пока никаких планов, разве что джинсы быстро износятся… Возьми хоть половину на хозяйство…

      — И половины не хочу! И, потом, как это — только джинсы? А фирменные кроссовки купить? Или сапожки? Вон зима на носу… Опять же — за девушкой поухаживать, кино, кафе…

      — На девушек времени останется не так уж и много.

      — И то хорошо, — вставил отец. — Одна возня… — Александр Дмитриевич, поняв, что от неожиданного заработка сына ему ничего не достанется, получил очередной презрительный взгляд жены и стал рассеянно перебирать чертежи на столе. — А с чего начнёшь?

      — Пока перечерчу то, где заказан эксклюзивный ремонт. А потом — общая идея в мозгах, её детальное переложение на бумагу и уточнение у будущих хозяев. А там — смета, материалы и исполнение.

      — Филипп, я вот что подумала. Чертежи всё-таки объёмные, а я неплохо чертила. Ложись-ка ты сегодня в спальне, у меня завтра первые два урока свободны, я запросто сегодня до трёх-четырёх смогу просидеть и тебя немного разгружу, чтобы ты на механическое не отвлекался и утром со свежей головой встал. Само собой, потом всё проверишь.

      — Страдалица ты наша! Радеешь за светлое будущее!

      — Да нет, мам, не надо. Зачем глаза портить и за полночь просиживать?

      — Никакой порчи. Я вытащу стекло из серванта, положу на подлокотники двух кресел, а под него — лампу. Она запросто два листа просветит — и глазам легко, и с размерами не сверяться постоянно.

      — Да всё равно устанешь! Я сам!

      — Ну зачем сам? Отдохни, если сегодня уже наработался. У меня ведь скоро каникулы, так что я абсолютно не перетружусь. А ты можешь спокойно рожать свои гениальные замыслы, не распыляться на пустяки.

      — Да ладно тебе! Уж «гениальные»…

      — А почему и нет? Ведь Марио за тебя сразу ухватился: значит, разглядел. — И Надежда Антоновна, по выражению лица сына угадавшая, что Филипп готов сдаться, закруглилась: — Вот и договорились. Хорошо, что чистые листы с институтских времён остались…

      «В конце концов, это разумно, — подумал Филипп. — Не буду отвлекаться — и быстрее разгружу мать, если всё пойдёт как намечено. Обязательно пойдёт: ведь и Марио классный, хоть и гей, но всё равно классный, и кооператив классный, и ресторан классный, а Филипп самый классный и распрекрасный. То-то Лиля завтра удивится точности своих пророчеств. Интересно, а наличие Андрея её огорчит или обрадует?»


      На иллюстрации — Андрей.

Часть III. ВОЛНЕНИЯ ПРИЯТНЫЕ И НЕ ОЧЕНЬ.  Глава 1. РЕЛЯЦИЯ ФИЛИППА. ОЖИДАНИЯ ЛИЛИИ. ПРЕЗЕНТЫ

      Отдавая должное Филиппу, заметим, что, встав поутру и увидев, как много сделала мать, он дал себе торжественное обещание раздобыть презент подороже и пороскошнее. Годовщина революции, конечно, почти не праздник и совсем не повод — подарить можно и просто так. «Как вступление в новую должность, а посоветоваться надо с Лилей. Звонила же она вчера кому-то — можно разведать и отовариться. Впрочем, всё по порядку». — И Филипп, втиснувшись в автобус, начал сводить в стройное целое свои мысли, журнальные идеи и будущие апартаменты.

      Войдя в кабинет, он поразился тому, как явно четыре женщины разделились на две половины: Лилия и Света, блистая взорами и улыбками, оживлённо обсуждали одежду и парфюмерию и пребывали в наидобрейшем расположении духа; Лидия Васильевна и Марина хмурились, уткнув сумрачные брови в бумаги на столе, и в дискуссию не вступали. Сообразно с этим был встречен и Филипп, получив победные кличи и шутливые восхваления от первых и выдавленные сквозь сжатые зубы «здрасс» от вторых.

      — По какому это поводу куксится молодая делопроизводительница? — осведомился парень, уловив тихое, но ясно различимое из дальнего угла «заявился, кооператор».

      — Молодая делопроизводительница ревнива к чужим успехам, поскольку считает, что они вредят её собственным интересам, — разъяснила Света. — А мы люди неревнивые, независтливые, добрые…

      — Но к тому же и чертовски любознательные, то есть любопытные, — подобралась к главному Лиля. — Отсюда вывод: выкладывай подробности вчерашнего вечера.

      — Подробности заключаются в том, что после того, как мы отщёлкали свои физиономии в одном фотоателье, мимо которого проезжали…

      — А, Марио не забыл о моих пожеланиях. Чертовски любезно с его стороны.

      — Точно. Потом мы забурились в один ресторан кавказской кухни, и Марио заказал там жутко вкусный и ужасно дорогой обед.

      — А, это вверх по Кировскому?

      — Да, у хореографического училища. Ты знаешь?

      — Да, была пару раз. Там действительно вкусно готовят.

