Развод. Долгожданный рассвет

Первая глава

Острый, как лезвие, звонок безжалостно режет утреннюю тишину. Я вжимаюсь в подушку, пытаясь удержаться в остатках сна, но неумолимая трель не стихает. Один, два, три... и ей на смену обрушивается дробный, яростный стук. В дверь не стучат, в неё долбят, с такой силой, что, кажется, вот-вот пробьют её.

Сердце начинает биться где-то в горле, короткими, частыми ударами. Кого принесло в такую рань? Соседи? Пожар?

– Серёжа, – бормочу я сквозь сон, поворачиваясь к его стороне кровати. – Сереж…

Но его сторона постели пуста и холодна. Воспоминания мгновенно накатывают тяжёлой волной. Точно. Их компания вчера заключила какую-то мегауспешную сделку, и они решили это отпраздновать. Но когда он позвонил, чтобы предупредить, что задержится, то заверил, что не собирается пить.

Вот только он вернулся лишь под утро, при этом едва держась на ногах. Честно признаться, я его никогда таким раньше не видела. Но особого выбора у меня не было, и я помогла ему раздеться, а затем уложила в гостевой комнате, поскольку рядом с ним просто невозможно было находиться из-за исходящего от него амбре.

Стук не прекращается. Он становится всё яростнее, и в нём слышится не просто настойчивость, а настоящая паника. Словно что-то случилось. Что-то очень плохое.

Я резко сбрасываю с себя одеяло, ноги сами несут меня по холодному паркету в прихожую. В висках стучит в такт этому адскому барабану в дверь. Подбегаю к двери, прикладываю ладонь к холодной деревянной панели, будто могу через неё почувствовать, кто там. Затем наклоняюсь, прильнув глазом к крошечному стёклышку глазка.

И замираю. За дверью стоит моя лучшая подруга Светлана. Но та Света, которую я знаю, никогда не выглядела так.

Её светлые волосы, всегда уложенные с безупречной небрежностью, сейчас сбиты на одну сторону, будто она всю дорогу ехала с открытым окном. Лицо бледное, почти серое, под глазами залегли фиолетовые, болезненные тени. Губы подведены криво, помада слегка размазана в уголке рта. Она стоит, сжав кулаки, и её всю будто бы трясёт изнутри.

Неужели что-то случилось с её сыном? Они как раз начали очередной курс химиотерапии и может… Страх начинает медленно сковывать меня изнутри, и я тут же поворачиваю ключ и открываю дверь.

Света не улыбается, не бросается меня обнимать. Она с силой толкает дверь, та с визгом ударяется о стопор, после чего она влетает в прихожую, едва ли не отпихивая меня плечом. Я резко отступаю на шаг, ошеломлённая таким поведением.

– Свет, что случилось? – наконец выдыхаю я, и голос мой дрожит.

Меня начинает трясти. От её вида, от этого вторжения, от тяжёлого, холодного воздуха, который она впустила с собой.

– Ты в порядке? С Мишей всё хорошо?

Она останавливается посреди прихожей, её глаза, широко раскрытые, лихорадочно бегают по стенам, будто она ищет что-то. Потом её острый, колкий взгляд останавливается на мне.

– Где Сергей? – вместо ответа спрашивает она.

Вопрос повисает в воздухе, абсурдный и неуместный. Почему она спрашивает про моего мужа, вломившись к нам в дом как ураган?

– Спит, – почти машинально отвечаю я, всё ещё не в силах осознать происходящее. – Вчера они отмечали успешную сделку, он, видимо, немного перебрал…

Я не успеваю договорить.

Услышав «спит», Света резко, как кукла на пружинке, поворачивается и уверенно направляется вглубь квартиры. Прямо к двери в спальню.

– Света! – кричу я ей вслед, бросаясь за ней. – Куда? Да подожди же ты. Объясни, наконец, что с тобой происходит.

Но она уже распахивает дверь и уверенно входит в неё. Я вбегаю следом и вижу, как её взгляд скользит по нашей кровати. Когда она видит лишь откинутое одеяло, на её лице на секунду мелькает растерянность. Но лишь на секунду.

– Его здесь нет, – констатирует она ледяным тоном.

– Я же сказала, он пришёл пьяный, поэтому я уложила его в гостевой, – почти рычу я, хватая её за руку.

Она вырывается с такой силой, что у меня на запястье остаётся красный след. А затем идёт к следующей двери. Я иду за ней, как во сне, где ноги стали ватными, а голова заполнена густым туманом.

Света буквально врывается в комнату, а я останавливаюсь на пороге, не в силах сделать следующий шаг.

Сергей спит на спине, и сейчас отчего-то напоминает большого, но беспомощного ребёнка. Рот приоткрыт, на лбу испарина, дыхание прерывистое и хриплое. Он выглядит не просто спящим, а отключившимся, выброшенным из реальности.

Света подходит к кровати и без тени сомнения резко трясёт его за плечо.

– Сергей! Вставай!

Он мычит что-то невнятное, пытается отмахнуться, поворачивается набок.

– Сергей! – её голос становится громче, пронзительнее.

Она трясёт его снова, уже с настоящей яростью. Я наблюдаю за этой сценой, чувствуя себя зрителем третьесортного спектакля. Что сейчас происходит? Почему она будит его с таким отчаянием и злостью? Почему она здесь? Почему она ничего не говорит мне?

– Света, хватит! – наконец кричу я, и в моём голосе слышны слёзы от бессилия и нарастающей паники. – Объясни мне, что происходит, в конце концов?!

Подруга на секунду замирает, её руки разжимаются, и она медленно поворачивается ко мне. Её лицо искажено гримасой такой муки, что мне становится физически плохо. В её глазах я вижу ураган из страха, вины и какой-то дикой решимости.

Она делает глубокий, прерывистый вдох, и слова вырываются из неё одним выдохом, тихим, но таким отчётливым, что каждый слог врезается в моё сознание, оставляя саднящую, оголенную рану.

– Юль… Я правда не хотела тебе ничего говорить… Но… – она заглатывает воздух. – Но нашему сыну стало хуже. Сегодня назначена операция по пересадке костного мозга, а Сергей так и не явился для подготовки к ней.

Внутри у меня заходилось что-то огромное и слепое, рвущееся наружу криком. Но снаружи была только тишина, которая обрушилась на комнату сразу после её слов. Густая, звенящая, абсолютная. Звук замер, а я перестала дышать.

Вторая глава

А он всё спит.

И это самое невыносимое. Он спит, сладко посапывая, в то время как мой мир прекращает своё существование. Он спит, пока Света смотрит на него с таким отчаянием, в котором я сейчас с ужасом узнаю не просто тревогу подруги, а молчаливую ярость женщины, имеющей на него право. То самое право, о котором я не подозревала.

Мы дружили пятнадцать лет. Она была той, с кем я могла говорить о нем часами. Слушала, советовала, поддерживала. Вот только не сказала, что оказывается вот уже три года как у нее был свой, особый ответ на все мои вопросы о муже. Их сын.

– Что... – голос срывается, и я делаю хриплый вздох. – Что ты сказала?

Но она уже не смотрит на меня. Все её внимание снова приковано к моему мужу, и её терпение лопается.

– Сергей! – она бьет его по щеке, а затем снова хватает за плечо и трясет с такой силой, что его голова болтается, как у тряпичной куклы. – Проснись, сволочь!

Он лишь бессмысленно мычит, и это последняя капля. Ее терпение лопается. Внезапно она подскакивает, ее взгляд падает на вазу с тюльпанами на столе. Одним резким движением она хватает ее, выбрасывает цветы и с силой выплескивает воду ему в лицо.

Его тело вздрагивает, как от удара током. Он резко, судорожно вдыхает и закашливается. Я замираю, наблюдая, как вода стекает с его лица на подушку, оставляя темные пятна. А она, не в силах остановиться, с размаху швыряет пустую вазу об стену. Хрусталь со звоном разбивается, и мелкие осколки веером разлетаются по комнате.

– Он знал, Юля! Он знал! – ее голос срывается на крик, когда она поворачивается ко мне. – Он знал, что Мише необходима операция. Врачи предупреждали, что нужна чистая кровь. А он... Что он наделал...

Она снова обрушивается на него, бьёт его кулаками по груди, по плечам. Каждый удар отдаётся во мне глухой, чужой болью. Я должна остановить это, но мои ноги словно вросли в пол.

Он, наконец, открывает глаза, но в них по-прежнему мутное, пьяное непонимание, тут же сменяющееся раздражением. Мне даже показалось, что в самой глубине его взгляда шевельнулся страх. Не за сына, нет, за себя, за свой раскрытый секрет. Но длилось это лишь долю секунды.

– Света, твою мать... – он пытается поймать её руки, его движения медленные, заплетающиеся. – Прекрати!

– Нашему сыну хуже! – кричит она ему в лицо.

Ее слова повисают в густой тишине, и от них по комнате словно ползут трещины. Мой взгляд упирается в узор на паркете – солнечный зайчик, прыгающий от только что взошедшего солнца. Мир продолжает жить с чудовищной, невыносимой нормальностью, а вокруг меня лишь сгущается тьма.

Я непроизвольно, до боли в руке, сжимаю край халата. Пальцы будто онемели, но я не могла их разжать.

– Понимаешь? Мише хуже! Как ты мог...

Она не договорила, задохнувшись в рыданиях. А я не могла отвести взгляд от него.

Я видела, как сознание медленно возвращается к нему, словно кто-то поворачивает ручку фокуса на размытой камере. Сначала в его глазах просто раздражение на кого-то, кто мешает ему спать. Потом зрачки медленно расширяются, вбирая в себя реальность.

Его тело сначала обмякает, а потом резко напрягается. Он пытается сесть, но пьяная слабость заставляет его рухнуть обратно на подушку. Глаза бегают от Светы ко мне, и я вижу, как в них зажигается и гаснет одна мысль за другой. Он не просто просыпается, он тонет в ледяной воде осознания.

Его пальцы судорожно впиваются в простыню, будто ища точку опоры в этом рушащемся мире, который он сам же и построил. Горло сжимается спазмом, и он сглатывает, пытаясь протолкнуть хоть какое-то слово, хоть какой-то звук, но получается только хрип.

Он смотрит на её искажённое лицо, потом медленно, очень медленно переводит взгляд на меня. И я всё вижу. Вижу, как в его глазах мелькает не раскаяние, а панический, стремительный расчёт. Сергей ищет оправдание. Ищет ложь, которая сработает прямо сейчас. Он спешно решает, кого из нас надо успокаивать в первую очередь.

– Юль... – начинает он, и его язык всё также заплетается, но в глазах уже не сон, а безумное, трезвеющее осознание своего положения. – Я... я всё объясню...

И тут Света издаёт звук, нечто среднее между рыданием и смешком. Горьким, ядовитым.

– Конечно, объяснишь, – её голос вдруг становится тихим и острым, как отточенная сталь.

Она смотрит на него с таким презрением, что ему физически становится плохо, и он отводит взгляд.

– Объяснишь. После того как нашего сына прооперируют.

Эти слова словно последний гвоздь в крышку гроба моего брака. Я больше не могу здесь стоять. Воздух, которым я дышу, отравлен. Муж, на которого я смотрю, чужой. А подруга… и не подруга вовсе.

Я поворачиваюсь и выхожу из комнаты. Медленно, не оглядываясь. Спина горит от их взглядов, но я больше не выдержу в такой компании ни секунды, просто рассыплюсь в пыль. Я иду по коридору, и мои ступни будто горят, оставляя на паркете следы из расплавленного стекла. Я захожу в нашу спальню и закрываю дверь.

Тишина. Только бешеный стук сердца в ушах. Я подхожу к тумбочке и беру оттуда нашу свадебную фотографию. Я смотрю на наши счастливые лица и пытаюсь понять, в какой момент всё пошло не так?

Пальцы сами сжимают рамку. Нет, скорее впиваются в неё так сильно, что, кажется, сейчас на ней проступит грязь и фальшь, которыми была пропитана наша жизнь. Суставы белеют. Хочется раздавить, уничтожить этот памятник собственной слепоте. Но я не могу. Потому что та девушка на фото ещё не знает. Она верит, что это навсегда. И мне кажется, если я разобью стекло, то окончательно разрушу её.

Ставлю фотографию на место. Рука дрожит. Я опускаюсь на край кровати, тот самый, где ещё недавно искала его тепло, и тогда, сквозь онемение прорывается первая волна. Не плач. Не крик. А тихое, беззвучное судорожное содрогание, выворачивающее душу наизнанку.

Третья глава

Не знаю, сколько проходит времени. Минута? Час? Судорожные спазмы сменяются ледяным спокойствием. Я поднимаюсь с кровати, и ноги несут меня к шкафу. Рука сама тянется к его костюмам, аккуратно висящим рядом с моими платьями. Я достаю его любимый галстук, тот самый, в мелкий горошек, который я подарила ему на годовщину, и крепко сжимаю в руках.

Я была слепа. Не просто наивна, я отказывалась видеть то, что всегда было у меня перед глазами. Мише уже три. И все эти три года он был частым гостем в нашем доме. Его игрушки до сих пор лежат в коробке в углу гостиной. Я любила с ним играть, мы создавали свой маленький мир, а он называет меня «тётя Юля» своим смешным картавым «тёя Ю-я».

А Света... Света часто смотрела на нас, и её взгляд был каким-то пустым, отрешённым, будто она видела что-то совсем другое. Он на секунду смягчался, когда она видела, как Мишенька ко мне тянется, но тут же вновь становился отстранённым.

– В отличие от меня, ты будешь прекрасной матерью.

Я отмахивалась, говорила, что ещё успеется, что Сергей хочет сначала «встать на ноги». Да, сейчас он стал топ-менеджером, и его зарплата позволяет содержать трёх детей, но его отговорки остались прежними.

– Ещё не время, Юль. Надо поднапрячься, взять новый проект.

Оказывается, время у него было. Просто не для меня.

