Развод. Цена одного решения

Глава 1 Ольга

— Ольга Николаевна, у нас ЧП!

— Что случилось?

— Сперма пропала.

Это серьёзный инцидент, поэтому я выскальзываю из постели тихонько чтобы не разбудить мужа, и начинаю собираться в клинику. Рома переворачивается на другой бок, что-то неразборчиво бормочет во сне, и я замираю на секунду, прислушиваясь — не проснулся ли. Нет. Дышит ровно. Спит. Хорошо.

Я работаю репродуктологом, помогаю женщинам в их непростом пути. И слишком хорошо знаю, сколько боли, надежд и денег стоит каждая такая “пробирка”.

Пока натягиваю джинсы и накидываю пиджак прямо поверх домашней футболки, в голове уже прокручиваются сценарии один хуже другого. Ошибка маркировки? Человеческий фактор? Или, не дай бог, утечка…

Поскольку у нас есть оборудованный зал, где хранятся материалы пациентов: эмбрионы, яйцеклетки, сперма, — то любое внезапное исчезновение несёт серьёзные убытки, материальные и репутационные. Там всё под замками, с учётом, журналами, двойной проверкой.

Страшно представить, какой скандал будет, если мы не найдём нужный образец. Жалобы, проверки, лицензия… и лица пациенток, которые верили, что именно здесь им помогут.

Бегу по коридорам клиники, не обращая внимания на взгляды. Ночная смена смотрит на меня с явным удивлением, не каждый день заведующая врывается в таком виде, без укладки, с напряжённым лицом. Не до них.

— Маш, чья? — первым делом спрашиваю, добравшись до хранилища.

Дверь тяжёлая, с кодовым замком. Внутри привычный холод, стерильный свет ламп, тихое гудение оборудования. И Маша — бледная, с застывшими руками, будто боится лишний раз что-то тронуть.

— Ольга Николаевна, вы только не волнуйтесь, — мнётся лаборантка, нервно теребя край перчатки.

— Уже волнуюсь. Не тяни, а. Надо срочно принять решение, что делать дальше.

Она сглатывает, отводит взгляд в сторону монитора, где открыт реестр.

— Тут такое дело… это была сперма Романа Николаевича.

Бум. Это моё сердце громко ударяется о рёбра. Так, что на секунду даже перехватывает дыхание.

Роман Николаевич Астафьев — мой муж и по совместительству заведующий отделением гинекологии. И да, его сперма, как и мои яйцеклетки, действительно хранятся у нас.

Дело в том, что мы давно решили, что в жизни может быть всякое, и шансы иметь здоровых детей при использовании наших клеток, взятых в более молодом возрасте, выше. У нас нет никаких проблем со здоровьем в репродуктивном плане, так что это больше мера предосторожности. Профессиональная деформация, если хотите. Мы слишком много видим, чтобы верить, что с нами точно ничего не случится.

— Не могли случайно переместить? — голос натянут, как струна.

— Я проверила, не нашла. Все ячейки просмотрела. Журнал сверила. Что делать-то?

Маша на грани паники. Ещё бы, это её зона ответственности, и в случае чего первой с плеч слетит её голова. У неё даже губы побелели, и пальцы дрожат, хотя в помещении и так холодно.

— Инициируй проверку всех материалов, которые брали вчера. Проверь, все ли из них были введены по назначению, нет ли несовпадений. Подними записи, камеры, журналы — всё. Жду от тебя отчёт, скажем, через час.

— А если не успею?

— Постарайся, Маш. Если мы хотим избежать скандала, действовать надо быстро.

Она кивает часто и тут же бросается к компьютеру, щёлкая мышкой, листая таблицы.

Я решаю не ходить пока к нашему главврачу. Вполне возможно, что всё образуется. Я надеюсь на это. Очень надеюсь. Потому что если нет — это катастрофа.

И тем не менее, иду к кофемашине и делаю самый крепкий кофе из возможных. Аппарат долго шипит, будто издевается, выдавая тонкую струйку, а мне хочется, чтобы это произошло быстрее, чтобы хоть что-то в этом утре поддавалось контролю.

Горячий стакан обжигает пальцы. Первый глоток — горький, почти невыносимый, но я даже не морщусь. Мне нужна максимальная концентрация. Сегодня плотный график, несколько ЭКО по плану. Хорошо, что даже в случае проблем с материалами спермы, ЭКО это не коснётся. Эмбрионы хранятся отдельно, а учёт их ведётся ещё строже. Там почти невозможно ошибиться.