      — А я до вчерашнего дня не был и думал, что кавказская кухня — это только шашлыки и икра, а там такое наворочали! От маринадов и балыка до восточных сладостей.

      — У, помню, потрясающие и очень сытные: всё на масле, меду и орехах. Открыли бы они кулинарию по соседству — и не пришлось бы дома возиться с выпечкой.

      — Может, и откроют — согласно кооперативному веянию времени. Ведь их мацони намного отличается от нашей простокваши, а шашлык из осетрины — от просто жареной рыбы. Он там со всеми этими… сумах, лимон, нар-шараб, нарезка из лука с зеленью.

      — Да, а голубцы не в капустных листьях, а в виноградных. А барашка пробовали?

      — Тоже шашлычного. Конечно, барашка жалко, но так уж мир устроен.

      — Верно, ничего не поделаешь. Ты лучше нас не соблазняй, когда до обеда ещё долго, а к чаю только бутерброды и булки с маслом. Ведь за застольем, как я понимаю, шла речь…

      — О самом главном: что конкретно представляют те тридцать домов, которые строит кооператив, где именно требуется суперначинка, к чему тяготеют будущие собственники. Я взял чертежи. Общий вид, планировка, размеры… Потом мне Марио передал кое-какие журналы по этой теме. Зарубежные: итальянские. Я просто улетел, когда их просматривал: такие материалы, качество, дизайн…

      — Что же он сам не занимается тем, что тебе предложил, если даже журналами обзавёлся? — ядовито поинтересовалась Марина.

      — Ты так против него настроена, что не даёшь себе труда уяснить, как он занят. Сейчас он, к примеру, не пустые бумажки перепечатывает…

      — А полные чертежи просматривает и царственным голосом отдаёт приказания подчинённым. Я на твоём месте держалась бы подальше от этого сомнительного строительства: у приличных людей бешеные деньги на суперремонт не водятся, от них и до криминала рукой подать, а дальше… с кем поведёшься, от того и наберёшься. Сам не заметишь, как твой Марио перекочует из строителей в бандиты и тебя за собой утащит. Наверное, у него уже и план составлен: недаром спаивает тебя в ресторанах, соблазняя шашлыками и икрой. Красивая жизнь и всё такое…

      Филипп внимательно смотрел на Марину и вполуха слушал её замечания. Насмешливо-презрительное выражение его глаз скоро сменилось на снисходительное сожаление, не исчезла только саркастическая складка, залёгшая в изгибе губ.

      — Не предполагал, что зависть женщин распространяется и на противоположный пол. Ты не волнуйся: я уйду с работы, если мне скажут, что такой сомнительной личности, как я, в нашей конторе не место. — Филипп удовлетворённо заметил, что Марина закусила губу, и продолжил разговор, обращаясь только к Лиле и Свете: — Мои курсовые и диплом тоже были востребованы, когда после ресторана Марио ко мне заехал. Свели воедино все замыслы, и теперь я занятой человек: сначала буду растаскивать свои идеи по чертежам и эскизам, потом будем с Марио объезжать клиентов и уточнять подробности, после — смета, материалы и в конце концов — само исполнение под моим чутким руководством. Только с жалованьем ещё не определился. Марио предлагает еженедельно, ежемесячно или после сдачи проекта. Что посоветуешь, товарищ бухгалтер?

      Лиля, задумавшись, подняла голову вверх, Света не удержалась:

      — А от чего танцевать?

      — От пятисот в месяц, но это низ шкалы. Так сказать, стартовая зарплата.

      — По-моему, лучше после сдачи — сразу и много. Ты, Света, что скажешь?

      — Не знаю, но ведь и по пятьсот неплохо. Деньги крупные, не то что наши полсотни в аванс и получку. Потом, они обесцениваются всё время, да и Новый год на носу. Подарки, стол…

      — Вот именно, туда-сюда, на одно на другое всё и утечёт. А так сразу, — Лиля скорее расставила, а не сблизила большой и указательный пальцы, — банкнотов пачка. Водокачка…

      — Ладно, это дело десятое. Заработаем — определимся. Лиля, курить будешь?

      — Конечно. Света, мы на выход. За чаем последишь?

      — Будет сделано. Кстати, Филипп, с тебя тоже теперь шоколадка.

      — За мной не заржавеет. Тронули!

      На лестничной площадке Филипп начал откровенничать с Лилией в несколько ином ключе, та слушала, замерев в восхищении, забыв про сигарету.

      — Так, так. Yes, я угадала! И что этот Андрей — красив?

      — Прелестен, и это меня радует, потому что избавляет от мысли о возможности покушения Марио на мою непогрешимость, и тебя не должно огорчать: как ты говоришь, красота плюс красота… какая разница, чья именно…

      — Э, не спеши! Не забывай: Андрей не новое увлечение, а насчитывающее… с какого месяца, ты сказал, они знакомы?

      — Что-то с лета. Кажется, июль.

      — Так, значит, этой любви четвёртый месяц. Мало, чтоб пресытиться, но достаточно, чтоб перестать изумляться и начать поглядывать по сторонам. Ты думаешь, я просто так ещё вчера завела об этом речь: я же видела, как он на тебя смотрел! Он очарован тобой, спору нет, несомненно!