Сергей врал, глядя мне в глаза. Врал, когда в прошлом месяце мы всей нашей дружной толпой: я, он, Света и Миша ездили на пикник. Он катал сына на плечах, а я восхищалась его «добротой». Я не знала тогда, что наблюдаю за отцом, исполняющим свой долг.

Получается, он строил карьеру не для нашей семьи, а для того, чтобы содержать ту, что у него уже была? Это просто я, дура, верила в его карьерные амбиции, а он в это время переводил деньги на лечение их сына.

А Света... Боже, Света. Я же делилась с ней самым сокровенным. Плакала в её плечо, когда он в очередной раз находил причину отложить разговор о детях. Рассказывала о своих страхах, что никогда не стану матерью. А она... она в такие моменты отводила глаза и что-то бубнила про то, что «всё будет», и я думала, что она просто не знает, как меня утешить. А она знала. Она знала всё. Все эти годы она смотрела на мои страдания и молчала.

Получается, всё, что не смогла я: материнство, бессонные ночи, первая улыбка ребёнка – она прочувствовала на себе. С моим мужем, с моим Сергеем.

В горле встаёт ком. Не слёзы. Не крик. А что-то тяжёлое, твёрдое, не проглоченное. Я отшатываюсь от шкафа. Мне нужно отсюда. Сейчас же. Я иду к двери, но слышу, как из коридора доносятся приглушённые голоса. Сначала тихие, потом громче. Я замираю, зачем-то продолжая сжимать его галстук в руке.

– Сначала я должен с ней поговорить.

– Ты совсем офонарел? – это Света, её голос хриплый от слёз. – Он ведь может умереть.

– Я знаю... – слышу я голос Сергея, жалкий, давящийся словами. – Я собирался, честно. Но не смог, понимаешь, не смог... Мне стало так страшно, я хотел просто немного сбросить напряжение.

– Не смог? – она истерически смеётся. – Твой трёхлетний сын каждый день терпит уколы, капельницы и процедуры, которые не каждый вытерпит. А ты решил сбросить напряжение?

– Не смей меня обвинять, я тебя к себе в койку не тащил. И потом, я всегда помогал тебе. Все эти годы.

– А ты понимаешь, что ребёнку, помимо денег, ещё нужно отцовское участие? И деньги не заменят ему костный мозг, хоть это ты можешь понять?

Я прислоняюсь лбом к прохладной двери. Что после всего этого осталось от нас? Пустота. Пять лет пустоты, которую он так старательно маскировал.

– В любом случае сегодня уже ничего не выйдет, – его голос раздаётся совсем близко, прямо за дверью. – Возвращайся в больницу, а я сначала должен всё ей объяснить.

Меня передёргивает оттого, что я слышу. Вместо того чтобы искать варианты, как помочь сыну, он собирается тратить драгоценное время на то, чтобы поговорить со мной, хотя всё уже сказано.

– Свет, прошу тебя, уйди. Дай мне с ней поговорить.

– Для чего? Чтобы она услышала от тебя очередную ложь? Нет уж, милый. Я теперь твоя совесть. До самого конца.

– Я никогда ей не лгал. В отличие от тебя, я её действительно люблю.

Я отшатываюсь от двери. Мне невыносимо это слышать. Любит? Это он называет любовью?

– Любишь? – её голос срывается на истерический хрип. – Ты и понятия не имеешь, что это слово значит!

Внезапно раздаётся резкий, глухой удар, словно кто-то швырнул что-то тяжёлое в стену.

– Заткнись! – рычит Сергей. – Убирайся к чёрту из моего дома! Я уже сказал, что сегодня от меня всё равно не будет никакого толку.

Я отшатываюсь от двери. Внезапная тишина в коридоре кажется оглушительной. Такая густая и звенящая, что у меня в ушах начинает отдаваться собственный пульс. Быстрые шаги. Громкий хлопок. Значит, она ушла, и теперь мы с ним снова остались одни.

Я стою, не дыша, прижавшись спиной к шкафу. Ручка двери медленно поворачивается, и дверь со скрипом открывается. В дверном проёме стоит мой муж с растрёпанными волосами, с глазами, в которых плещется паника, и что-то ещё, похожее на жалкую, вымученную решимость.

– Юль, – его голос режет на живую. – Мы должны поговорить.

Четвертая глава

Он сделал шаг вперёд, и дверь закрылась за ним с тихим, но таким оглушительным щелчком. Воздух в спальне сгустился, стал тяжёлым, как вода.

– Юльчёнок мой... – он начал, и его голос дрогнул, нарочито срываясь на самой трогательной ноте.

Сергей всегда умел это делать, вкладывать в одно моё имя столько показной нежности, что сердце обмирало. Сейчас от этого замирания к горлу подступила тошнота.

– Я... Боже, я не знаю, с чего начать. Я люблю тебя, я до безумия тебя люблю. И это первое, что ты должна знать. Ты та единственная, с которой я хочу засыпать и просыпаться каждый день на протяжении всей жизни...

Он протянул ко мне руку, но я не пошевелилась, продолжая вжиматься в шкаф. Моё молчание, казалось, сбивает его с толку, ведь он привык, что его слова всегда находят отклик.

– То, что было со Светой... – он потёр ладонью лоб, изображая мучительные воспоминания. – Это была ошибка. Одна, единственная, досадная случайность. Ты же помнишь, когда мы с тобой сильно поссорились? Я был так расстроен... А Светка, она меня утешала, говорила, что мы всё равно помиримся.

Да я даже не помню, как это вышло. И я поклялся себе, что никогда больше... А потом она сказала, что беременна. И я... Я не знал, что делать! Я должен был помочь, Юль. Ты на моём месте поступила бы так же. Ребёнок-то не виноват...

Он смотрел на меня широко раскрытыми, честными глазами. Таким честным он смотрел, когда клялся мне в вечной любви во время нашего бракосочетания в ЗАГСе. Таким же честным он, наверное, смотрел на Свету, когда говорил, что никогда не бросит её и ребёнка. Вот только по всем фронтам вышла осечка.

Внутри у меня всё сжалось в тугой, болезненный комок. Та часть внутри, которая ещё любила мужа, хотела кричать, рыдать, бить его по лицу или, наоборот, расплакаться у него на груди и позволить себя утешить. Позволить ему всё объяснить, простить и вернуться в тот удобный, красивый мир, где он идеальный муж.

Но другая часть, та, что только что родилась на пепелище этого утра, молча наблюдала. Она видела мельчайшие детали: как его взгляд на секунду убегает в сторону, когда он говорит о «единственной случайности», как его пальцы слегка постукивают по бедру, выбивая нервный ритм, как он пытается казаться сломленным, но его поза явно говорит о том, что он готовится к долгой, изматывающей обороне.

Он не пришёл каяться. Он пришёл выгораживать себя с помощью полуправд, явно играя на моих чувствах.

Я медленно выдохнула тот воздух, что застрял у меня в лёгких.

– Случайность? – мой голос прозвучал тихо и странно спокойно, будто доносясь из другого конца длинного туннеля. – Которая длится вот уже почти четыре года? Или больше?

Сергей замер. Его глаза, секунду назад такие «честные», метнулись в сторону. Он не ожидал вопроса. Он ожидал истерики, слёз, чего угодно, но не этого ледяного, точного укола в самое слабое место его легенды.

– Юль, ну что ты всё усложняешь? – свет из окна падал на его лицо, но тень от шторы делала его черты резкими, незнакомыми. – Да, я оступился, но это не повод сейчас устраивать разборки, тем более ты же у меня умница, и понимаешь, что я сейчас должен быть рядом с сыном?

Он говорил это с такой душераздирающей интонацией, словно единственное, что его заботило в этой ситуации – это судьба ребёнка. И если бы я не слышала, как он пять минут назад вышвырнул мать этого ребёнка из дома, то, наверное, поверила.

– Мы сейчас оба на взводе, – его голос снова стал мягким, медовым.

Он сделал ещё один шаг, и я почувствовала запах его одеколона, смешанный с перегаром.

– Давай не будем рубить сплеча. Я всё осознал. Всё понял. Мы можем всё пережить, мы же сильные, и мы любим друг друга, ведь так?

Он снова протянул руку, будто пытаясь поймать мою, но я спрятала кисти за спину, вжав ладони в шершавую поверхность шкафа.

– А знаешь, что? – его лицо озарила искусственная, вымученная догадка, будто он только что придумал гениальный план спасения мира. – Давай махнём куда-нибудь. Прямо сейчас. В Турцию, в Египет... Забронируем самый лучший отель, только для нас двоих.

Мы же так давно никуда не ездили, только одни эти бесконечные проекты. Нам нужна перезагрузка. Мы забудем всё это, как страшный сон. Хочешь, я куплю тебе колье, которое тебе так понравилось? Ну или те серёжки, что ты мне показывала тогда, помнишь?

Он сыпал яркими, блестящими, отвлекающими словами, словно фокусник. Курорты. Драгоценности. Забвение. Он предлагал мне новую ширму, за которую мы могли бы спрятать весь этот кошмар. И самое ужасное, что часть меня, та, самая слабая и уставшая от боли, на секунду откликнулась на этот соблазн. Просто закрыть глаза и устроиться в его надёжных объятиях, сделав вид, что ничего не было.

Но я смотрела в его глаза, и в них не было ни любви, ни раскаяния. Только панический, липкий страх потерять свой уютный, выстроенный годами мирок. Он не боялся потерять меня. Он боялся потерять комфорт.

– Мы всё начнём с чистого листа, я обещаю, – он уже почти уверовал в свой план, и его голос зазвучал восторженнее. – Всё будет по-другому. Ты увидишь. Я всё исправлю.

Он выдохнул и посмотрел на меня с таким видом, будто только что предложил руку и сердце. И в этот момент, сквозь гул в ушах и ледяное оцепенение, ко мне вернулся дар речи. Очень тихий, очень спокойный, но режущий, как лезвие.

– И у нас, наконец, появится ребёнок?

Пятая глава

Мой вопрос прозвучал так, словно я вставила ключ в замочную скважину и повернула его, открыв потайную дверь, за которой скрывалась его истинная сущность. Сначала на его лице застыла маска искреннего непонимания, будто я заговорила на древнешумерском. Потом глаза забегали, ища хоть какую-то лазейку, новый обходной путь в этом диалоге.

– Ребёнок? – он произнёс это слово так, словно оно было острым и обжигало ему язык. – Юль, ну вот сейчас совсем не до этого, ты же сама понимаешь. Нам бы с тобой разобраться со всем этим… А ты опять за своё, ну ты же взрослый человек, должна понимать.

«Опять за своё». Эти слова ударили больнее, чем если бы он меня толкнул. Все мои просьбы, надежды и несбывшиеся мечты о материнстве, для него это было всего лишь глупой, надоевшей женской причудой.

– А при чём тут то, что происходит сейчас? Оно, как выяснилось, длиться уже очень долго, – мой голос всё так же был тихим, но в нём появилась сталь. – Но ты же сам сказал – чистый лист. Новое начало. Или дети в это новое начало не входят?

Он тяжело вздохнул, снова потёр лоб, изображая усталость и непонимание.

– Дети – это серьёзно, Юля. Это ответственность. Колоссальная. Ты же видела, во что это вылилось со Светой, – он мотнул головой в сторону коридора, будто выставляя Мишу и его болезнь как главный аргумент против всего деторождения на земле. – Ребёнок, который постоянно болеет, это жизнь, пущенная под откос. Посмотри, что со Светкой стало, а какая была красавица… Пойми, я не уверен, что мы с тобой потянем такое. Мне и того, что уже есть, хватает за глаза.

«Того, что уже есть». Получается, он считает собственного сына обузой и проблемой, которая мешает ему жить? Внутри у меня всё оборвалось. Я смотрела на этого человека и понимала, что он не способен любить по-настоящему. Ни меня, ни её, ни даже своего собственного ребёнка. Он любит только свой комфорт.

– То есть, – я говорила медленно, выверяя каждое слово, – наш ребёнок тебе не нужен, потому что он может родиться больным? Потому что это сложно? Потому что тебе и так хватает проблем? Или потому что я стану для тебя непривлекательной после родов?

– Не перекручивай мои слова! – его голос впервые за весь разговор резко поднялся, сбросив маску уставшего, кающегося грешника, а в глазах вспыхнули знакомые мне стальные искорки раздражения. – Я говорю о реальности. О том, что мы должны рационально оценивать то, что произойдёт после появления детей. Я же не монстр, я просто реалист, а ты витаешь в облаках и видишь всё это в розовом цвете.

Сергей не просто не хотел ребёнка. Он боялся дефективного, неидеального потомства, которое могло бы разрушить его комфорт. Его собственный сын был для него не радостью, а ошибкой, последствием «дурацкого недоразумения». И наш возможный ребёнок был бы для него лишь потенциальной проблемой, которую нужно было «рационально оценить».

– Ты бы лучше спросила у Светки, – продолжал он, и его голос стал ядовитым, – она вообще рада тому, что получилось вследствие того дурацкого недоразумения? Я так вот точно не рад и уже тысячу раз пожалел о случившемся. Поэтому давай сейчас не будем снова поднимать эту тему, тем более мне это начинает уже порядком надоедать.

«Надоедать». Моя боль, моя несбывшаяся мечта, годы ожидания – всё это ему надоело. Воздух вокруг нас сгустился, наполнился электричеством надвигающейся грозы. Я видела, как напряглись мышцы его шеи, как сжались кулаки. Он стоял, как натянутая струна, готовый лопнуть.

Сергей явно начинал терять контроль. И, когда он сделал шаг ко мне, а я инстинктивно дёрнулась, ударившись затылком о дверцу шкафа. Глухой стук отозвался в тишине комнаты.

Это, кажется, взбесило ещё сильнее. Его лицо исказила гримаса ярости, а рука непроизвольно дёрнулась. Он не просто хотел контроля, он был на грани того, чтобы его вернуть любым способом, даже самым примитивным.

– Я просто смотрю правде в глаза. Ты не хочешь от меня ребёнка. Ты никогда не хотел. И все эти годы ты просто меня обманывал.

