Развод без обратного билета

Глава 1

Стою у входа в ЗАГС, и мне кажется, что промерзла насквозь, хотя на улице всего минус три. Холод идет изнутри. Из того места под ребрами, где раньше жило что-то теплое и живое. Но любовь умерла безвозвратно, и теперь там пустота и вечная зима.

Три года брака уместились в несколько слов на листке из моего же блокнота для списка покупок. Антон просто оставил на кухонном столе записку: «Прости, не могу больше притворяться. Я люблю другую, а ты заслуживаешь лучшего.».

Зачем же ты мне изменял, если я заслуживаю лучшего…

В окошке номер три меня встречает сонное и хмурое лицо регистраторши. В конце концов, я здесь не за радостью сюда пришла.

— Морозова Лидия Александровна, — говорю, и голос предательски дрожит. Откашливаюсь. — За свидетельством о расторжении брака.

— Паспорт, — рявкает женщина, закатывая глаза, будто это именно я когда-то заставила выбрать эту профессию, занять эту должность, чтобы с восьми утра дарить людям счастье.

Протягиваю документ. Руки почему-то трясутся. Но ей все равно. Она печатает что-то, не поднимая глаз, её накрашенные бордовой помадой губы поджаты в ниточку.

— Триста пятьдесят рублей госпошлина.

Достаю мятую пятисотку из кармана джинсов. Она так и лежала там с того дня, когда я покупала вино. Собиралась быть гордой одинокой волчицей. В итоге вино так и стоит нераспечатанное. Не могу. Тошнит от одной мысли.

— Следующий! — рявкает женщина, вручая мне бумагу и сдачу.

На улице крупные мокрые хлопья липнут к ресницам, тают на щеках, смешиваясь с чем-то соленым. Не плачу же я? Нет, просто снег.

В сумке звонит рабочий телефон. Смотрю на экран — будильник. Свадьба в пять вечера. Черт, совсем забыла.

Хочется отменить. Сказать, что заболела. Что потеряла технику. Что сама умерла. Но не могу — это работа, а работа — единственное, что у меня осталось нормального. Фотоаппарат не предает, не уходит к другим. Чужое счастье через видоискатель камеры моя жизнь последние семь лет и я ей точно не стану изменять как бы больно мне не было смотреть на счастливые пары.

До свадьбы еще четыре часа. Еду домой переодеться. Нельзя же явиться на мероприятие в джинсах и растянутом свитере с катышками.

Квартира встречает меня тишиной. Даже соседи за стеной молчат. Обычно в это время их младший орет, требуя мультики. Снимаю пуховик, бросаю на диван. Свидетельство о разводе выпадает из кармана, планирует на пол как осенний лист. Оставляю его там. Пусть.

Дома больше нет аромата кофе. Антон всегда варил на двоих. Теперь я пью растворимый. Или не пью вообще. Может хоть это плюс?

В шкафу висит мой рабочий костюм. Черные брюки и водолазка. Фотограф должен быть незаметным, растворяться в толпе гостей, ловить моменты, а не привлекать внимание.

Прячу синяки под глазами бронебойным консилером. Подкрашиваю бескровные губы. Без помады, кажется, будто вся кровь ушла туда, в дыру под ребрами. Вожу кисточкой с румянами по щекам — надо же изобразить живого человека. Собираю волосы в пучок, и профессиональная невидимка готова.

Проверяю технику: три камеры, запасные батареи, карты памяти, вспышка. Руки делают все автоматически — столько свадеб отснято, что могу собирать оборудование с закрытыми глазами. Двести? Триста? Давно уже перестала считать. Чужое счастье, с любовью упакованное в гигабайты фотографий.

“Астория” встречает запахом дорогого парфюма и лилий. Лилии везде — в вазах, в композициях, в петлицах. Белые как снег за окном, как платье невесты, как моя тоска.

— Невеста в люксе на третьем этаже, — щебечет распорядитель, встречая меня в холле. — Сборы уже начались. Вы успеете?

Киваю. Всегда успеваю.

Поднимаюсь по лестнице, устланной красным ковром. Под ногами мягко, бегу, как по облаку.