      — К твоему огромному сожалению, даже если это и мелькнуло, то он и виду не подал, потому что понял, что с этим подъезжать ко мне — дело безнадёжное. И во-вторых, у этого прелестника Андрея достаточно цепкие коготки, и он не собирается никому отдавать своего Марио.

      — Что у самого Марио только усилит желание отдаться, так как действие всегда рождает противодействие.

      — «Отдаться»? Как ты конкретна! А если наоборот?

      — Я за универсалов. И ты его, и он тебя.

      — И гроб для всех твоих надежд.

      — Поживём — увидим.

      — Ты лучше скажи, что мне матери подарить. Она за меня так обрадовалась, что по собственной инициативе начала чертежи перечерчивать, засиделась за полночь.

      — Аа… а что она любит? Ну, из одежды? Ангорку любит?

      — Это с тонким ворсом?

      — Ну да, вот на Свете, например. А если процент ангорки большой, так она вообще как облачком окутывает.

      — Тогда надо что-то тёмное. Мама полновата, на 48-й потянет.

      — Так я позвоню сейчас Вале, которой вчера звонила и про ламу спрашивала. У неё должно быть, в перерыве и махнём. Деньги при тебе?

      — Да, а на сколько это потянет?

      — Ну, джемпер или кофта — двести-двести пятьдесят, зависит от процента ангорки и от страны, но Валя — человек серьёзный, Индия у неё не водится.

      — Договорились. А что насчёт вчерашних обещаний?

      — Филипп! Ну будь серьёзен! Голову на плечах имей! Сначала работа, а постель никуда от тебя не убежит.

      — И теперь ты так каждый день будешь говорить?

      — Да, до утверждения эскизов, а потом уже и баловство.

      — Вот жадина!

      — Я не жадина — просто смотрю чуть дальше. Будешь бегать за своим членом — никуда не успеешь и ничего не добьёшься, а сейчас как раз тот случай, когда быка надо брать за рога, а не бабу за задницу. Понял?

      — Понял, понял, только мне кажется, что для Марио, возымей он на меня виды, ты бы сделала исключение.

      — Конечно, это же не отход от темы, а, напротив, глубокое познание тайн строительства, — Лиля изобразила какое-то полуфривольное движение, — причём взаимное. Ну ладно, поехали назад: позвонить надо, да и чай хочу.

      Филипп только покачал головой.

      — Заметила, как Марина осерчала? Сегодня пуще вчерашнего…

      — Это мелочи жизни. Да, и на свидания с ней тоже пока время не трать.

      — И не собираюсь, даже обидно, что она в Марио всякие гадости готова увидать.

      — Вместе с Лидией Васильевной. Каждый мыслит по степени своей испорченности.

      Они уже поднялись на второй этаж. Оправив платье, Лилия вошла в кабинет и сразу же направилась к телефону.

      — Валя! Спасай одного красавца! Ему срочно нужна ангорка на женщину — тёмных тонов, 48-го размера, пошукай там у ваших, только с условием, чтобы можно было отдать обратно, если не подойдёт. Устроишь сегодня? Серьёзно? Мм, мася, — Лиля чмокнула в трубку. — Тогда мы в перерыв и завалимся. Жди! — и уже Филиппу: — Вот тебе и неудобства богатства: наш обед переносится на час.

      — Вы хотели сказать: «На два»? — холодно поинтересовалась Марина.

      — «Переносится на час» значит, что к часу прибавляется ещё час и получается два. По-моему, подсчёт слишком примитивен, чтобы придавать этому внимание. — Лиля пожала плечами и углубилась в работу.


      К часу, когда за вышедшим с Лилей Филиппом закрылась дверь, Лидия Васильевна принялась возмущаться на полюбившуюся со вчерашнего дня тему:

      — Упёрся, кооператор чёртов. Будет теперь бегать за всякими тряпками. По-моему, ты, Марина, права: у честных людей такие деньги не водятся, больно щедр этот его… спикер…

      — Вы хотели сказать «спонсор»? — расхохоталась Света.

      — Какая разница: одна дрянь, — обронила Лидия Васильевна.

      — И воздыхательницу свою взял, — вступила Марина, — а та и рада стараться. Ждёт, что ли, чтоб и ей что-нибудь перепало, и выслуживается.

      — Положим, Лиля в деньгах Марио или Филиппа не нуждается, — независимо произнесла Света. — Лидию Васильевну ещё можно понять: старый человек, к новому не привыкший, спикера со спонсором путающий, хотя и спонсором Марио назвать нельзя: обыкновенный работодатель… Но тебе, Марина, я удивляюсь: в Филиппа влюблена, а волком смотришь. Или на тебя Марио произвёл такое впечатление, что ты выгоняешь из сердца одну страсть, чтобы больше было места для другой?

      — У тебя ум за разум зашёл, — возразила Марина. — Я на двоих скептически смотрю, то есть на троих, если прибавить сюда эту пройдошливую Лилию.

      — Тогда это от зависти, что тебе вчера шоколадка не досталась. Можешь переделать «троих» в «четверых», так как я за эту троицу обеими руками.