– Хватит! – и тут его терпение лопнуло.

Он не вынес, когда его ложь была так спокойно и методично разложена по полочкам. Его рука со сжатым кулаком вдруг рванулась вперёд.

Я резко зажмурилась, ожидая удара, но его не произошло.

Когда я открыла глаза, то увидела, что он стоит ко мне спиной, и его плечи ходят ходуном. Воцарилась тишина, нарушаемая только его хриплым дыханием и бешеным стуком моего сердца. Он медленно повернулся, и на его лице не было ни раскаяния, ни злости. Только ледяная маска спокойствия, натянутая на бушующее море эмоций.

– Я понял, – произнёс он тихо, и его голос снова стал гладким, как отполированный камень. – Ты просто переволновалась. Это шок. Тебе нужно прийти в себя, подумать.

Его пальцы, холодные и влажные, впились в мою челюсть, заставляя смотреть на него. Я же застыла, не в силах пошевелиться, парализованная страхом и отвращением.

– Сейчас я съезжу в больницу. Узнаю, как там Миша, и как нам быть дальше, – он сказал это так, будто мы всё ещё были одной командой, будто «нам» нужно было вместе решать проблемы его внебрачного сына.

Его лицо приблизилось. Я отвернулась, но он сильнее сжал мои щёки, заставив смотреть на себя.

– А когда вернусь, мы с тобой всё спокойно обсудим. Хорошо?

И прежде чем я успела что-то сказать, он наклонился и поцеловал меня. Это не был поцелуй любви или примирения. Это был жест собственника, акт утверждения своей власти. Его губы были твёрдыми, холодными и безжизненными. Поцелуй длился всего пару секунд, но показался мне вечностью.

Он отпустил меня, оставив на щеках следы от пальцев.

– Я правда люблю тебя, Юль, – бросил он через плечо, уже направляясь к выходу.

Дверь открылась и закрылась, а я осталась стоять у шкафа. Губы дрожали, но не от холода, а от отвращения и я с силой провела пальцами по своим губам, стараясь стереть это ощущение.

Шестая глава

Я с трудом сделала шаг, потом другой, отрываясь от шкафа. Ноги сами несут меня в ванную, где я включаю ледяную воду и с силой тру ладонью губы, пока кожа не начинает гореть. Вот только ощущение его собственнического прикосновения, этого поцелуя-клейма, никуда не уходит. Оно словно отпечаталось внутри.

Я возвращаюсь из ванной в нашу комнату и словно её не узнаю. Она кажется гиблым, мрачным, отравленным болотом, а не тем тёплым и уютным местом, где мы смеялись до слёз, зарывшись в одно одеяло, строили планы на будущее, а он шептал, что ради моего счастья готов свернуть горы.

Горы. Он их и впрямь свернул. Только рухнули они на меня.

Я смотрю на эту женщину, и, мне кажется, я вижу незнакомку, чью жизнь только что разнесли в щепки. И да, на её месте теперь пустота. Впрочем, так и должно быть. Да и что я хотела там увидеть после того, как узнала правду?

Вся наша совместная жизнь, все мои надежды и мечты о материнстве, для Сергея были просто надоевшей женской причудой. А его собственный сын, его плоть и кровь оказался досадной оплошностью, проблемой, которая мешает его полноценной жизни.

Я дёрнула ручку шкафа, но больше не прикасаюсь к его вещам. Они для меня словно отравлены ядом, хотя буквально вчера я разглаживала все стрелочки на его рубашках, чтобы никто не мог даже подумать, что его жена не следит за его внешним видом. А оказывается, надо было следить не за внешним, а за внутренним.

Как я вообще могу думать о том, что было между нами, учитывая, чем закончился наш последний разговор? А если бы он не сдержался? Что тогда? Я бы молча глотала слёзы от боли и обиды? Или ещё хуже того, это был бы мой последний разговор?

Мысль ошеломляет, выбивая остатки сомнений. Нет, хватит. С меня довольно.

Я словно на автомате достаю чемодан и начинаю собирать в него свои вещи: джинсы, футболки, платья, нижнее бельё. Отправляю туда не глядя всё, до чего могу дотянуться. Далее паспорт, ненавистное свидетельство о браке, кошелёк, телефон.

Уже практически на выходе из комнаты ловлю себя на мысли бросить последний взгляд на комнату, но силой заставляю себя этого не делать и выхожу не оглядываясь. В коридоре валяется разбитый цветочный горшок, через который я перешагиваю, не позволяя себе начать всё это убирать.

В прихожей я хватаю ключи от своей машины, и это кажется единственным, что ещё осталось по-настоящему моим. Куда теперь? Мысли метались, словно раненые птицы, не находя живого места.

Родители?

Горький ком подкатил к горлу. Нет. Сейчас я просто морально не готова встретиться с немым укором в их глазах. Для них развод – это позор, крах, признание собственного поражения. Они будут смотреть на меня и видеть не свою дочь, а провал. Ошибку.

Да, им будет больно за меня, но их боль будет тихой, укоряющей, заставляющей оправдываться. Они начнут вспоминать: «А помнишь, какой он был замечательный, когда ухаживал? Как ты была счастлива с ним?», и превратят мою боль в ностальгию по тому, чего, оказывается, никогда не было. Или ещё хуже, начнут оправдывать его.

Их мир прочен и незыблем, а мой рухнул за одно утро. Я не смогу донести до них эту хрупкую, страшную правду.

И тогда, как спасательный круг, в сознании всплыло одно-единственное имя. Ангелина. Кажется, кроме неё у меня больше ничего и не осталось в этом рушащемся до самого основания мире. Она, как никто другой, поддержит и поймёт меня. Её спокойные глаза, её умение просто быть рядом, не требуя объяснений, кажутся сейчас живительным глотком в этом океане боли. Хотя бы на час. Хотя бы просто чтобы не сойти с ума в полном одиночестве.

Дорога до её дома промелькнула размытым кадром. Я ехала, сосредоточившись на единственной доступной мне сейчас цели, цепляясь за руль, чтобы не разлететься на тысячи осколков. Вот только мне пришлось сделать несколько лишних кругов, прежде чем я смогла найти парковочное место.

Город жил своей жизнью, и его обыденность казалась мне жестоким издевательством. В какой-то момент даже мелькнула мысль, что мне сюда не нужно, но вот какой-то мужчина медленно вывернул с парковки, и я тут же заехала на его место, подрезая другую машину. Мне даже что-то настойчиво кричали в спину, но это было последнее, на что я сейчас была готова обращать внимание.

Подъезд. Домофон. Я набрала номер её квартиры.

– Гель, прости, что без предупреждения, но я больше не знаю, куда мне идти…

В трубке послышалось короткое, напряжённое:

– Юля?..

Не «Привет!», не «Какой сюрприз!», а короткое, выдохнутое имя, в котором читалась тревога.

– Да, можно я… поднимусь?

Пауза. Слишком долгая.

– Конечно… Поднимайся.

Воздух в подъезде был густым и спёртым, и я с трудом дождалась, когда двери кабинки лифта открылись. Я прислонилась лбом к прохладной стенке, пытаясь остудить пылающую кожу. Поднявшись на нудный этаж, я вышла на лестничную клетку. Её дверь была немного приоткрыта, всё как обычно, но почему-то каждый шаг отдавался гулкой тревогой внутри.

Я вошла в прихожую, наполненную знакомым, уютным запахом корицы.

– Прости, мне так неудобно, что я буквально вломилась к тебе, – мой голос звучит хрипло и чуждо, – просто…

Я закрываю дверь, поворачиваюсь и замираю, словно наткнувшись на невидимую стену. Передо мной стоит Ангелина. Она выглядит ужасно растерянной, а в глазах читается такая мучительная жалость, что у меня холодеет внутри. Вот только это всё блекнет в тот момент, когда на краю дивана я замечаю Свету.

Седьмая глава

Тишина.

Звенящая, абсолютная, нарушаемая только бешеным стуком крови в висках. Они обе смотрят на меня. Света с каким-то новым, странным выражением, в котором прежняя ярость смешалась с отчаянием. А Ангелина выглядит так, будто готова расплакаться или упасть в обморок.

Они смотрят на меня, а я смотрю сквозь них. Внутри нет ни злости, ни боли, только бесконечная, всепоглощающая усталость, тяжёлая и густая, как смола. Я поворачиваюсь обратно к двери, и рука сама тянется к ручке, но пальцы не слушаются, будто чужие.

– Юля, подожди! – голос Гели срывается, и в нём слышны и паника, и надежда. – Какой смысл убегать? От этого ничего уже не изменится. Давайте просто... поговорим. Как раньше. Помните? Мы ведь с вами уже столько лет вместе... Неужели мы не сможем…

Она замолкает, мечась взглядом между Светой и мной. Мы дружим вот уже столько лет, но, видимо, как и у всего остального, у нашей дружбы истёк срок годности. Да и глупо сейчас обвинять Гелю в том, что мы обе оказалась здесь.

Кто-кто, а именно Ангелина всегда могла утешить и поддержать, ничего не требуя взамен. Интересно только одно, она знала правду о Мише? И если знала, то чьё молчание страшнее?

– Как раньше? – мой голос звучит хрипло, словно я глотаю битое стекло.

Я медленно поворачиваюсь к ним, и кажется, что кости скрипят от усилия.

– Раньше, Гель, мы делились секретами о мальчиках из параллельного класса. А не о том, что у моего мужа вот уже три года есть ребёнок от моей лучшей подруги. Прости, но это как-то выходит за рамки моих представлений о дружбе.

Света вздрагивает, но её подбородок вздёрнут. В этой позе я вдруг с ужасом узнаю Сергея. Та же непробиваемая уверенность, даже когда ты глубоко неправ.

– Я только хочу понять, – продолжаю я, и каждый слог даётся с усилием. – Твой муж бросил тебя из-за болезни Миши, или потому что он узнал правду о том, кто его отец?

– А какой в этом сейчас смысл? – её голос звенит от напряжения. – Он ушёл, на этом история окончена.

– Тогда получается, что из всех нас он оказался самым умным человеком, – спокойно произношу я, ловя на себе недоумённые взгляды. – Ему повезло узнать правду, и освободить себя от участия в этой дешёвой постановке.

Последние слова повисают в воздухе, откровенные и жестокие. Ангелина закрывает лицо руками.

– Юля, ну зачем ты так?

– Ты же сама хотела, чтобы мы поговорили, как взрослые люди.

– Но это же…

– Что это, Гель? Это и есть та самая взрослость.

– А что я должна была сказать? – Света буквально взрывается. – «Извини, Юль, но твой муж – отец моего ребёнка, так что прекрати истерики»? Как ты вообще это себе представляешь?

– Как я это представляю?

Мысль проносится холодной, отточенной сталью. Во мне нет больше ни капли сомнений, только странная, леденящая ясность.

– Я представляю это очень просто, Свет. Ты подходишь ко мне не сегодня, не вчера, а тогда, когда ты переспала с моим мужем. Ты берёшь меня за руку, садишься напротив, смотришь в глаза тем самым прямым, честным взглядом, за который я тебя всегда уважала и говоришь: «Юль, я совершила ужасную ошибку. Непоправимую. Я переспала с твоим мужем, и у нас будет ребёнок».

Да, мне было бы невыносимо больно. Да, я бы кричала, рыдала, и наша дружба всё равно была бы разрушена, но она была бы разрушена ЧЕСТНО. А что ты выбрала? Ты выбрала молча наблюдать, как я плачу у тебя на плече, жалуясь, что муж не хочет детей, а ты… ты в этот момент знала, что он уже отец. Твоего сына.

Ты позволила мне превратиться в жалкое, слепое существо, которое годами молится на идола, давно рассыпавшегося в прах. Ты не просто украла у меня мужа. Ты украла у меня право на правду. Ты украла у меня годы моей жизни, которые я прожила во лжи, наивно веря в то, что моё счастье просто «откладывается».

И знаешь, что сейчас самое страшное, Свет? Тебе даже не стыдно за содеянное. Тебе стыдно, что тебя поймали. Ты не сожалеешь о боли, которую мне причинила. Ты сожалеешь, что твой идеальный план дал трещину.

– А ты всегда была идеальной, да?! – Света вскакивает, и её лицо искажается гримасой, в которой я с трудом узнаю подругу детства. – У тебя всегда всё было правильно, чисто, словно по учебнику. Мне не нужна твоя жалость или прощение, и на твои упущенные годы мне тоже плевать.

Она делает шаг ко мне, её палец дрожит, направленный в мою сторону.

– Знаешь, почему он пришёл ко мне? Потому что с тобой невыносимо! Ты – как библиотекарша в библиотеке. Всегда правильная, всегда предсказуемая. Да он задыхался в этой твоей идеальной картинке, где все твои мысли только об одном. Он настоящий мужчина, и ему была нужна настоящая, страстная женщина. И я такой стала, дала ему то, чего ты не могла. И, самое главное, в отличие от тебя у меня есть сын.

Она почти кричит, срываясь на хрип.

– Ты же... Ты просто удобная. Удобная жена, удобная жизнь... Он с тобой – как в клетке. Красивой, золотой, но клетке. И не смей говорить, что я всё украла! Ты сама выстроила эту клетку своими правилами и ожиданиями. Ты сама всё отдала, даже не заметив! Так почему я должна была отказываться от своего счастья?

– Ты... ты говорила, что это была случайность... – Ангелина вдруг впивается в неё взглядом, и в её голосе впервые слышится не растерянность, а что-то острое, похожее на предательство.

– Для него – возможно, – холодно отвечает Света. – Для меня – нет.

Восьмая глава

Голос Ангелины больше не источал жалость, что была слышна в нём несколько минут назад. Он был тихим, ровным и оттого пробирал холодом до самых костей.

– Нет, – произнесла Геля, и мы обе посмотрели на неё.

Она не плакала. Она смотрела на Свету с таким спокойным, чистым презрением, что у меня по коже побежали мурашки.