Когда начинаю думать, что материалы моего мужа могли использовать для инсеминации, то есть введения в матку, другой женщине, выступает холодный пот.

Ладони становятся влажными, сердце начинает биться чаще, а в голове вспыхивает картинка — чужая пациентка, лежащая на кресле, и врач, спокойно выполняющий процедуру, не подозревая… или подозревая?

Нет. Нет.

Я резко ставлю стакан на стол, так что кофе чуть выплёскивается через край. Этого не могло случиться. У нас слишком жёсткий контроль. Слишком много проверок.

Но если всё-таки…

Сосредоточившись на плановых процедурах, возвращаюсь к Маше только к концу рабочего дня вместо обещанного часа.

День будто смазывается в один длинный, вязкий поток — лица пациенток, стерильный свет ламп, ровный голос ассистентов, привычные команды. Руки работают на автомате: проверить данные, подтвердить личность, сверить маркировку, кивнуть, начать. Я спокойна, уверенна, как всегда, и никто, конечно, не замечает, что внутри у меня всё время натянута тонкая, звенящая нить.

Пару раз ловлю себя на том, что перечитываю карточки дважды, трижды. Слишком внимательно. Слишком медленно. И каждый раз — облегчение: всё совпадает. Всё правильно. Всё под контролем.

Кроме одного.

К Маше добираюсь уже под вечер, когда коридоры начинают пустеть, а за окнами густеет сумрак. В кабинете горит только настольная лампа, и от этого всё выглядит ещё тревожнее.

— Ну что скажешь? Желательно хорошего.

Она сидит за столом, ссутулившись, как школьница перед выговором. Поднимает на меня глаза — красные, усталые.

— Олечка Николаевна, присядьте.

Подняв бровь, выполняю просьбу. Медленно опускаюсь на стул напротив, не отрывая от неё взгляда. А сама анализирую лихорадочно варианты.

— Я проверила всё, до последней пробирки и протокола. Не знаю, как такое могло произойти.

Глава 2 Ольга

Абсолютно точно я должна сообщить об инциденте главврачу. Это не обсуждается. А ещё пациентке и Роме. Мысленно я уже представляю, как меня вызывают в кабинет, как сухо зачитывают протокол, как отстраняют от работы — сначала временно, а потом… Я даже не довожу эту мысль до конца. От неё физически мутит.

Я мечтала об этом с детства и планомерно шла к своей цели. Не видела себя никем больше. Ни разу не сомневалась, когда поступала, когда сутками сидела над учебниками, когда брала ночные смены. Это была не просто работа — это была я. И сейчас всё это может закончиться из-за одной ошибки. Моей ошибки.

Остаётся надеяться, что Тишкова не будет жаловаться. Хотя давайте будем честны, если бы вам перепутали донорскую сперму в клинике, как бы вы отреагировали? То-то и оно. Мне конец.

Я молчу о том, что Роме тоже придётся рассказать. У нас и так в последнее время всё не очень гладко. Ссоримся, спорим по пустякам, цепляемся друг к другу за мелочи, которые раньше даже не замечали. Отдалились сильно. Иногда ловлю себя на мысли, что мы больше соседи, чем муж и жена. Ума не приложу, что происходит и как это изменить. И сейчас… сейчас я принесу в дом ещё и это.

Не хочу идти домой. Не знаю, что решит час отсрочки, но я хочу пройтись вокруг пруда в парке около дома. Нарочно не спешу, замедляя шаг, будто если идти медленнее, время тоже растянется и даст мне передышку.

Весна только начала вступать в свои права в полной мере. Воздух ещё прохладный, но уже пахнет землёй и талой водой. Первые листочки на деревьях уже появились, крошечные, светло-зелёные, почти прозрачные на солнце. Потеплело. Где-то смеются дети, по дорожке проезжает велосипедист, пара на лавочке тихо о чём-то разговаривает, склонившись друг к другу.

Я бы искренне наслаждалась природой, заметила первые цветы, поймала бы себя на мысли, что жизнь налаживается, что впереди тепло. Но всё портит происшествие на работе. Оно, как тяжёлый камень, тянет вниз, не даёт вдохнуть полной грудью.