      — Что, мужа себе на новой стройплощадке решила подыскать?

      — Это не сейчас. Пока эскизы, пока утверждение… Подождём, время терпит.

      — Значит, просто рассчитываешь на новую шоколадку? Ну и копеечница!

      — Я просто расположена и к тому, и к другому и радуюсь чужому успеху. А, судя по тому, как вы спелись с Лидией Васильевной именно после того, как вышеупомянутая шоколадка вам не досталась, копеечные расчёты — ваша прерогатива. Надо оставить что-нибудь путешественникам. — Света отложила кастрюльку, оставив в ней четыре варёных картофелины, к солёным огурцам, водрузив на крышку пару бутербродов. — Голодные ведь вернутся с холода. Интересно, притащат что-нибудь?


      Ожидания Светы сбылись: Филипп и Лиля вернулись, прихватив от третьего часа десять минут, с двумя пакетами.

      — У, оперативно! Такси взяли?

      — Нет, на метро быстрее: это же всего в трёх остановках. — Лиля посмотрела на часы: — Практически уложились.

      — Ну давайте показывайте. Филипп, быстрее: я же неисправимая барахольщица!

      Филипп раскрыл пакет, из которого сразу же полез наружу пушистый чёрный джемпер, увенчанный сверху белым узором, чьи нижние пики, в свою очередь, были украшены белыми жемчужинками:

      — Вот, посмотри и оцени!

      — Ой, класс! — Света приложила ангорку к груди. — И процент большой, сразу видно, и узор красивый, а жемчужинки — просто прелесть. Самое главное — чёрный, подо всё подойдёт. У тебя мама какой… 48-й, да?

      — Да, на номер полнее тебя. Тебе тоже идёт.

      — Это цвет такой: и на любой возраст, и под любой тон кожи, и полноту скрадывает. Небось капстрана?

      — Австрия.

      — Да, не ширпотреб. Индийские вон открыто на прилавке лежат, и никто не берёт.

      — А, у рынка? Я видела, — вспомнила Лиля. — Действительно, ерунда: и полоска дурацкая, и ангорки не больше десяти процентов.

      — Точно… — Света всё любовалась. — Сколько отвалили?

      — Двести пятьдесят.

      — Дорого, но стоит, тем более в сезон и Австрия. Даже складывать не хочется. — Света с сожалением отняла джемпер от своей груди. — Эх, хорошего понемножку. Чёрт побери, поважней моей будет. Ну, носи на здоровье. То есть, тьфу, перепутала: твоей маме на здоровье.

      — Спасибо, — улыбнулся Филипп.

      — Лиля, а себе вы ничего не взяли?

      — Да она костюм ищет с валиками на плечах, а эта Валя ещё не раздобыла.

      — Это она сама продаёт?

      — Ну да, только под тем соусом, что в соседней лаборатории у спекулянтки разживается.

      — Скорее всего, они на пару. — Лиля отогревалась, прижав руки к печке. — Если бы к Зое пришли, она бы наплела, что у Вали взяла, и разложила бы у себя.

      — Я вам картошку оставила с огурцами и бутерброды. Ешьте быстрей, пока тёплая. Еле отложить успела, а то Марина с Лидией Васильевной из вредности бы всё умяли.

      — Молодец! Услуга за услугу! Держи, только нам парочку оставь. — И Филипп протянул Свете второй, маленький, пакет.

      Света раскрыла и чуть не запрыгала:

      — Ой, трюфели! Мои любимые! Какая прелесть! Держите! — Света выложила несколько конфет на стол Лилии, одну отправила себе в рот и всё остальное — в сумку: — Ням-ням, наемся вечерком. Теперь, Филипп, для моего полного счастья с тебя только приличный мужик из будущих подчинённых.

      — Постараемся, но это к декабрю, не раньше.

      — Ничего, я подожду.

      Возможно, Филипп и Лиля со Светой чуточку играли, возможно, это было несерьёзно и по-детски, но именно конфеты, пролетевшие мимо, как и вчерашняя шоколадка, расстроили Лидию Васильевну и Марину даже больше, чем прекрасная ангорка. Марина уже не надеялась на то, что Филипп сам предложит встретиться, не надеялась и на то, что её предложения будут приняты, и спросила скорее для успокоения совести, чтобы не плутать после в возможностях разных «а если»:

      — Теперь ты так заработаешься, что и на праздники никуда не сможешь выбраться?

      — Да, никуда.

      Марина попыталась спрятать огорчение за недоумением:

      — Не понимаю, какой смысл в работе, если работать каждый день и ничего, кроме этого, не видеть.

      — Видеть рождённое в мозгах воплощённым в реальность лучше, чем слоняться по бестолковым танцулькам, — парировала Лиля.

      — Не замечала в вас раньше подобного альтруизма. Теперь вы не учитываете свои собственные интересы?

      — Ещё как учитываю, но не собираюсь выносить личные соображения на всеобщее обсуждение.

      — Вчера вы были более откровенны.

      — Возможно, — обронила Лиля и подошла к Филиппу: — Держи картошку, огурцы, бутерброды и конфеты. Подкрепляйся, творец!