– Тогда давай, расскажи ей всю правду, что ты с самого первого дня вашего с ним знакомства только и думала о том, как затащить его в свою постель.

Весь мой мир разом отключился, словно кто-то выдернул штепсель из розетки.

«С самого первого дня знакомства».

Я перестала дышать.

Первый день. Тот самый, когда я привела Сергея в наше кафе, чтобы познакомить его с подругами. Света тогда сидела, поджав свои длинные ноги, и смотрела на него с ленивым, чуть насмешливым интересом.

– Ну что, Юль, где ты такого орла откопала? – насмешливо произнесла она, и я решила, что он не произвёл на неё никакого впечатления.

А оказалось...

Оказалось, что пока я, краснея, рассказывала о нашей первой встрече, она уже мысленно раздевала моего парня, хотя сама на тот момент уже была замужем. Пока я делилась с ней сомнениями, подходит ли он мне, она представляла, что он будет её. Пока я плакала на её плече после нашей первой ссоры с Сергеем, она... Боже.

Что же получается? Не было ни дружбы, ни поддержки, а всё это лишь долгая, многолетняя охота? Я была слепым, доверчивым зверьком, который сам подвёл свою шею под нож и радостно тёрся о руку охотника?

Света замерла, словно её окатили ледяной водой.

– Что ты сказала? – только и смогла выдохнуть она.

– Правду, – Ангелина кивнула в мою сторону, не отводя от Светы взгляда. – Тебя всегда бесила её «идеальная» жизнь. Свой брак ты построила исключительно ради своей выгоды, но он… Как же ты его хотела… Ты злилась на неё за то, что её брак был основан на любви, и не могла понять, почему он выбрал её.

– О какой любви ты говоришь? – фыркнула Света, но в её голосе послышалась неуверенность.

– Той, которую ты никогда не познаёшь, – Геля сложила руки на коленях, и этот жест был полон неестественного спокойствия. – Я видела, как ты смотришь на него. Не с любовью, нет. Ты смотрела на него с голодом. Тебя не заботило его счастье, тебе лишь нужно было заполучить его.

Ангелина резко встала, и её лицо, всегда такое мягкое, пылало, а в её глазах была только чистая, обжигающая ярость.

– И знаешь, что самое отвратительное? – её голос сорвался, зазвенев от невыносимого напряжения. – Все эти годы я и правда думала, что ты просто оступилась. Бедная, несчастная, по глупости разрушила всё вокруг. А ты всё это спланировала, зная, что она его любит. Ты сознательно пошла и сделала так, чтобы разрушить их брак. Не просто его брак... а его… Его покой, его веру, его жизнь.

Она задыхалась, и её грудь вздымалась от рыданий, которые она не выпускала наружу.

– Я молчала, потому что верила, что это ошибка, и как дура, защищала тебя в своей голове, оправдывала тебя, пока ты методично ломала человека, которому я...

Она недоговорила, сжав кулаки так, что костяшки побелели.

– Но самое смешное, – её губы тронула горькая, безрадостная улыбка. – Ты даже в этом его не удержала. Он вернулся к ней. Он всегда возвращался к ней. А ты так и осталась на краю его жизни, да еще и с больным ребёнком на руках. Какая ирония, да? Ты выиграла битву, но проиграла войну, и теперь пытаешься убедить себя, что это была любовь. Это была не любовь. Это была зависть. И она съела тебя изнутри.

Света слушала, и на её лице эмоции сменялись одна за другой. Вот только раскаяния среди этого калейдоскопа я так и не заметила, а в итоге на нём и вовсе расцвела ядовитая, торжествующая улыбка. Она медленно выпрямилась, и с превосходством посмотрела на Гелю.

– О Боже... – выдохнула она с притворным состраданием. – Ангелина... Ты так проникновенно говоришь о его «покое» и «вере», ну прямо как настоящая жена, а не тайная поклонница, которая годами старалась урвать себе хоть крохи его внимания.

Она сделала театральную паузу, наслаждаясь эффектом, а я заметила, что Геля буквально побелела.

– Ты правда думаешь, никто ничего не знал? – Света мягко качнула головой. – Хотя подожди, Юлю из этого списка можно смело вычеркнуть. Но я-то знала, видела, как ты трясёшься над каждой его случайной улыбкой в свою сторону. Ты была самой преданной собачонкой при его дворе, и знаешь, что самое смешное? Он это знал и пользовался этим. Подкидывал тебе эти жалкие косточки своего внимания, а ты виляла хвостом и млела.

Она подошла к Ангелине ближе, и её голос стал тихим и смертельно опасным.

– Так что не надо тут строить из себя святую, ты ничем не лучше меня. Я хотя бы честно хотела его и боролась за него. А ты... ты согласилась на роль придворного шута. На роль «доброй Ангелины», которая всегда пожалеет. И знаешь, почему он никогда не посмотрит на тебя по-настоящему? Потому что преданность раба не интересна тому, кто привык быть королём. Ему нужен был вызов, а не преданная рабыня.

Она отступила на шаг, с наслаждением глядя на то, как её слова разрушают Гелю изнутри.

– Так что не учи меня любви, дорогая. Я хоть что-то получила, пусть и ненадолго.

Слова Светы повисли в воздухе, но долетели они не только до Ангелины. Каждая фраза достигала и меня, впиваясь в кожу словно острые иголки.

Я стояла, и у меня подкашивались ноги. Это был уже не просто разговор о неверности, это был суд над нашей дружбой. И, как выяснялось, все эти годы я была центральным экспонатом, наивной дурой, вокруг которой кружились одержимые: одна – жаждой обладания, другая – жаждой поклонения. А Сергей, с удовольствием кормил их обеих, наблюдая за спектаклем.

Моё молчание стало слишком громким. Оно кричало во мне, рвалось наружу ледяным ветром, который вот-вот вырвется из-под контроля и сметёт всё на своём пути. Но теперь нужно было дойти до конца. До самой горькой, самой страшной точки.

Девятая глава

Это слово не было криком, но прозвучало так, будто я ударила в колокол, и этот звук заставил их обеих взглянуть на меня.

Света смотрела всё с той же ядовитой улыбкой, а Ангелина с пылающими от ярости глазами. Две первоклассные актрисы в моём личном театре абсурда.

Они разглядывали меня, а я видела в их глазах одно и то же – ожидание. Ожидание истерики, слёз, униженных просьб объяснить, как они могли так со мной поступить. Все привыкли, что я Юля, которая всегда ищет для всех оправдания, и которая верит в добро.

Вот только этой Юли больше не было.

Я шагнула вперёд. Ноги больше не подкашивались, они держали меня твёрдо, будто земля под ними, наконец, обрела твёрдость, основываясь не на многолетней лжи, а на неоспоримом фундаменте фактов.

– Вы закончили это представление? – спросила я ровным, почти бесстрастным голосом. – Закончили мериться тем, чья любовь более ущербна, а чья привязанность выглядит более жалко? Поскольку я больше не собираюсь это слушать.

Я посмотрела на Свету.

– Ты говоришь о войне и победах. О битвах. Но неужели ты и правда считаешь, что выиграла, родив ему ребёнка? – я коротко усмехнулась, но смех получился горьким. – И если ты так гордишься ребёнком, что же ты тогда сейчас делаешь здесь, а не в больнице?

– С Мишей сейчас мама и…

Я жестом останавливаю её, не желая больше слушать эти лживые речи.

– Ты не выиграла ничего, Света. Ты хоть понимаешь, что он думает об этом ребёнке? Неужели думаешь, что он рад ему? Боже, да это не меня нужно жалеть, а тебя. Он же считает его обузой, которая мешает полноценной жизни. Да такого даже врагу не пожелаешь! И я могу только порадоваться, что у нас с ним так и не получилось создать полноценную семью.

Она попыталась что-то сказать, но её рот лишь открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Она просто не знала, что мне ответить, пожалуй, впервые за все годы нашего знакомства.

– Я ведь так переживала, когда узнала о диагнозе Миши. Я до глубины души сострадала, когда ты развелась с мужем, а, оказывается, мне нужно было просто перестать тебя жалеть.

Света смотрела на меня пустыми глазами, в которых медленно угасал последний огонёк её надменности. В этот момент она была пуста, разбита.

Я перевела взгляд на Ангелину, которая, казалось, и не дышала всё это время. Она смотрела на меня с каким-то новым, животным страхом.

– А тебе... – я сделала паузу, подбирая слова, чтобы объяснить своё отношение к ней. – А тебе я ничего не должна. Ни объяснений, ни прощаний. Ты всё это время молилась на идола, прекрасно зная, что он просто кусок глины, и теперь плачешь. Почему? Потому что он не ожил ради тебя? Это ты называешь это любовью?

Ты была для меня подругой, которую я искренне считала понимающей и способной излечить любую душевную боль, а ты всё это время втихаря подливал мне яд в чай. Говоришь, он всегда возвращался ко мне, и ты его так спокойно отпускала? Неужели тебе ни разу не хотелось отстоять своё право на него?

– Ты не понимаешь, для меня главное, что он счастлив…

– Да ты хоть слышишь, что ты несёшь? Он счастлив, сам по себе. Без тебя, без меня, без неё, – лёгкий кивок в сторону Светы. – Но теперь то я могу вас поздравить: вы победили, он ваш.

Я окинула их обеих одним долгим, холодным взглядом. Внутри не было ни злости, ни боли, только огромная, вселенская пустота, в которой отдавалось эхо от разрушенной дружбы.

– Наш мир прогнил. Даже не так, он ведь практически с самого начала был построен на лжи, поэтому я рада, что он, наконец, рухнул. Мне больше нечего здесь делать, и нечего вам сказать.

Я повернулась и пошла к выходу, спиной чувствуя их колючие, беспомощные и полные ненависти и отчаяния взгляды. Но для меня это больше не имело значения. Их мнение, их чувства, их драмы, всё это было теперь просто мусором, который я оставляла позади в этой опостылевшей комнате.

Я взялась за холодную металлическую ручку двери. Пожалуй, это был единственный честный предмет во всей этой квартире. Он просто открывался и закрывался. Не врал, не предавал и не требовал жертв.

Я резко дёрнула её, толкнула дверь и замерла, так и не сделав шаг.

Чуть в стороне, с укором глядя на меня, стоял мой муж. Его волосы были уложены с обычной безупречностью, а в глазах отчётливо светилась стальная, изучающая ясность. Он приехал целенаправленно. Знал, где в этот момент окажется вся его труппа, и теперь оценивал ситуацию, словно шахматную партию, просчитывая верный ход.

Его взгляд скользнул по моему лицу, явно выискивая слабину, трещину, хоть что-то, за что можно зацепиться. Ничего не найдя, перевёл его на Свету, застывшую с искажённым гримасой лицом, и затем на Ангелину, которая, казалось, пыталась вжаться в стену и раствориться.

Наши взгляды снова встретились, и он, усмехнувшись, произнёс:

– Я и не сомневался, что найду здесь весь женсовет.

Я посмотрела ему прямо в глаза и так же с усмешкой ответила:

– Ты опоздал, представление окончено. Артисты разбежались, а я ухожу со своего места в зрительном зале.

И, не дожидаясь его ответа, я сделала шаг вперёд, чтобы оставить его в этом разрушенном мире. Вот только он не дал мне этого сделать.

Десятая глава

Его рука легла на моё запястье. Не грубо, не с силой, а с обманчивой нежностью, будто собирался поднести мои пальцы к губам для поцелуя. Но его пальцы сомкнулись с такой безапелляционной жёсткостью, что каждую косточку моего запястья будто зажало в тиски. Это был не красивый жест, это был приказ, облачённый в ласку.

– Юля, прекрати, – произнёс он, и его голос был тёплым и бархатным, словно плед, но я знала, что это лишь показное. – Мы всё уладим, эти эмоции сейчас ни к чему.

Я не дёрнулась, не подала вида, что его прикосновение вызывает во мне что-то, кроме леденящего отвращения. Я просто стояла, глядя на его руку на своём запястье, а потом медленно подняла на него глаза. В его взгляде читалась не любовь, а усталое раздражение художника оттого, что натурщица постоянно меняет позу, мешая его замыслу.

Он повернул голову, обращаясь через моё плечо к тем, кто остался в комнате, явно демонстрируя, что он здесь главный.

– Света, – его голос приобрёл отчётливые, командные нотки. – Хватит этих показных истерик, лучше иди в больницу к сыну. Твоё место сейчас там. А ты, Ангелина, прекрати реветь и немедленно приведи себя в порядок. Вы взрослые, самодостаточные женщины, но начиная с самого утра у меня ощущение, что я попал в цирк на выступление клоунов.

Он словно распределял роли, указывая всем на то место, которое они должны занимать. А потом его взгляд вернулся ко мне, снова став «мягким».

– А мы с тобой, Юль, поедем домой, и всё спокойно обсудим, как взрослые, цивилизованные люди.

«Взрослые люди». Сегодня эта фраза звучала как приговор. Даже не так, в его устах она скорее означала «будь удобной, перевари эту грязь и сделай вид, что всё в порядке». Его пальцы сильнее сжали моё запястье, будто пытаясь передать через прикосновение невысказанную угрозу.

– И потом, Юль, ты же не хочешь оставлять Мишу без помощи? – прошептал он так, что слышала только я. – Ты же знаешь, что без меня они не справятся. Ты действительно готова взять на себя такую ответственность? Из-за сиюминутной обиды? Потому что ради тебя я готов отказаться от всего этого, ты только скажи.

Он бил в самую суть. В мою доброту, в моё сострадание. В то, что он, Света и Ангелина все эти годы использовали как свой личный бездонный ресурс. И на секунду, на одну предательскую секунду, это сработало. В памяти всплыло лицо Миши. Его доверчивые глаза, его смех, когда мы с ним играли у нас дома.

Острая, рефлекторная жалость, пронзила меня, как удар током. Мальчик. Бедный больной мальчик, он же ни в чём не виноват. Но тут же, будто лезвие, разрезавшее эту картинку, пришло холодное, окончательное осознание. Да, он ни в чём не виноват, но и я тоже. Я не могу быть вечным донором для чужой трагедии, которую они сами для себя создали.