Тревожно жуть как. Мышечные спазмы в руках заставляют ёжиться и потирать предплечья, словно пытаюсь согреться изнутри. Да и грудь сдавливает сильно, будто на неё положили что-то тяжёлое. Дышу неглубоко, часто, и это только усиливает ощущение нехватки воздуха.

Явиться в таком состоянии домой — всё равно что подписать себя на новый скандал, без вариантов. Рома сразу почувствует, что что-то не так. Он умеет это — считывать меня по взгляду, по интонации. И сейчас мне совершенно нечем от него закрыться.

Вибрация телефона в сумке заставляет меня остановиться посреди дорожки.

Как назло, он свалился на самое дно, под ключи, косметичку, какие-то чеки. Пальцы не слушаются, цепляются за всё подряд. Приходится остановиться окончательно и буквально нырнуть в сумку, чтобы выловить его.

Экран загорается.

— Да, Ром.

Стараюсь говорить ровно, но голос всё равно глухой, с хрипотцой.

— Ты собираешься домой? Рабочий день уже закончен.

Его голос спокойный, но в нём есть та самая натянутая нотка, которую я слишком хорошо знаю.

— Да.

— Планируешь что-то на ужин?

Я закрываю глаза на секунду, делаю вдох, пытаясь подобрать нейтральный ответ. Любой, только не спровоцировать.

— Если честно, сегодня не хотела готовить.

Слышу в трубке возмущённое сопение. Да, Рома сдерживается, но это не мешает мне считывать его без слов. Я буквально вижу, как он сжимает челюсть, как напрягаются скулы.

— Понятно, — коротко бросает он. — Значит, снова что-нибудь закажем?

Вроде бы нейтрально, но за этим “снова” — целый пласт недовольства.

Я опускаю взгляд на воду в пруду. Лёгкая рябь, отражение фонарей, которые только начинают загораться. Всё спокойно.

— Да, можно, — тихо отвечаю.

И понимаю, что это самый обычный разговор. Самый бытовой. Но именно в нём уже чувствуется, как между нами всё натянуто до предела. И я сейчас принесу туда ещё одну проблему.

Закончив разговор, я ещё какое-то время стою на месте, глядя на потемневшую воду, а потом всё же двигаюсь к дому. Шаги становятся медленнее, как будто я могу оттянуть момент, в котором придётся говорить. Сказать сразу — честнее. Правильнее. Но смогу ли? Или всё-таки сначала ужин, привычные бытовые фразы, а уже потом — как ножом по живому?

В подъезде пахнет чем-то жареным. Лифт едет слишком долго, скрипит, как назло.

Захожу домой, разуваюсь, аккуратно ставлю туфли на место.

Муж даже не выходит.

Конечно, мы виделись на работе. Но это не то. Дома — другое. Мне бы хотелось, чтобы он подошёл, обнял сзади, ткнулся носом в шею, как раньше. Спросил, как прошёл мой день. Просто был рядом.

А вместо этого — тишина. И это его демонстративное раздражение из-за того, что я не захотела готовить ужин.

Скидываю пиджак, провожу ладонями по лицу, будто стираю с него день, и иду на кухню.

Заглядываю — на столе коробки из доставки. Пицца. Жирные пятна уже проступили на картоне, запах тяжёлый, сырный, пряный. Не самая здоровая еда.

— Ром, ты поел? — спрашиваю, не повышая голос.

Он где-то в комнате, и мне даже не нужно видеть его, чтобы представить, как он лежит или сидит, уткнувшись в ноутбук.

— Да.

Даже не подождал меня.

Казалось бы, что такого? Обычная мелочь. Но в последнее время я остро реагирую на такие вещи. Как будто каждая такая деталь — доказательство того, что я для него уже не на первом месте.

Опять пренебрежение. Ему сложно было поужинать вместе? Подождать полчаса? Или хотя бы сделать вид, что это важно?

Я поджимаю губы, открываю коробку, беру кусок, но есть не хочется. Желудок сжат в тугой комок.

Замечаю на столе рядом с коробками телефон. Рома забыл.

Странно. Он редко с ним расстаётся. Почти никогда.

Подхожу, чтобы взять его и отнести ему в комнату, но в этот момент экран загорается.

Рука, занесённая над ним, замирает.

Я не собиралась смотреть. Правда. Это просто привычное движение — взять и отнести. Но теперь взгляд сам падает на экран.