Часть III. Глава 2. МАРИНА ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ. МАТЬ И СЫН. НАМЕРЕНИЯ МАРИО ПРОЯСНЯЮТСЯ

       Марина еле досидела до конца рабочего дня и, даже не заходя к себе домой, прямиком направилась к Кате.

      — Ого! И по какому поводу на лице такие сумерки?

      — По такому, что все наши построения провалились. Всего два дня прошло, а ситуация кардинально изменилась.

      Устроившись на диване, Марина изложила подружке последние события и свои горести, не забыв про конфеты:

      — Ты понимаешь, он меня просто напоказ игнорирует!

      — Но ведь и ты нагородила про этого Марио чёрт знает что! Ты же не уверена, да и не можешь знать, насколько честны дела в этом кооперативе, а навешиваешь ярлыки! Ничего странного в том, что он так себя ведёт. Наоборот, даже лучше: значит, неравнодушен.

      — Был бы неравнодушен, наскрёб бы из своего графика пару часов на свиху.

      — Ну, теперь это вряд ли. Если сразу пошли такие бабки, будет держаться и за кооператив, и за этого Марио. Видишь, как много у него дел — естественно, что свободных рук не остаётся.

      — У тебя всё шуточки, а всё сорвалось! Меня уже Лиза пригласила, могли бы выбраться, посидеть! А теперь сиди одна, все праздники коту под хвост, а он нынче деловой, значительный, самоуверенный такой, серьёзный — весь из себя! Матери шикарную кофту приобрёл, а мне — ни конфетки!

      — Значит, высоко ценит. Мне кажется, ты снова на него напраслину возводишь. Другой бы на его месте о собственном прикиде прежде всего позаботился, а он — о матери. Видимо, домашний.

      — Угу, а как к Лильке мотаться, не домашний. Одно хорошо, что с этим кооперативом и там всё накрылось.

      — Ну вот, нет худа без добра.

      — Не о том сейчас речь. Дела складываются так, что из наших трёх вариантов один надо зачеркнуть, да и третий — свидания время от времени — тоже не просматривается. Остаются колдушки. Конечно, я не в восторге, но это единственное реальное.

      — Скорее, волшебное, — рассмеялась Катя. — Но ты должна хорошенько подумать, прежде чем решиться.

      — Да чего раздумывать! Уже думала, уже решила, уже хочу!

      — Ладно, тогда к делу! У тебя самой на примете кто-нибудь имеется?

      — Нет.

      — И у меня. Остаются рекламные объявления в газетах. Это незнакомые люди, это увеличивает возможность риска и провала.

      — Я понимаю, но всё равно. У тебя эти газеты есть?

      — Нет, но это не проблема: в любом киоске несколько штук наберёшь. А деньги у тебя есть?

      — Двести, я откладывала.

      Катя задумалась.

      — Двести… Как сказать, может и не хватить…

      — Да мне и этих жалко: гарантии-то нет! А ты думаешь, что будет больше?

      — Возможно. Хотя, — оживилась Катя, — вот, слушай! Покупаешь газеты, отсматриваешь всё, звонишь сначала по тому объявлению, которое приглянулось, потом — по остальным. Перво-наперво договаривайся насчёт цены. Скажут двести — соглашайся. Заломят больше — плюнь, не стоит. И о сроках не забудь спросить. Если делать умеют, должно сработать быстро, если сами сомневаются, начнут юлить: мол, постепенно, неделя за неделей. В общем, определяйся сама, я не хочу тебя к чему-то склонять, а то не получится или получится что-то не то, а я буду виновата, что посоветовала. А насчёт вариантов, — и Катя взялась за сигарету, — то есть и четвёртый.

      — Какой?

      — Такой. Ты молодая и хорошенькая. Заведи богатого любовника, можно двоих. Они тебя обеспечат, и потом…

      — Это же гадко! — брезгливо сморщилась Марина.

      — Сначала дослушай. Они тебя обеспечат, и потом с их деньгами, вернее, их деньгами покупай себе всяких смазливеньких…

      — Но мне не нужны всякие! Мне нужен только он!

      — Это тебе мнится. Ты его встретила, и он оказался первым в твоей жизни с такой степенью красоты, но это вовсе не значит, что он единственный. Сама же говорила, что этот Марио такой же красивый…

      — Не такой же, а почти такой же — это большая разница!

      — Которая тебе опять мнится. Во-первых, ты говорила о том, что они разные: ну, другой тип красоты, в ком-то больше горячности, в ком-то — томности и так далее. Значит, простое — механическое — сравнение здесь неуместно, и твоё «почти такой же» неубедительно. Во-вторых, против Марио тебя настраивает и то, что он, нагружая Филиппа работой, отнимает его свободное время, в другом случае доставшееся бы тебе. В Марио нет вреда и злобы, но ты ему это приписываешь, потому что для тебя это выходит так. Он оказывается для тебя злым гением, и твой страх умаляет его красоту в твоих глазах. В-третьих, представь, что было бы, если бы Филипп и Марио поменялись местами. Марио бы к вам устроился, а не Филипп. Он бы явился тебе тем самым первым красавцем в твоей жизни — ты бы в него влюбилась, и тогда уже Филипп, который бы пришёл вместо Марио утаскивать этого самого Марио в свой кооператив, — «почти такой же», тогда бы ты всех мерила именно по Марио, тогда Филипп стал бы злым и, следовательно, менее привлекательным. Это же элементарно: и личное восприятие, и частные условия всегда играют огромную роль.