Мысль была чудовищной, неудобной. Такой, в которой боишься признаться даже себе, но она была единственно честной. У него есть мать, отец, бабушка, целая система людей, которые его любят. Или должны любить. Моё исчезновение из этой системы не остановит лечение, не отменит операцию. Оно лишь остановит поток моих ресурсов.

Сергей, увидев мелькнувшую в моих глазах тень той старой, жалостливой Юли, улыбнулся, почувствовав мои сомнения.

– Ты же понимаешь, что... – начал он снова, но я его перебила.

Не голосом. Взглядом.

Я посмотрела на его руку. На свою бледную кожу под его смуглыми пальцами. На всю эту картину, которая когда-то казалась мне проявлением заботы, а теперь была лишь актом психологического насилия. И я поняла.

Поняла, что всё это больше не имеет ко мне никакого отношения. Как бы ужасно, как бы эгоистично это ни звучало, но его сын – это его проблема. Его любовница – это его крест. Его поклонница – это его грех.

Я не стала спорить, не стала кричать, что он чудовище, не стала оправдываться, что моя обида не «сиюминутная». Я просто очень медленно стала выкручивать своё запястье из его хватки. Он инстинктивно сжал сильнее, пытаясь удержать меня, но я больше не собиралась это терпеть.

– Не прикасайся ко мне, – голос не дрогнул, и впервые за всё время в нём звучала сталь, которую он во мне никогда не видел. – Ты мне больше не муж, я подаю на развод. Убери руку. Сейчас же.

Его пальцы разжались скорее от неожиданности, а в его глазах, впервые за этот вечер, промелькнуло нечто похожее на шок. Шок оттого, что система власти дала сбой, а его главный инструмент контроля вдруг перестал работать.

Я больше не произнесла ни слова, быстро развернулась и пошла к лестнице. Я пронеслась несколько лестничных пролётов, когда мне вслед вдруг донеслось:

– Юля! Это не конец! Ты слышишь меня?

Я не обернулась, а его голос, теряющий привычные бархатные нотки, эхом летел за мной.

– Ты думаешь, всё так просто? Думаешь, ты можешь вот так просто уйти? Нет!

Я выскочила на улицу и поспешила к своей машине, судорожно роясь в сумке в отчаянной попытке найти ключи. Щелчок сигнализации, открытая дверь и я пулей влетела внутрь, тут же нажав на кнопку центрального замка, создавая иллюзию безопасности. Не теряя ни секунды, я завела мотор и рванула с места, видя, как дверь подъезда распахнулась и из неё вышел Сергей.

Одиннадцатая глава

Я давила на газ, слепо петляя по городским улицам и не замечая ничего, кроме цвета светофора. Тело вело себя отдельно от сознания: руки впивались в руль, нога судорожно нажимала на педали, а внутри была только вибрирующая, оглушительная пустота.

Я не запоминала дорогу, не думала, куда еду. Единственной мыслью, стучавшей в такт двигателю, было: «Прочь. Прочь. Прочь». Когда я нашла в себе силы остановиться, то поняла, что оказалась в той части города, где мне ещё никогда не доводилось бывать.

Зайдя в приложение с картами, я нашла ближайшую гостиницу с более-менее приличным рейтингом и пошла туда. Когда за мной захлопнулась дверь номера, мне вдруг показалось, что весь оставшийся мир сузился до размеров этой безликой коробки с дешёвыми обоями и истёршимся от времени ковром.

Я поставила сумку и замерла посреди комнаты, не в силах сделать ни шага. Я ждала, что сейчас рухну на пол и рыдания вывернут меня наизнанку, однако ничего не происходило. Я стояла, прислушиваясь к себе, но вместо обезумевшего стука сердца по-прежнему была лишь глухая, тяжёлая пустота в груди.

Меня вдруг затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью, идущей из самой глубины. Зубы выбивали дробь, и я схватилась за спинку кровати, пытаясь найти опору и прекратить это, но дрожь было не остановить. Я даже поймала себя на том, что забываю дышать: лёгкие в какой-то момент словно замерли, и я сделала резкий, шумный вдох. Наверное, этот первобытный страх за жизнь и помог мне победить это состояние.

Я подняла руки и посмотрела на свои пальцы. Они столько раз касались его, гладили, готовили ему еду, а теперь словно принадлежали другому человеку. Чужой женщине, заплатившей за номер наличными, чтобы не оставить никаких следов. Сейчас это казалось глупым, словно кадр из дешёвого сериала, но тогда, в тот момент я посчитала это правильным. Хуже уже точно не будет.

В голове не было мыслей. Только обрывки, как осколки разбитого зеркала, больно впивающиеся в сознание: «с первой встречи…», «а как же Миша…», «я ведь любила…», «он всегда возвращался к ней…». Боль была не эмоцией, она была физической. Тяжёлым, горячим камнем, застрявшим под рёбрами.

Я потянулась за телефоном. Десятки пропущенных: от него, от Светы, от Ангелины. Я поймала себя на привычном желании – написать ему ответ. Всего три слова: «Я на месте». Эта простая, ритуальная фраза, которую я отправляла ему тысячи раз после работы, встреч, походов по магазинам. Сейчас она повисла в пустоте, бесцельная и никому не нужная. Мне больше некому было её писать.

Я представила завтрашнее утро. Будильник. И… ничего. Не нужно будет вставать и варить ему кофе. Не нужно гладить ему брюки, на стрелки которых я потратила столько сил. Весь этот автоматизм, вплетённый в мою ДНК, стал бессмысленным. Рухнул не просто наш брак, рухнула вся моя упорядоченная жизнь, состоявшая из тысяч этих мелких привычек.

Но это же всё равно должно было когда-то вырваться наружу? Должно. Я открыла галерею на телефоне. Вот фотография с отпуска, где мы смеёмся, и он крепко обнимает меня. А за ней та, где он меня нежно целует. Я ждала, что вот, именно сейчас нож войдёт в сердце, но внутри была лишь вата.

Я пролистала нашу переписку до его голосовых сообщений. Из динамиков раздался его ласковый голос: «Юльчёнок, я задержусь, не скучай». И снова ничего. Я судорожно расстегнула сумку и отыскала на дне маленькую шкатулку, где хранился его подарок на нашу третью годовщину. В эти серьги я влюбилась с первого взгляда, но цена на них была просто космическая. Сергей тогда без лишних слов достал карту и купил мне их, несмотря на все мои протесты.

Как же я тогда была счастлива. Глупая. Я сжала их в кулаке, чувствуя, как металл впивается в ладонь.

– Плачь, – приказала я себе. – Просто заплачь!

Но глаза оставались сухими, и это безразличие пугало меня больше, чем отчаяние. Я словно превратилась в пустую скорлупу.

Я подошла к столу, на котором стоял чайный набор, и взяла одну чашку. Просто взяла и стала рассматривать нехитрый узор. А потом резко, без мысли, без злости, с одной лишь отчаянной потребностью почувствовать что-то, что угодно, изо всех сил бросила её в стену. Звон вышел оглушительный, а осколки разлетелись по полу.

И это сработало.

Внутри что-то щёлкнуло, прорвалось, но это была не боль. Ярость. Горькая, удушающая, очищающая ярость. Она хлынула в пустоту, заполняя собой каждый сантиметр, сжигая охватившее меня онемение. Я рванулась к сумке и начала выкидывать из неё вещи. И тогда мои пальцы наткнулись на него. Практически на дне, под стопкой белья лежал тот самый галстук в горошек. Похоже, я сама, на автомате, собирая вещи, сунула его в сумку.

Я вытянула его. Шёлк скользил в пальцах, такой же холодный и скользкий, как его слова. Этот галстук был свидетелем всего: нашей любви в прошлом и его лжи в настоящем. Я сжала его в руках, и меня вновь затрясло, однако теперь этому виной была ненависть.

Я швырнула этот символ нашего лживого брака, и он беззвучно упал на пол. Яркое, насмешливое пятно на уродливом ковре. И ровно в этот момент я наконец-то почувствовала влагу на щеках.

Я поднесла руку к лицу. Да, это были слёзы. Горячие, солёные, яростные. Они текли не от бессилия, а от ненависти, отвращения и решимости больше никогда не быть той Юлей, которой можно вот так, голыми руками, вырвать сердце и сказать, что это «сиюминутная обида».

Я упала на колени и наконец-то разрешила себе выть. Тихо, вполголоса, давясь собственными рыданиями. Я выла по всем разрушенным иллюзиям, по своей искренней и чистой любви, которую он безжалостно растоптал, по своей украденной дружбе и по той, какой я была.

А когда слёзы иссякли, я поднялась. Меня слегка пошатывало, но внутри больше не было пустоты, поскольку её место заняла холодная решимость. Я вновь взяла телефон. Батарея была почти на исходе, и я поставила его на зарядку, а затем подошла к зеркалу. Из него на меня смотрела не сломленная жертва, а женщина, только что возродившаяся из пепла разрушенной жизни.

Двенадцатая глава

Я навела порядок в комнате, собрав осколки чашки и сложив вещи обратно в сумку. Каждое движение было медленным, ритуальным, будто собирая осколки фарфора, я пыталась собрать и осколки себя, а затем пошла в ванную. Вода смывала слёзы, но не могла смыть тяжесть с души. Каждая капля, стекающая по коже, словно оставляла после себя невидимый шрам.

Я закрыла глаза, надеясь, что вода унесёт прочь обрывки его голоса, прикосновения его пальцев и запах его лжи. Но нет, они словно въелись в кожу.

Выйдя из ванной, я выключила свет, легла и уставилась в потолок, на котором от уличных фонарей плясали жуткие тени. Веки словно налились свинцом, но мозг снова и снова прокручивал кадры этого дня.

Искажённое яростью лицо Светы, врывающейся в нашу квартиру. Его рука, занесённая для удара, и дикий ужас в его ожидании. Его слова «сиюминутная обида», которые жгли сильнее любого оскорбления, и предательский, полный мучительной жалости взгляд Ангелины.

Этот калейдоскоп не имел конца, выжигая изнутри последние островки надежды на то, что когда-то в моей жизни было что-то настоящее.

Внезапно в этой гнетущей тишине, вновь ожил мой телефон. Я вздрогнула так, будто получила удар током. Сердце на секунду замерло, а потом рванулось в бешеной пляске. Это, наверное, опять Сергей, но на экране высветилось «Папа».

Меня тут же накрыло леденящее предчувствие, тяжёлое и несущее только беду. Отец никогда не звонил так поздно. Его жизнь была подчинена строгому распорядку, и звонок в этот час мог означать только одно – катастрофу.

– Алло, пап? – мой голос прозвучал хрипло.

– Что ты натворила?! – его крик обрушился на меня, грубый, разъярённый, до боли незнакомый. – Что за цирк ты устроила?! Твою мать только что увезли на «скорой»!

Мир в очередной раз перевернулся с ног на голову. Я села на кровать, схватившись за сердце, в котором вдруг зашлось что-то острое и колючее, пробивая ледяную броню онемения.

– Что?.. Как мама? Что с ней? – я прошептала, и моё собственное дыхание стало частым и поверхностным, как у загнанного зверя.

– Давление под двести! Еле откачали! – он не слышал меня, изливая свою боль и страх в этом крике, но каждый его удар достигал цели. – И знаешь, из-за чего? Из-за тебя! К нам Сергей примчался, весь на нервах, чуть ли не плачет. Ищет тебя, говорит, ты сбежала из дома после какой-то глупой ссоры, и теперь не отвечаешь, а он с ума сходит. Даже девчонок твоих на уши поднял. А мать как услышала, что ты пропала… Ты хоть на секунду задумалась о нас, прежде чем вытворять подобное?

Да, я понимала, что родители не будут на моей стороне, но я не ожидала этого: ядовитого, беспощадного обвинения в голосе родного отца. И за каждым его словом, за каждой интонацией, угадывался чёткий след Сергея.

«Сбежала после глупой ссоры».

Не узнала, что у него трёхлетний сын от лучшей подруги, а именно так, в извращённой и преподнесённой так, как нужно ему форме. Он представил себя жертвой, а меня невменяемой истеричкой, склонной к фантазиям.

«Он чуть ли не плачет».

Идеальный, выверенный до мелочей образ несчастного, любящего мужа, которого бросила неадекватная жена.

Сергей не просто искал меня. Он методично отрезал мне все пути к отступлению. Он приехал в дом моих родителей и с холодной расчётливостью настроил их против меня. Он сыграл на их любви, на их страхах, на их привязанности к нему, как к «идеальному зятю».

– Пап, – попыталась я вставить, и голос мой сломался, предательски задрожав. – Ты не всё знаешь. Он тебе не сказал… о ребёнке?

– Каком ребёнке? – отец фыркнул с нескрываемым раздражением, и в его тоне я услышала то самое отношение, которое Сергей, видимо, и старался создать. – Ты беременна? Тогда что ты вообще творишь? Опомнись. Твой муж сказал, что ты накрутила себя какой-то ерундой, даже подруг своих обидела. Он тут извиняется перед нами, переживает, а ты… ты мать в больницу уложила! Быстро возьми себя в руки, позвони мужу и вернись домой! Немедленно!

Папа не дал мне сказать ни слова. Он даже не хотел слушать, безоговорочно поверив в ту удобную, красивую версию, которую подал ему Сергей. Версию, в которой не было места чужому ребёнку, многолетнему предательству и лучшим подругам-соперницам.

– Пап, – снова попыталась я, но и эта попытка оказалась безуспешной.

– Если в тебе осталась хоть капля уважения к нам, ты немедленно позвонишь матери в больницу и скажешь, что это просто досадное недоразумение. А после вернёшься домой, к законному мужу, – произнёс он ледяным тоном, не оставляя пространства для возражений, и бросил трубку.