Дверь люкса приоткрыта. Изнутри доносится смех, звон бокалов, возбужденные голоса. Стучу и захожу. Невеста стоит посреди комнаты в корсете и панталонах, руки разведены в стороны, как у фарфоровой куклы. Вокруг порхают подружки, мама и визажист с парикмахером.

Поднимаю камеру, и мир сужается до видоискателя. Так проще. Смотреть на жизнь через объектив, где все красиво скомпоновано, где можно выбрать ракурс, поймать свет, размыть фон. Щелк — мама застегивает пуговицы на спине платья. Щелк — подружка поправляет фату. Щелк — невеста смотрит на себя в зеркало, и в её глазах слезы счастья.

У меня тоже были слезы счастья. Три года и девять дней назад. Тоже декабрь, тоже белое платье, тоже "Астория" — правда, мы могли позволить себе только маленький зал. Антон плакал, когда я шла к нему через весь зал. Думала — от счастья. Может, уже тогда притворялся?

Как теперь понять, где началась его ложь, а где была правда? Да и надо ли?..

Невеста протягивает ногу, и её жених опускается на колено, чтобы надеть белую лодочку. Щелк. Еще один крупный план — его пальцы на её щиколотке. Нежно. Бережно.

Антон никогда не прикасался так ко мне. Он вообще не любил прикосновения и прочие нежности. Говорил, что у него личное пространство. А с Мариной, интересно, у него тоже личное пространство?

Встряхиваю головой, отгоняя мысли. Работать. Надо работать.

Церемония проходит в Белом зале. Название говорит само за себя — все белое: стены, потолок с лепниной, хрустальные люстры отбрасывают белые блики. Гости рассаживаются, шуршат платьями, перешептываются. Пахнет духами — тяжело, приторно. У кого-то явно перебор с «Шанелью».

Щелкаю без остановки. Вот отец передает руку невесты жениху. Вот они поворачиваются к регистратору. Вот обмениваются клятвами. Невеста плачет, размазывая водостойкую тушь.

«Согласна ли ты, Анастасия...»

Мой желудок сжимается. Помню, как кричала «да» на весь зал, как гости аплодировали. Как была уверена, что это навсегда.

Глава 2

Вспышка. Ещё одна. И ещё.

Последние кадры. Невеста кружится в своём платье цвета шампанского, жемчужные нити в её волосах ловят свет хрустальных люстр. Красиво. Идеально.

— Лида, вы волшебница! Спасибо огромное! А вы точно не останетесь на банкет?

— Спасибо, но мне нужно обработку начинать, — вру, застёгивая чехол камеры. — Хочу, чтобы к Новому году у вас уже были первые фото.

На самом деле хочется просто сбежать, и даже то, что эта съемка последняя в этом году никак не греет.

В гардеробе наматываю шарф в три оборота. Шерсть колется даже через водолазку. Декабрьский Петербург не прощает легкомыслия. На улице мороз тут же впивается в щёки тысячей микроскопических иголок. Но после духоты банкетного зала холод бьет по щекам почти приятно.

Снег валит крупными хлопьями. Такой идеальный, киношный, какой бывает только в последние дни декабря, когда город готовится к главному празднику года. В витринах мигают гирлянды, из каждого кафе доносится "Last Christmas", и только я иду по этому празднику жизни с кейсом фототехники и пустотой в сердце размером с двухкомнатную квартиру на Петроградке.

Снег скрипит под ботинками. Как будто идёшь по битому стеклу чьих-то надежд. Фонари вдоль набережной создают жёлтые круги света, и в каждом медленно вальсируют снежинки.

До дома двадцать минут пешком. Можно взять такси, но я специально иду. Тяну время перед возвращением в пустоту. Мимо проносятся влюбленные парочки: он несет ее на спине, она визжит и целует его в заснеженную макушку. У входа в "Буквоед" целуется пара подростков. Неумело, носами друг в друга, но с таким упоением, будто изобретают поцелуи заново. Желудок скручивается в тугой узел.

Возле парадной уже насыпало небольшой сугроб, и дверь открывается с уставшим не то скрипом, не то вздохом. Топаю на пятый, придерживаясь за перила. Ступеньки стёрты поколениями жильцов до опасной покатости.

Дома, не включая свет, скидываю ботинки. Потом уберу. Сумка с аппаратурой аккуратно ставится на стол — это святое. В квартире холодно. Забыла утром поднять температуру на термостате. Или не забыла. Какая разница, греться-то некому.