      — Не элементарно, а, наоборот, сомнительно. Филипп — красота непревзойдённая, и ты предлагаешь мне его покупать деньгами — это же низко! Да и деньги ему уже не надобны, когда дела идут так…

      — Вот видишь, ты уже чуточку отходишь. Ты ещё сто раз влюбишься и разлюбишь, на одном Филиппе свет клином не сошёлся, миллиарды мужиков на нашей планете околачиваются, и глупо думать, что Филипп — самый-самый. Таких красавчиков сотни и тысячи, да что там, если взять даже одного из тысячи совершенством, и то получится пара миллионов.

      — Так эта пара в наш город и заявилась! Один из первых — наш толстопузый шеф! Чем не красавец: и задница обширная, и лысина на башке, и рост метр семьдесят — ниже меня на каблуках…

      — Вот такие тебе и нужны, если к их лысинам прилагаются приличные бабки! Смотри, ты хочешь, чтобы Филипп тебя полюбил, а это не получается, и ты начинаешь думать о том, как его привлечь, завлечь — в общем, обмануть, а это уже принуждение. Снова не получается — и ты уже готова на колдушки, то есть прямое насилие против естественных чувств, против природы, против человека. Если ты не сомневаешься, если оправдываешь любые средства, к чему тогда разборчивость, к чему думать, чем сражаться, раз всё, что сработает, подойдёт! Какая разница, что использовать? Зачем раздумывать и ограничивать себя разными моральными нормами? Ты убеждена, что мужчины ищут красоту, высокие чувства, добродетели? Как бы не так! Все мы животные, а мужики — законченные эгоисты, их интересует чисто плотское: жратва, вино, бабки и бабы. И в нас им нужны не наши совершенства, не мы сами, а их собственное удовольствие. Предоставь его одному, пусть он заплатит по счёту, а потом уже забирай чем угодно: деньгами, его желанием, зельем — своего драгоценного Филиппа… или кого-нибудь другого.

      — Хорошо, будем считать, что я приняла это к сведению. Но, пока я денег ещё не нашла, а в Филиппа уже влюбилась, начну всё-таки с приворота. А деньги от состоятельных любовников… может, я на это и пойду, но сама искать не буду, тем более рьяно: противно же притворяться и врать.

      — Само собой, но можешь считать это нудной обязанностью, работой. В конце концов, деньги на полу не валяются, их надо зарабатывать. В общем, желаю тебе удачи с твоим красавцем, но по сторонам всё-таки поглядывай.



      Филипп ехал домой и, не обращая внимания на толчею в автобусе, складывал в уме, с какими фразами обратится к матери. Его охватывало радостное возбуждение от предвкушения того, как она удивится, он пытался угадать, как она будет благодарить, что ответит. Всё это было для него внове: ведь раньше ему не приходилось подносить такие презенты! Больше всего Филипп боялся, что мать, зная дороговизну всего модного, откажется, сославшись на какую-нибудь фикцию: мол, цвет мрачноват и её старит или фасон неудачен и полнит. «Припру к стенке, чтоб отвечала честно, — решил он. — Только бы размер подошёл».

      Войдя в квартиру, Филипп подивился тому горделивому взгляду Надежды Антоновны, который тут же был потушен, но вскоре понял причину затаённой радости: чертежи двумя аккуратно скрученными рулонами лежали на письменном столе, стекло было вставлено в сервант, циркули убраны в готовальню.

      — Мама! Как же? Ты всё сделала?!

      — Ну конечно! У меня же сегодня только два урока — вот я тебе и облегчила…

      — Ну зачем, зачем всё сразу? — ласково пенял Филипп матери. — Ты же переутомилась, небось глаза заболели. Я бы и сам вечерком…

      — Ничуть не заболели. Всё равно делать нечего было, пока все на работе, а вечерком тебе дело останется: проверишь после обеда на отдохнувшую голову, всё ли правильно.

      Они молча глядели друг на друга и счастливо улыбались, пока мать не спохватилась:

      — Ой, что же я! Сейчас суп…

      — Нет, подожди, оставь суп на десять минут. У меня к тебе один вопрос, только обещай, что ответишь честно. Честно-честно, как на духу…

      — Разумеется. А что такое? — удивилась Надежда Антоновна.

      — Такое чёрное и пушистое. — Филипп вытащил пакет из-за пазухи. — Пойди в спальню и примерь, а потом меня позови и скажи, нравится или нет. Только помни: ты обещала честно!

      — А что это?

      — Ничего особенного. Пойди, разверни и надень.

      Надежда Антоновна скрылась в спальне, бросив на Филиппа ещё не всё понимающий взгляд, и через полминуты смущённо распахнула дверь.