В наступившей тишине звон разрыва был оглушительным. Я сидела, сжимая телефон в онемевших пальцах, и чувствовала, как ледяной холод, поднимаясь от кончиков пальцев ног, медленно расползается по всему телу, сковывая каждую клеточку.

Не осталось ничего: ни мужа, ни подруг, ни даже родителей. Только я. Одна в этой безликой, чужой комнате, с удушающим чувством вины за состояние матери и с леденящей душу уверенностью, что самая страшная часть войны только началась.

Мой враг был гораздо сильнее, умнее и опаснее, чем я могла предположить, потому что он бил не в честном бою, а из-за спины тех, кого я любила.

Сон отступил, и его место заняла лихорадочная, тревожная ясность. Теперь впереди была только бессонная ночь и тяжёлое, неумолимое осознание: чтобы выжить, мне придётся сражаться не только с ним, но и с тем искажённым, уродливым образом меня, который он успел создать в глазах моих самых близких людей.

Я потянулась к телефону, чтобы найти номер больницы, и в этот момент экран снова вспыхнул. На этот раз это было сообщение от Сергея: «Я всё уладил, поэтому прекращай дурить и возвращайся. Не заставляй меня снова тебя искать».

Тринадцатая глава

Я сижу, глядя на экран своего телефона, и понимаю, что он там, в больнице, рядом с моей матерью. А я – нет. Меня буквально тошнит от бессилия, поскольку даже если я сейчас поеду туда, то упрусь в закрытую дверь, а дежурный охранник на все мои мольбы ответит: «Приёмные часы с десяти до двенадцати, вот тогда и приходите». Зато Сергей уже всё «уладил», он вписал себя в систему, а я выпала из неё.

Я набираю мамин номер, потому что, как бы там ни было, не могу остаться в стороне.

Гудок. Второй. Третий.

– Алло.

Это не мамин голос, это низкий, спокойный баритон Сергея.

– Маме дай телефон, – выдавливаю я.

– Юлечка, она спит. Давление, наконец, удалось стабилизировать, и она заснула. Не думаю, что сейчас стоит её будить, – он говорит так, будто я капризный ребёнок, а он – уставший взрослый, который объясняет мне прописную истину.

– Что ты натворил? – говорю я, и мой голос дребезжит. – Оставь мою маму в покое, это всё произошло из-за тебя.

– Из-за меня? Ты вообще себя слышишь? – он чуть меняет интонацию, и в ней появляется лёгкий, снисходительный укор. – Ты бы для начала хоть немного подумала о ком-то кроме себя. Знаешь, как твоя мама переживала за тебя, пока ты… Кстати, где ты?

– Это не важно, я сейчас приеду и ты...

– Не советую, – его голос становится твёрже. – Тебя всё равно не пустят, да и ей нужен покой, а не твои истерики. Утром, если придёшь в себя, позвони, а мы с твоим отцом сами со всем разберёмся.

«Мы с твоим отцом». Эти слова бьют больнее всего.

– Сергей... – начинаю я, но слышу короткие гудки.

Он положил трубку. Я сразу же перезваниваю, но абонент больше недоступен.

И тут до меня доходит простая и чудовищная мысль: он отгородил меня от родителей. Намеренно. И это осознание, такая простая и в то же время гениальная подлость, заставляет мои руки бессильно опуститься.

Часы тянутся мучительно. В начале восьмого я уже не могу сидеть и снова иду в душ, затем одеваюсь, и ровно в восемь снова набираю мамин номер.

– Алло?

– Мама! Как ты? – слёзы наворачиваются на глаза просто от звука её голоса.

– Доченька... Я-то в порядке, но ты... Сергей такой взволнованный… Почему ты пропала, что происходит?

Я хочу ей всё рассказать, выложить эту чудовищную правду, но как? Сейчас, когда она только отошла от криза, просто взять и сказать, что её зять – отец ребёнка моей подруги? Нет, это явно нета информация, которая ей сейчас необходима.

– Мам, ты только не о чём не беспокойся. Всё хорошо. Ты лучше скажи, тебе что-нибудь нужно?

– Нет, Юль, ничего. Сергей договорился, у меня всё есть: и палата одноместная, и лекарства.

– А он… сейчас у тебя? – спрашиваю я, и сердце замирает.

– Нет, но обещал навестить.

Без пяти десять я уже стою у входа в отделение. В руках небольшой букет её любимых хризантем и пакет с фруктами. Дежурная сверяет фамилию и кивает.

– Триста девятая палата.

Когда я захожу в нужную мне дверь, мама тут же поднимает на меня взгляд, и я вижу в её глазах не упрёк, а бесконечную усталость и растерянность.

– Мам... – моё горло сжимается.

– Доченька... – она медленно протягивает ко мне руку.

Быстро подхожу, бережно беру её и прижимаю холодные пальцы к своей щеке.

– Как ты? – наконец выдыхаю я.

– Уже всё хорошо, главное, что ты здесь, – она замолкает, потом тихо добавляет: – Юль, что у вас происходит?

Я хочу ответить, что сейчас это не самое главное, но в этот момент дверь в палату открывается. Я оборачиваюсь и вижу Сергея. В одной руке у него сумка-холодильник, а в другой огромный, изящный букет. Когда он замечает меня, на его лице появляется самое натуральное, искреннее облегчение.

– Юля! Родная, наконец-то! – его голос дрожит, и в нём столько неподдельной радости, что у меня на секунду перехватывает дыхание.

Он делает шаг ко мне, как будто хочет обнять, но я инстинктивно отшатываюсь от него, и его лицо мгновенно омрачается болью.

– Я так волновался... Мы все волновались, – он говорит это маме, делая её своей союзницей, затем ставит холодильник на тумбочку, а букет кладёт поверх моего.

– А вы молодец, сейчас вас немного подлечат, и будете лучше прежнего, – тихо говорит он ей, и мама слабо улыбается ему в ответ.

В этот момент у него в кармане начинает звонить телефон. Он медленно, словно неохотно, достаёт его и подносит к уху.

– Да, я слушаю, – довольно резко отвечает он. – Нашёл, и нет, Свет, я сейчас не могу, решаю семейные вопросы.

Он делает паузу, глядя прямо на меня.

– Перезвоню, как освобожусь, – и вешает трубку, даже недослушав.

Что-то острое и ядовитое подкатывает к горлу. Он в очередной раз отложил здоровье своего ребёнка на «когда освобожусь».

– Пожалуй, мы уже порядком задержались, – говорит он маме сладким голосом, а потом его рука лёгким, но неумолимым движением берёт меня под локоть. – Вам стоит больше отдыхать, а мы обязательно навестим вас ещё.

Его прикосновение жжёт кожу, но я не вырываю руку, только чтобы не тревожить маму. Она смотрит на нас испуганно, а Сергей открывает дверь и жестом указывает мне выйти из палаты.

– Доченька, вы же... поговорите? – шепчет она.

– Конечно, мам, отдыхай и ни о чём не волнуйся.

Я проиграла этот раунд, всухую.

Он закрывает за мной дверь, а затем обгоняет и останавливается, преграждая дорогу.

– Ну что, Юль, – говорит он без всякого предисловия, глядя на меня сверху вниз, – добегалась? Готова вести себя как взрослая женщина и вернуться домой? Или мне нужно и дальше разгребать последствия твоих глупых решений, отвлекаясь от действительно важных дел?

Четырнадцатая глава

Он стоит передо мной, заслонив собой весь коридор, и пытается взглядом заставить меня опустить глаза. Вот только там, где раньше был страх, теперь зреет злость.

– Отстань от меня, – вырывается у меня, и голос, к моему ужасу, срывается.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как предательски дрожат пальцы.

– Зачем ты поехал к ним? Я тебе уже сказала, что не вернусь к тебе, несмотря на все твои угрозы.

Это говорит не та Юля, что замирала от одного его взгляда, это говорит что-то новое, проросшее на руинах вчерашнего дня.

– Не вернёшься? – он словно переспрашивает глупого, непонятливого ребёнка. – И куда ты денешься, Юлечка? Туда, где ты провела сегодняшнюю ночь? На съёмную квартирку? Или назад, к мамочке, которую ты вчера чуть не угробила?

Его слова бьют в самые больные места, но странное дело, я почти не чувствую ничего, только ледяное онемение, как будто все нервы внутри просто перегорели.

– Это... это из-за тебя она здесь! – практически выкрикиваю я. – Я тут ни при чём.

– Ах вот как? – он делает шаг вперёд, и я инстинктивно отступаю, прижимаясь спиной к прохладной стене. – Я, значит, заставил тебя устроить истерику и сбежать? Я виноват, что твоя мать чуть не умерла от волнения? Блестящая логика. Очень зрелая.

Он говорит, а я смотрю на его лицо, на идеально выбритую линию щёк, на дорогие часы на запястье, на всю эту маску благополучия и контроля, и, кажется, впервые вижу не мужа, а блестящего, холодного менеджера, который просто управлял проектом под названием «Семья». А сейчас его проект неожиданно закрылся, и он всеми силами старается это исправить.

– Сереж, у тебя же есть... всё, – говорю я, и голос срывается на сарказме. – Сын. Жаждущая тебя Света... Или преданная Геля, которая готова положить весь свой мир к твоим ногам. Так зачем тебе я? А? Для полного комплекта?

Я вижу мгновенную вспышку паники в его глазах, но он довольно быстро гасит её.

– Мы уже обсуждали это вчера, – отмахивается он, будто от назойливой мухи. – Одна ошибка, просто досадное недоразумение. Ты что, никогда не ошибалась? Или ты святая? Я, между прочим, остался с тобой, Юля. Я строил наш дом, а ты готова развалить всё из-за давней истории?

– Ты не остался со мной, – спокойно отвечаю я. – Ты просто удобно устроился. У тебя была идеальная жена для домашнего уюта и две любовницы, одна из которых родила тебе сына. Поэтому я повторяю свой вопрос: для чего тебе я? Для души?

Его лицо искажается, и на секунду я вижу в его глазах настоящее, неприкрытое раздражение.

– Хватит нести этот бред! – его голос теряет бархатные нотки, в нём слышится сталь. – Ты вообще понимаешь, в какое положение ты себя ставишь? Кто ты без меня, а? Цветочница в лавке у вокзала? Ты думаешь, мир будет обнимать тебя и жалеть? Все будут знать, что ты брошенка, второй сорт.

Он прицельно бьёт по моей неуверенности, по моим страхам остаться одной, никому не нужной, но я насильно прогоняю эти мысли прочь.

– Мне плевать, кто и что подумает.

Я делаю паузу, заставляя его встретиться со мной взглядом.

– И я никак не могу понять, как ты можешь стоять здесь и тратить время на бесполезные разговоры, вместо того чтобы быть со своим сыном? Ему вчера могли сделать операцию, но твоё «важное дело» – это не его жизнь. А если бы это был наш ребёнок? – спрашиваю я почти шёпотом. – Ты бы тоже отложил его на «когда освобожусь»?

Я вижу, как он бледнеет, но совсем не от стыда. Нет, скорее от ярости, оттого, что я посмела ткнуть его носом в его же бездушное эго, оттого, что назвала вещи своими именами.

– Ты путаешь понятия, – его голос срывается на хриплый шёпот. – Я не хотел этого ребёнка, и тем не менее взял на себя обязательства, не бросил его. Операция пройдёт через пару дней, и потом, это не твоя забота и никогда ею не было. А вот что тебе стоит сделать, так это вернуться домой и ждать меня. Ты хоть понимаешь, что после всего этого мне будет нужна поддержка и помощь?

– Тебе нужна прислуга, а не поддержка, – говорю я, и впервые за весь этот разговор мне по-настоящему жаль его, жаль это маленькое, испуганное существо, прикидывающееся большим и сильным. – Ты не муж, Сергей. И не отец.

Я отталкиваюсь от стены. Мои ноги крепко держат меня, и я шагаю в сторону, чтобы пройти, но его рука стремительно взлетает и хватает меня за предплечье.

– По закону ты моя жена, и у тебя есть определённые обязательства, – он говорит это сквозь зубы, его лицо близко к моему.

– Как и у тебя, – парирую я. – Вот только тебя это ни разу не смутило.

Я чувствую его дыхание: всё тот же запах мятного ополаскивателя. Тот же, что был вчера, позавчера, всегда. Запах лжи.

– Вернись домой, пока ещё не поздно, и мы всё забудем.

В его глазах я вижу не любовь, я вижу там азарт игрока, поставившего на кон всё и проигрывающего партию.

– А мне вот интересно, если бы ты узнал, что у меня есть любовник, тоже бы уговаривал меня остаться с тобой?

– Только посмей, – практически рычит он, сильнее сжимая свои пальцы – Ты моя.

– Убери руку, – я резко дёргаю руку, пытаясь вырваться из его захвата.

В коридоре слышны чьи-то шаги, голоса, вокруг царит обычная больничная суета, а мы замерли друг напротив друга, словно перед началом дуэли.

– Убери руку, – повторяю я, вкладывая в свой голос всю злость, которой во мне, кажется, не было никогда. – Или я закричу так, что сюда сбегутся все дежурные врачи.

Его пальцы медленно разжимаются, он отступает на шаг, и его лицо становится гладким, непроницаемым камнем.

– Когда ты поймёшь, какую ошибку совершила, будет уже очень поздно. Потом не говори, что я тебя не предупреждал.

Я не отвечаю. Я просто разворачиваюсь и иду по коридору, спиной чувствуя его колючий, полный ненависти взгляд.

Пятнадцатая глава

Я выхожу из больницы и сажусь в машину. Руки на руле, взгляд расфокусирован, а в голове мешанина из его фраз. Неожиданно взгляд цепляется за строгую, тёмную табличку с золотыми буквами: «Коллегия адвокатов». Возможно, это совпадение, но скорее это животный инстинкт загнанного в угол зверя: повернуться и оскалить зубы.

Я не думаю, просто выхожу из машины и иду к зданию. Быстро взбегаю по ступенькам, прохожу через массивные стеклянные двери и вызываю лифт. Подъём занимает несколько секунд, и меня встречает просторный холл, на стенах которого вывешено огромное количество дипломов и грамот.