Щёлкаю выключателем на кухне, свет бьёт по глазам. На столе коробка с ёлочными игрушками, которую я достала ещё пятнадцатого декабря. Так и стоит не распакованная. Рядом гирлянда спуталась в гордиев узел проводов.

Открываю холодильник. Йогурт, просроченный на три дня. Половина лимона в плёнке. Бутылка просекко, которую мы открывали с Антоном в ноябре, праздновали его повышение. Не допили. Метафорично до тошноты.

Выливаю выдохшееся вино в раковину. Пузырьки слабо шипят, как последний вздох умирающего праздника.

В гостиной ещё хуже. Пустой угол, где должна стоять ёлка. На журнальном столике наша с Антоном фотография с отпуска в Сочи. Почему я её ещё не убрала? Хватаю рамку, замахиваюсь, чтобы швырнуть в окно, но рука застывает в воздухе. Ставлю обратно. Аккуратно поворачиваю фото лицом к стене. Вот так. Не видеть твою идеальную улыбку предателя.

Сажусь на диван, прямо в пальто. В квартире так тихо, что слышно, как тикают часы на кухне. Тик-так, тик-так. Отсчитывают секунды до Нового года. До новой жизни, которую я не знаю, как начать.

И тут что-то во мне ломается. Резко встаю.

— Хватит, — говорю вслух пустой квартире. — Хватит, хватит, хватит!

Хватаю коробку с игрушками, рву скотч. Стеклянные шары выкатываются на стол — красные, золотые, серебряные. Дед Мороз с отколотой краской на носу. Ему лет тридцать, ещё мамин. Ангелочки из соломы. Гирлянда из стеклянных бус.

Но ёлки нет.

На часах половина десятого. Ёлочные базары работают до десяти. Если побежать... Шапку натягиваю уже в лифте.

Бегу. Поскальзываюсь на повороте, чудом удерживаю равновесие. Вода в канале Грибоедова подо мной чёрная, как провал в никуда. Итальянский мост скользкий, перила обледенели.

— Девушка, мы уже закрываемся! — кричит продавец, узбек в грязном халате Деда Мороза и ушанке.

— Пожалуйста, мне только ёлку!

— Вам покороче? Или ветки? — закатывает глаза.

— Самую красивую, — упрямо качаю головой. — И высокую. Под потолок чтоб.

Он показывает трехметровую канадскую ель — пышную, симметричную, пахнущую хвоей и чудом. Стоит как чугунный мост, но какая разница. Достаю карточку.

— Доставка есть?

— Закончилась на сегодня. Завтра с утра могу.

Завтра — это уже двадцать восьмое. Завтра — это еще один день без елки. Сую ему деньги не торгуясь. Он пакует ель в сетку, затягивает.

— Я сама.

Он смотрит на меня с сомнением. Я метр пятьдесят, в пальто, без перчаток, явно не готова тащить дерево вдвое больше себя по снежному городу. Может, и не готова. Но мне очень нужно, значит, справлюсь.

— Тяжёлая она, может, завтра?

— Справлюсь! — отбираю у него елку, будто он может передумать мне ее отдавать.

Господи, она правда тяжёлая! Но если женщине чего-то по-настоящему хочется…

Иду обратно. Снег валит стеной. В свете фонарей уже не вальс, а сплошная белая пелена. Набережная пустая, только редкие машины шуршат шинами по свежему снегу. Ель сползает с плеча, цепляется за воротник.

Первые сто метров еще ничего. Адреналин несет. Злость на Антона несет. Упрямство несет. На второй сотне метров начинает ломить плечо. Перехватываю по-другому — тащу за собой, как Сизиф свой камень.

Снег валит все сильнее. В лицо, за шиворот, облепляет ресницы. Под ногами каша из снега с солью — дворники щедро сыпанули реагентов. Ноги разъезжаются. Прохожие обходят меня по широкой дуге: городская сумасшедшая с елкой наперевес.

На середине Итальянского моста силы кончаются. Просто кончаются, и все. Отпускаю елку она падает в сугроб. Пытаюсь удержаться на ногах, но поскальзываюсь и лечу следом.