      — По-моему, всё в норме. Ну, пошли в зеркало глядеться. — И Филипп опять затащил мать в спальню и подвёл её к трюмо.

      Неясные переговоры родни так заинтриговали отца, что и он поспешил в спальню, оторвавшись от драгоценного телевизора.

      — Ой да ой! Это ж, наверно, куча денег! Сейчас любая тряпка сотни… — оценил Александр Дмитриевич, поскрёб затылок и вышел, неодобрительно качая головой: — То кофта, то куртка, все шикуют, а о папеньке в последнюю очередь вспоминают…

      — По мне, так даже очень к лицу. А тебе как?

      — Ой, Филипп, ну это же очень дорого. Сколько за неё просят? — Надежда Антоновна с удовольствием гладила мягкую шерсть и перебирала жемчужинки.

      — Это неважно, потом. Давай сначала по-другому оценим. Во-первых, качество. Шестьдесят процентов ангорки и Австрия. Не какая-нибудь Индия. Во-вторых, смотри, как выгодно оттеняет лицо. И когда беленькая, и когда чуть порозовеешь. В-третьих, универсальность. И под любую юбку подойдёт, и в гости, и на работу можно. В-четвёртых, цвет. И изысканно, и достойно, и не мрачно, потому что этот узор и жемчужинки. Был бы только чёрный, так вышло бы слишком строго, а так чуть кокетливо и в то же время без крикливости: не какой-нибудь дешёвый розовый или ядовитый зелёный. В-пятых, у тебя ангорки ещё не было, и, вообще, ты обновками давно не обзаводилась. Ну, а в-шестых, просто красиво и модно, и женщина должна такие вещи носить. Теперь твоё мнение, но помни, что обещала честно.

      — Помню, честно. Очень нравится, но может подождать и до следующего года, после твоей куртки.

      — Вот и прекрасно, а куртка к делу не относится. Это тебе от меня подарок.

      — Ой, ну что ты, не надо! Зачем баловать?

      — Никаких возражений, кроме одного: я взял с условием, что верну, если что-то не устроит. Но не просто верну с концами, а обменяю на что-то подобное. Так что осмотри окончательно. Если всем довольна, носи на здоровье. Если что-то смущает, скажи, что хочешь, но в любом случае не отвертишься: не это, так другое.

      Надежда Антоновна была растрогана до слёз, но всё ещё пыталась возражать:

      — Мне очень нравится, меня всё устраивает, но зачем же так транжирить! Во сколько она тебе обошлась?

      — Двести пятьдесят.

      — Давай я хоть половину…

      — Не надо ни половины, ни четверти. Рассуди здраво: если я вчера за сорок минут заработал пятьсот, неужели ты за целый день не имеешь права на двести пятьдесят? Ты меня разгрузила, я теперь не буду отвлекаться и быстрей закончу с эскизами, а там, глядишь, и регулярнее буду вкладывать. И на хозяйство, и на прочее, а то ты всё в старом ходишь. Растила меня, растила — вот и вырастила, тебе и отдача. Пойми, что для меня это даже приятнее, чем для тебя, потому что я ещё ничего ценного тебе никогда не преподносил. Смотри, как я раздуваюсь от гордости, когда представляю, что тебя будут спрашивать, где взяла, а ты значительно: «Сынок достал, маму любит». Любит, а, правда, любит? — И Филипп затормошил мать, влепляя ей детские поцелуи в сияющее лицо.

      Надежда Антоновна преисполнилась довольством и гордостью вслед за сыном, в столовую вышла важно, с тарелками шествовала степенно, даже суетилась значительно и так же, с достоинством, подсела к столу:

      — Где ж ты раздобыл такую красоту?

      — А у нас на работе у одной спекулянтка знакомая, в «Нефтехиме» обретается, это от нас три остановки на метро. Она позвонила по моей просьбе, ей тоже что-то надо было — вот мы в перерыв и смотались, я сразу узрел и загорелся, а она для себя ничего не выбрала, искала что-то посветлее и, кажется, с валиками на плечах.

      Надежда Антоновна любовно оглаживала Филиппа по пепельным прядям.

      — Ну вот, из-за меня не перекусил…

      — Не, я после перерыва картошку с огурцами умял, так что не волнуйся.

      — И всё равно, спасибо огромное.

      — Принято, и тебе то же самое: и за чертежи, и за суп, и за котлеты. Сейчас отдохну немножко, — Филипп развалился на стуле, — а потом пойду свои идеи на бумагу выгружать, они у меня с утра в голове скребутся. А папа нынче всё дуется. Опять по телевизору передали, что где-то что-то взорвалось или грохнулось?

      — Сегодня пока всё на месте, да после Чернобыля… Значит, скооперировались: с мамы чертежи, с сына кофта. Я бы и сам перечертил, если бы знал.

      — Поздно сообразил, — весело возразила Надежда Антоновна. — И вообще тебе в последнее время не везёт. Вот закроют институт, и спустишься на первый этаж игрушки лепить и шарики надувать.

      Филипп заржал, представив отца с охапкой разноцветных шариков. Как хорошо, что мать довольна и весела! Конечно, надо ей по мере возможностей делать приятное…


***



      Предыдущим вечером


      — Наконец-то! Чё эт ты так задержался в доме своего нового знакомого?