– Добрый день. Вам назначено? – невысокая девушка выходит мне навстречу.

– Нет, – говорю я, и голос звучит сипло. – Но мне нужна помощь с разводом.

Она кивает и указывает мне на небольшой диванчик в углу.

– Присаживайтесь, я сейчас уточню, сможет ли вас кто-нибудь принять.

Секунды, пока её нет, тянутся невыносимо медленно, но она быстро возвращается.

– Вам повезло, у Елены Викторовны перенесли заседание, и она готова вас принять.

Из кабинета выходит женщина лет пятидесяти, её собранный взгляд скользит по мне, будто считывая информацию.

– Здравствуйте, чем я могу вам помочь?

И я начинаю говорить. Мой голос звучит чужим, отстранённым, словно я зачитываю научный доклад. Факты, даты, имена, без слёз и эмоций. Просто голая, уродливая правда.

Она внимательно слушает и даже не пытается меня остановить или что-то спросить, только заводит в кабинет и усаживает на стул. В её глазах нет ни жалости, ни шока, только профессиональный интерес. Когда я заканчиваю говорить, она кивает, и в её глазах я вижу вспыхнувший азарт.

– Первое, – говорит она чётко. – Вы ни в чём не виноваты. Виноват тот, кто решил, что в его жизни может быть несколько параллельных реальностей, не знающих друг о друге. Второе. Вам нужно официально зафиксировать разрыв, подав на развод с иском о разделе имущества. Это лишит его ощущения, что вы находитесь в его собственности, которой он может распоряжаться.

И третье. Всё общение только в письменной форме. Никаких звонков, никаких встреч наедине. Если он приходит – не открывайте, а в случае чрезмерной настойчивости вызывайте полицию.

Она говорит ещё минут двадцать. Простые, жёсткие инструкции, как алгоритм, и в этом я нахожу странное утешение. Моя жизнь превратилась в ломбард разбитых надежд, а этот человек выдаёт мне под них первый аванс в виде холодного расчёта.

– Давайте сделаем это, – я беру ручку, и внутри вдруг раздаётся оглушительный щелчок, словно в механизме моей судьбы переключили тумблер будущего.

Я без колебаний подписываю договор и доверенность, которые она положила передо мной. Вот и всё, дело сделано, и пути назад больше нет. От этой мысли становится и страшно, и... странно спокойно.

Я выхожу на улицу и иду обратно в больницу, к маме. Потому что, если я сейчас сама не расскажу ей правду, это снова сделает он. Исказит, перевернёт, да просто выставит меня сумасшедшей. Впрочем, Сергей уже это сделал, а может, после моего ухода даже продолжил, вернувшись к ней в палату.

И если после моего рассказа она не поддержит меня… что ж, значит, так тому и быть. Но это будет её выбор, основанный на фактах, а не на его лжи.

Я захожу к ней в палату, и она приподнимается, заметив меня.

– А Сергей уже ушёл...

– Это очень хорошо, значит, мы сможем поговорить, – я сажусь на край кровати и беру её руку. – Потому что сейчас я расскажу тебе правду. Тяжёлую, неприятную. Поэтому пообещай, что просто выслушаешь. Захочешь, потом задашь вопросы, но сначала выслушай.

Она смотрит на меня, и в её глазах мелькает страх, но несмотря на это, она слабо кивает.

И я начинаю рассказывать про предательство Сергея, про Свету и Мишу, про его взаимоотношения с Ангелиной, и про то, что вчерашний «побег» был не капризом, а попыткой спастись.

Мама слушает, но с каждым моим словом её лицо всё сильнее вытягивается от ужаса. Она не отпускает мою руку, но её пальцы больше не сжимают, а безвольно лежат в моей. Когда я заканчиваю, в палате повисает тягостное молчание, и она медленно качает головой.

– Нет, доченька... Нет, – шепчет она, и в её голосе нет осуждения, только панический отказ верить. – Этого не может быть. Вы же семья. Возможно, ты что-то не так поняла. Может, Света это специально сказала, чтобы Сергея от тебя отвадить? Ты же сама сколько с Мишенькой возилась, он тебя ещё тётей так смешно называет.

А Геля? Ну ты что, она же и мухи не обидит, а тут такое... Это просто ошибка, не может этого быть. Вам нужно сесть и спокойно, без криков, всё обсудить. Уверена, Сергей тебе всё объяснит...

– Объяснит что, мам? – мой голос звучит устало. – Как именно нужно было понять слова Светы о его отцовстве? Это не крик на кухне из-за немытой посуды или позднего возвращения домой. И потом я уже всё решила: наняла адвоката и подала на развод.

Она замирает, и её глаза широко раскрываются.

– Ты... что? Юлечка, опомнись! Папа... папа не поймёт этого. Это же скандал, позор для семьи...

– Это его право, – я смотрю ей прямо в глаза. – И мне искренне жаль, если это так, но менять своего решения я не собираюсь. К Сергею я больше не вернусь. Никогда.

Я жду продолжения агонии, новых попыток образумить меня, но она просто молчит. Отводит взгляд и смотрит в стену, будто видит там что-то давно забытое. Я вижу, как на её лице сменяются тени старых обид, страха перед мнением отца, усталости от необходимости снова что-то решать.

Минута. Две. Её дыхание выравнивается, и она снова поворачивается ко мне. Затем берёт мою руку обеими ладонями и сжимает уже по-настоящему, с силой.

– Хорошо, – выдыхает она. – Может, ты и права. Уже давно прошли те времена, когда все молчали о том, что принято скрывать за закрытыми дверями.

Она замолкает, гладит мою руку, и взгляд её становится каким-то отрешённым, будто она сейчас где-то далеко.

Шестнадцатая глава

Мама замолкает, и я чувствую, как её пальцы слегка дрожат в моей руке, а в палате так тихо, что слышно, как за окном шуршат шины проезжающих машин.

Она смотрит куда-то поверх моего плеча, словно никак не найдёт сил посмотреть мне прямо в глаза.

– Это была его коллега, – голос у мамы ровный, но какой-то пустой, будто она читает вслух чужие, давно позабытые строки. – А я тогда только тебя родила. Тебе и месяца не было, когда я нашла письмо в кармане его пиджака. Она восхищалась им, мечтала повторить ту незабываемую ночь... И знаешь, так всё было красиво написано, даже в стихах… Вот только мне тогда показалось, что мой мир рухнул.

Мама медленно переводит на меня взгляд, и в её глазах стоит та самая, давняя боль, которую время так и не смогло до конца вылечить.

– Я плакала ночами, в подушку, чтобы никто не услышал. Думала, умру, но утром вставала и продолжала жить, как и прежде. Знаешь, я много думала, ну вот я уйду от него, и что? Что я буду делать одна с ребёнком на руках? Но, помимо этого, я сильно боялась осуждения, что меня просто не поймут. Да и жить-то на что? Работы у меня тогда не было, вот я и стерпела, сказала себе: «Будь умнее, не рушь семью, всё наладится».

Я слушаю её, и мне впервые по-настоящему страшно. Не за себя, за неё. За ту девушку, которую я никогда не знала и ничем не могла помочь. Она же горько усмехается, но это больше похоже на стон.

– И знаешь, что самое ужасное? Всё и вправду «наладилось». Его повысили и перевели в другой отдел, мы переехали в другой район, и жизнь вошла в привычную колею. Лет через пять я даже забыла, как пахли её духи на том самом письме. Забыла, каково это – реветь в ванной, чтобы собственный муж не услышал. Всё затянулось, как рана. Шрам остался, да, но он не болит. Иногда только, как суставы перед дождём, ноет. А вроде живём, вроде счастливы...

Она замолкает и смотрит на меня так пронзительно, что у меня внутри всё сжимается. Я смотрю в её усталые глаза и вижу призрак своего будущего, того будущего, которое могло бы быть моим. Вся её «мудрость», её «прощение» – это не победа, это капитуляция, растянутая на долгие годы. Это жизнь в тени собственного унижения, где счастье – это просто отсутствие громкого горя.

– А ты... – она качает головой, и в её глазах вдруг вспыхивает что-то похожее на надежду. – Ты не я. У тебя и работа есть, и ты сильная, сильнее меня. Может, это и есть тот самый шанс исправить то, на что у меня когда-то не хватило духу? Не тащить этот груз годами, делая вид, что всё в порядке. Выплюнуть эту отраву, пока она не разъела тебя изнутри так, как меня.

Это словно признание её поражения и гордости за мою победу. За победу, которую она не смогла одержать. И я понимаю, что мой развод – это отказ становиться очередным звеном в цепи женщин, которые ради призрачного «покоя» и «статуса» хоронили сами себя заживо.

– Мам... – начинаю я, но голос срывается.

– Тихо, дочка, ничего не говори, это всё уже давно в прошлом, – она отпускает мою руку и решительно проводит ладонями по влажным щекам, смахивая следы от слёз. – У одной моей подруги дочка недавно замуж вышла и переехала к мужу, и она теперь ищет, кому бы сдать её комнату. У неё приличный, тихий район, да и тебе до работы не так далеко будет.

Она берёт с тумбочки телефон, и её пальцы быстро перелистывают контакты. В её взгляде, в том, как она сжимает телефон, я вижу решимость, которой не было пять минут назад.

– Я ей сейчас позвоню, уверена, она не откажет. Тебе же где-то нужно жить, а к нам я тебя не пущу, нечего тебе слушать упрёки отца и тонуть в этой атмосфере, – она находит номер и смотрит на меня, прежде чем нажать кнопку вызова. – Всё у тебя будет, Юль. Всё наладится, по-настоящему наладится.

Она подносит телефон к уху, и я слышу длинные гудки.

– Алло, Оль? Скажи, а ты ещё ищешь квартиранта на комнату? – она замолкает, слушая ответ. – Да-да... Нет, это для моей Юли. Ей срочно нужно куда-то переехать... Я тебе потом расскажу. А мне хоть спокойно будет, зная, что она под присмотром.

Мама говорит, а я сижу и не могу оторвать от неё взгляд. Эта женщина, которая сама нуждается в помощи, сейчас решает мои проблемы с такой яростью, словно отгоняет от меня всех демонов разом: и прошлых, и настоящих.

– Да, конечно! Я сейчас ей номер твой продиктую, она тебе сама перезвонит, и вы договоритесь. Спасибо тебе огромное, Оль, ты мне очень помогаешь, – мама кладёт трубку, и её глаза блестят. – Всё, договорилась, комната твоя. Вот, записывай её номер.

Она протягивает мне телефон, чтобы я переписала контакт, и её руки больше не дрожат.

– Мам... – я снова пытаюсь что-то сказать, но слова застревают в горле.

Всё, что я могу, это крепко-крепко её обнять, чувствуя, как учащённо бьётся её сердце.

– А за меня не беспокойся, поняла? Со мной всё в порядке. Я... я уже давно не чувствовала себя так правильно, словно и мне самой стало легче дышать.

Она гладит меня по спине, прямо как в детстве.

– Всё, доченька, всё. Иди. У тебя всё получится, и главное, если решила, иди до конца, не сдавайся, как бы трудно тебе не было. И... спасибо.

– За что? – выдыхаю я.

– За то, что дала мне понять, что моя «победа» тогда... была поражением. И за то, что показала, как нужно бороться по-настоящему. Теперь иди. Позвони Ольге, не тяни. А я... я полежу. Мне надо о многом подумать.

Я отхожу от кровати и понимаю, что она действительно устала, но на её лице больше нет ужаса и растерянности. Есть умиротворённая, горькая ясность, словно она, наконец, перешагнула черту вынужденного молчания, спрятанных слёз и «крепких семей».

И мой развод теперь видится мне по-другому. Это уже не только моя личная война, это битва за нас обеих. За её исковерканное прошлое и за моё будущее, которое я не позволю испортить.

Выйдя в коридор, я собираюсь позвонить насчёт комнаты, но слышу оповещение о входящем сообщении. Я достаю телефон, ожидая увидеть очередную угрозу от Сергея, но это СМС от Светы.

Семнадцатая глава

Сердце на секунду замирает, словно наткнувшись на невидимую преграду. Что ей ещё от меня нужно?

Быстро пробегаю глазами по тексту, лишённому даже намёка на приветствие: «Юля, Мише хуже, а Сергей игнорирует все мои звонки. Пожалуйста, поговори с ним. Я знаю, тебя он послушает, умоляю».

Буквы пляшут перед глазами, сливаясь в одно пятно. Бедный Миша, а ведь он-то точно ни в чём не виноват. Какая-то часть меня, та самая, что годами носила в себе материнскую тоску, кричит: «Помоги! Сделай что-нибудь!», и этот инстинкт кажется глубже и древнее любой обиды.

Но тут же, будто лезвие, разрезая эту картинку, приходит холодное осознание. Да, он ни в чём не виноват, но и я не могу быть вечным донором для чужой трагедии, которую они сами же и создали. У него есть мать и отец, и моё исчезновение из этой системы никак не должно влиять на его лечение. Оно лишь остановит поток моих душевных сил, которые они пьют, как вампиры.

А я ведь всегда была готова прийти ей на помощь, потому что быть нужной, быть той, на кого можно положиться: всё это я считала обязательной частью нашей дружбы. И я так свято в это верила, что даже не заметила, как моя доброта превратилась в обязанность, а дружба – в одностороннюю эксплуатацию.

Но сейчас это «умоляю» звучит по-другому: оно не щемит в груди жалостью, оно обжигает. Обжигает наглостью и цинизмом. Перед глазами встаёт не больной мальчик, нет. Встаёт она. Света. С искажённым от ненависти лицом на пороге нашей квартиры. И он, Сергей с его ледяным расчётом в глазах, с его пальцами, впившимися в моё запястье в больничном коридоре, громкое: «Ты моя» и его отвратительный, собственнический поцелуй.

Он их сын.

Их.

Не мой и никогда не был моим. Я была тётей. Удобной, доброй тётей, которая развлекала ребёнка, пока его родители… что? Пока его отец врал мне в глаза, а мать жадно смотрела на него, строя планы, как окончательно присвоить его себе?