      — С клиентами созванивался. Ты лучше скажи, какая нелёгкая тебя принесла в ресторан.

      — Так скучно одному сидеть! Поставил бы мне видео, я бы не разгуливал по городу…

      — Обойдёшься и телевизором. А чтобы не разгуливать по городу, лучше бы учебник открыть и попытаться хоть что-то решить самому.

      — Минимумы, максимумы… Тоска смертная.

      — У тебя всё «тоска смертная». Алгебра — тоска, тригонометрия — тоска… «Войну и мир» хотя бы осилил, так нет: такая толстая — тоже тоска. А у меня больше и дел нету, как решать твои задачки…

      — А чего ты злишься? Хотел со своим новым прекрасным знакомцем перевести деловой обед в интимный ужин, а я расстроил твои хитроумные замыслы?

      — Я не люблю, когда в мои переговоры вмешиваются с дурацкими комментариями, а потом пристают с семечками и сочинениями.

      — То были орешки. На, держи. Видишь — пригодились.

      — Что же касается «хитроумных замыслов», то Филипп в наши игры не играет.

      — Ну да, и ты хотел в машине не только довезти его до дому, но и наставить на путь истинный. Где ты его нашёл?

      — В одном СМУ насчёт техники справлялся — он мне и помог.

      — Допустим. А при чём тут продолжение?

      — При том, что у меня дел полно, а с ним весь проект быстрее освоим и примемся за новый.

      — Не был бы он так смазлив, сдаётся мне, ты не так бы радел за сроки.

      — Было бы у тебя немного трудолюбия, ты сам бы встал на его место и под моим чутким руководством и меня бы разгрузил, и сам бы заработал.

      — Но я ничего не понимаю в строительстве.

      — Здесь требуются в основном вкус и фантазия.

      — А, так я прав, что Филипп тебе не так уж и потребен?

      — Ты меня забодал со своей ревностью. Сказал же я тебе, что он не такой, а деньгами я покупать никого не собираюсь: и миллионами пока не обзавёлся, и со своими физиономией и возрастом покупными мальчиками заниматься не намерен.

      — Ладно, можешь считать, что я почти успокоился. С тебя теперь только шампанское, алгебра и… — Андрей просунул тонкую руку под джемпер Марио.

      — «И» потерпит до постели, — ответил Марио, но всё же сжал тонкую лапку.


      Марио вёл машину и думал о Филиппе и о странном стечении обстоятельств, сведшем их двоих. Андрей угадывал верно: если бы Марио не был так очарован серыми очами и пепельными волосами, то расстался бы с Филиппом без всяких сожалений через сорок минут после встречи. Отрывочные кадры мелькали перед ним: вот он оборачивается, видит Филиппа в первый раз и замирает как вкопанный, лишь через несколько секунд приходя в себя; вот он машет рукой на прощание, уже начиная считать остающиеся до шести часы; вот он сгребает Филиппа в охапку в фотоателье. Пожалуй, первый раз в своей жизни Марио столкнулся с такой ситуацией: ему теперь приходилось только ждать звонка от Филиппа, всё же остальное тонуло в неясности, и этот омут был чёрен и сомнителен. Нечаянная влюблённость надоедливой мухой билась о стекло, он её не предвидел, он на неё не рассчитывал, он не учитывал её в своих планах. Это чувство Марио принял как определённо лишнее, покушающееся на ритм жизни, к которому он уже прибился, на привычки, которыми обзавёлся, на Андрея, который чаще был соблазнителен и очарователен, чем надоедлив и подозрителен, на свои планы, на свои карты, на своё время и, главное, на своё сердце, на свою душу, на свои мысли. Марио надеялся, что Андрей до поры до времени будет удерживать его от опрометчивых шагов, но он знал также и себя и был уверен, что рано или поздно всё равно пойдёт на приступ. Его унижало, что для этого он должен будет вступить в стычку с какими-то Полинами, или Маринами, или как их там ещё, и, даже если он избавит Филиппа от их влияния, это вовсе не будет означать его победу и сбывшиеся желания. «Каждый человек бисексуален, — думал Марио. — Плохо, что в Филиппе девяносто девять процентов того, что мне не нужно, иначе он смотрел бы на меня совсем по-другому: возможность сговора я понял бы сразу. Эту точку от девяноста девяти процентов надо сместить до сорока девяти. И пока… пока мне остаётся Андрей, а Филипп… Филипп… Поживём — увидим».

      — Вылазь, Болконский. Сейчас я с тобой рассчитаюсь за твоё ворчание.

      — Сначала алгебра. У, к нам «Машина времени» приезжает. Достанешь билеты? Они с послезавтра…

      — Исключено: в ближайшие дни я с утра до вечера на стройке буду ошиваться. Пойдёшь с одноклассниками.

      «Почему бы и нет? Вытащу Филиппа. Пойдёт — в антракте можно будет приняться за обработку. Только исподволь. Ничего не показывать, ни к чему не склонять: от явного легче всего шарахнуться в сторону. Слава богу, хоть что-то прояснилось».