Гнев поднимается по пищеводу, горький и едкий, словно желчь. Он не слепой и не яростный, но он заполняет всё внутри, окончательно вытесняя остатки той старой, глупой Юли, которая готова была бежать на первый же зов.

Я прислоняюсь лбом к прохладной стене, закрываю глаза и вижу маму: её уставшее лицо, её дрожащие пальцы, и словно вновь слышу её исповедь, выстраданную за тридцать лет молчания. А затем будто наяву чувствую боль: тихую, хроническую боль предательства самой себя, которая стала для неё нормой.

Она же чуть не стала и моей.

И сейчас, в этот самый момент, Света предлагает мне вернуться в эту систему, снова стать посредником, словно связным между отцом и матерью его ребёнка. Взвалить на свои плечи груз их ответственности, их выбора и их лжи.

«Пожалуйста, поговори с ним... он тебя послушает...».

Нет. Больше – нет.

Я не могу заставить его быть отцом. Это его решение, и его моральный выбор. И если она готова терпеть это, позволять ему снова и снова выставлять свои условия, то это её осознанный выбор. А их сын – случайный заложник их собственного эгоизма: её стремления любой ценой заполучить и удержать Сергея, а его – брать всё, ничего не отдавая взамен и не неся ответственности за свои поступки.

Мне ещё предстоит побороться за своё «я», за право дышать, не оглядываясь на их мнение, за своё право не быть удобной. Но если сейчас я сделаю этот шаг назад, если позволю втянуть себя в их водоворот, то проиграю. Не только им. Я проиграю себе. Я предам ту женщину, которой поклялась стать, и предам свою мать, которая нашла в себе силы поддержать мой бунт.

Я открываю глаза и снова смотрю на экран телефона и пишу ответ: «Света, я очень хочу, чтобы Миша получил помощь, но только вы двое можете решить эту проблему. Тебе уже давно пора перестать перекладывать свои обязанности на кого-то другого и взять судьбу сына в свои руки».

Я делаю паузу, перечитывая то, что написала. Да. Всё так, как и должно быть.

«Я больше не жена Сергея и не твоя подруга, чтобы быть вашим переговорщиком, нянькой или психологом. Решай этот вопрос с ним напрямую. Он его отец, и закон на твоей стороне, а наше общение на этом закончено».

Последняя фраза. Точка. Не многоточие, за которым можно вернуться, а именно точка. Жёсткая, недвусмысленная, окончательная. Я больше не её жилетка и не спасательный круг.

Зачем-то ещё раз перечитываю всё сообщение целиком и нажимаю «отправить».

Сообщение уходит, а я решаю продолжить своё освобождение и следом набираю номер отца. На удивление он берёт трубку почти мгновенно.

– Я только вышла от мамы, – говорю я, не давая ему начать. – С ней всё хорошо.

– И что? – его голос сухой и раздражённый. – Ты для чего звонишь? Надеюсь рассказать о том, что ты вернулась к мужу?

Я сжимаю телефон так, что пальцы белеют, и отвечаю, чувствуя, как предательская дрожь поднимается от колен к животу. Но голос, к моему удивлению, звучит ровно и чётко, перекрывая внутреннюю бурю:

– Нет, я звоню сказать, что нам надо поговорить. Ты выслушал Сергея, а теперь я хочу, чтобы ты выслушал меня.

– И что ты мне можешь сказать такого, чего бы я не знал?

– Многое.

В трубке воцаряется гнетущая тишина, и, когда я уже начинаю думать, что он больше не собирается продолжать этот разговор, звучит отрывистое:

– Приезжай.

Восемнадцатая глава

Поездка к отцу занимает сорок минут. Сорок минут тишины, в которой слышен лишь гул мотора и шум живущего своей жизнью города. Я сжимаю и разжимаю пальцы на руле, проговаривая про себя аргументы, как мантру: «У него сын от Светы, и всё это знали, только я одна была слепа».

Но по мере того как знакомые улицы сменяют друг друга, а на смену городского пейзажа приходят частные дома с аккуратными палисадниками, мантра тает. На её месте поднимается что-то другое, что-то тёплое и колючее одновременно – ностальгия по дому.

Вот гараж, где папа когда-то чинил мой велосипед. Вот скамейка, на которой мы с мамой летними вечерами щёлкали семечки и сплетничали о соседях. Вот клён, под которым в шестнадцать меня впервые поцеловал пухлый Толя из параллельного класса, а я потом рыдала от восторга и ужаса в ванной.

Каждый метр этой земли пропитан воспоминаниями, которые давали веру в то, что мир держится на простых, незыблемых вещах: родительском слове, крепости семьи и верности друзей. И ту наивную, глупую и всё же счастливую Юлю, сейчас словно привезли сюда на казнь.

Я паркуюсь на привычном месте и минут пять просто сижу, глядя на дом. Розовые шторы на кухне – мамины любимые. Папины ботинки, аккуратно выставленные на крыльцо. Идиллия. Красивый фасад, за которым столько лет молчания и жизни на руинах собственного счастья.

Я делаю глубокий вдох и выхожу. Дверь открывается, прежде чем я успеваю подойти к калитке. Отец стоит на пороге, и на его лице явные признаки недовольства и разочарования.

– Заходи, – бросает он через плечо, разворачиваясь и уходя вглубь прихожей.

Запах дома обволакивает меня, вызывая ещё больше воспоминаний. Отец садится в своё кресло у окна, указывая мне на диван напротив.

– Ну? – говорит он.

Всего одно слово, от которого физически веет его раздражением.

– Рассказывай, что ты там нафантазировала?

Я сажусь на край дивана и складываю руки на коленях, чтобы не выдать своего волнения.

– Я ничего не фантазировала, пап. У Сергея есть ребёнок. Более того, он не просто изменил мне, а сделал это со Светой, ты же помнишь её?

– Бред, – отрезает он. – Кто тебе такую чушь в голову вбил? Светка? Завидует, что ли? Или ты сама додумала? Сергей хороший муж, который обеспечивал тебя, на руках носил, а ты что? Детей ему родить не можешь, вот и ищешь крайних.

Каждое слово – точно удар ножом в солнечное сплетение, и эта боль не придуманная, а физическая, выворачивающая наизнанку.

– У мальчика лейкоз, и ему нужна операция. Света ворвалась к нам в квартиру и всё рассказала, когда Сергей не пришёл на операцию. Это не бред. Это факт. Более того, какой из него семьянин, если он даже не в состоянии помочь собственному ребёнку.

– Факт! – отец внезапно вскипает и хлопает ладонью по подлокотнику. – Факт, что ты не смогла его удержать. Факт, что ты довела мужчину до того, что он пошёл на сторону. Свою семью не сберегла, а теперь тут со сказками приехала. И при всём при этом твоя мать оказалась в больнице из-за твоих прихотей, а тебе хватает наглости звонить и говорить мне, что с ней всё хорошо?

Он практически кричит, и в его крике нет места моей боли, есть только его картина мира, которая дала трещину, и он яростно замазывает её, обвиняя меня.

– Я его не «довела», – голос мой начинает дрожать, и я ненавижу себя за эту слабину. – Он сам сделал свой выбор.

– А ты что, ангел? – отец словно переходит в наступление. – Идеальная? Может, это ты ему отказывала раз за разом? Может, так же мозги пудрила, как и мне сейчас пудришь? Если мужчине что-то нужно, значит, ты должна дать. Не дала, вот он и нашёл, кто даст. Законы жизни, дочка. Я что, плохо тебя учил?

Меня тошнит. Буквально. Горло сжимает спазм от той самой «мудрости», которой он, наверное, утешал маму и называется она: «Сама виновата».

– Он отец чужого ребёнка, папа! – больше не сдерживаюсь и вскакиваю с дивана. – Он годами врал мне прямо в глаза. Но видимо, ему этого мало, потому что он считает своего сына… недоразумением.

– И правильно, потому что Сергей выбрал тебя, вашу семью, – отец тоже поднимается, и он снова, прямо как в детстве, кажется огромным, как скала. – А ты её рушишь, и, ко всему прочему, позоришь нас с матерью. Ты об этом подумала?

Он подходит ко мне вплотную и меня буквально накрывает волной его злости.

– Вернись к мужу и попроси прощения. Будь мудрой женщиной, закрой глаза на его оплошность. Мужчины – они такие. Баб у него, может, ещё с десяток было, но главное – он с тобой. Он дал тебе защиту, дом и статус, а ты всё это готова разрушить из-за своей гордыни.

Я отступаю на шаг, и в груди, к моему удивлению, больше не остаётся ни боли, ни гнева. Я смотрю на этого человека и понимаю, что он не отец. Он страж тюрьмы, в которую посадил мою мать, и теперь предлагает мне ту же самую камеру взамен на тишину и видимость благополучия.

– Я не вернусь, – говорю тихо, но так, что в гробовой тишине комнаты это звучит словно выстрел. – Я подала на развод, и сейчас я говорю с тобой в надежде, что ты принимаешь моё решение, иначе… мы попрощаемся.

Он замирает, и его лицо искажается гримасой, в которой смешались неверие, ярость и что-то похожее на животный страх. Но страх не за меня, а перед тем, что его идеальный мирок вот-вот рухнет.

– Значит, так, – его голос становится тихим, отчего у меня по телу пробегает дрожь. – Если я не смог достойно тебя воспитать, то я помогу ему образумить тебя и вернуть на правильный путь.

Его слова повисают в воздухе, и каждый слог впивается в кожу, оставляя ледяные ожоги. Я больше ничего не говорю. Мне нечего сказать человеку, который только что перестал быть для меня отцом.

Я разворачиваюсь, подхватываю сумку и иду к выходу. Мои шаги гулко отдаются в прихожей, где на вешалке всё ещё висит моя старая кофта, как жалкий, немой свидетель другой жизни.

– Юля!

Его окрик заставляет меня замереть на пороге, но я не позволяю себе обернуться, спиной чувствуя его тяжёлый, ненавидящий взгляд.

Девятнадцатая глава

Слова отца настолько шокируют, что я резко оборачиваюсь, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. В это же время входная дверь распахивается с такой силой, что с громким стуком ударяется о стену.

Я замираю, и мир сужается до ощущения человека позади меня. Меня окутывает знакомым, тошнотворным ароматом дорогого парфюма, но мозг до последнего отказывается верить: это невозможно. Он не мог... не знал, что я буду тут.

– Юлечка, – произносит Сергей, разрушая последние надежды на то, что это ошибка. – А вот и я.

Его ладонь обхватывает мою шею. Не душит, но при этом заставляет запрокинуть голову, открыв горло и делая меня наиболее уязвимой.

– Всё, дорогая, – тихо, почти ласково говорит он мне в волосы. – Добегалась.

Я бросаю взгляд на отца, который видит всё это. Видит, как его зять обращается с его дочерью и на его лице не отражается ужас. Наоборот, на нём расцветает одобрение, словно наконец-то нашли язык, который я, такая строптивая, смогу понять.

– Женщина должна знать своё место, Юля, – говорит отец, и его голос звучит спокойно, почти назидательно. – А место её – рядом с мужем.

– Спасибо, Тарас Степанович, – отвечает Сергей. – Спасибо, что поддержали. В наше время редко встретишь настоящего мужчину, который понимает, что главное – это семья.

– Да брось, Серёж, – отвечает отец, и в его тоне впервые за весь вечер звучит что-то похожее на тепло. – Мужик всегда поймёт мужика. Мы же заодно, за самое главное, чтобы в семье всё было ладно.

Они говорят через меня, как будто меня нет. Как будто я – непослушная собака, которую один мужчина передаёт другому, давая советы по обращению.

Сергей кивает, и его пальцы слегка сжимаются. Предупреждающе.

– Ты слышишь, Юль? Заставила же ты нас всех понервничать. Мать в больницу упекла, отца расстроила. Пора уже за ум браться, – словно неразумному ребёнку объясняет он. – А вам ещё раз огромное спасибо за то, что позвонили.

«Позвонили». Слово пробивает насквозь и вонзается прямо в мозг. Отец. Позвонил. Ему. Я резко дёргаю головой, пытаясь вырваться из его хватки, и практически выкрикиваю:

– Ты… Ты позвонил ему?

В наступившей тишине отчётливо слышится его тяжёлый, одобрительный вздох.

– Конечно, позвонил, потому что семью спасать надо. Я хочу, чтобы он тебя вразумил, пока не стало слишком поздно. Не дело это, когда жена своевольничает.

Я резко дёргаюсь вперёд, потому что злость превышает все допустимые границы, но мой муж перехватывает меня за локоть, закручивая руку за спину. Больно и унизительно.

– Не дёргайся, – шипит он мне на ухо. – Ты уже и так слишком много себе позволила. Мы сейчас же возвращаемся домой.

– Я никуда с тобой не пойду, – отвечаю голосом, полным презрения.

– Перестань позориться перед отцом, – он толкает меня, заставляя пройти дальше в дом, в гостиную, туда, где только что мы пытались поговорить с отцом.

– Видишь, до чего доводит своеволие? – спрашивает отец, а затем продолжает голосом, не терпящим возражений. – Сергей с тобой поговорит. По-мужски. А я пока съезжу навестить мать.

– Папа! – вырывается у меня последний, отчаянный крик.

Но он спокойно идёт к выходу, видя, как его зять, силой ведя его дочь дальше в дом, и никак не препятствует этому. Звук закрывшейся двери звучит громче любого взрыва. Это словно звук захлопнувшейся клетки, в которой я осталась один на один с диким зверем.

– Видишь? – спрашивает Сергей, когда мы остаёмся одни. – Все устали от твоих выходок. И твой отец, как никто другой, понимает, что в семье должен быть порядок.

Сергей толкает меня, к тому самому дивану. Его хватка ослабевает, он разворачивает меня и силой усаживает на него, при этом его ладони тяжело ложатся мне на плечи, прижимая к спинке.

– Сиди. И дыши, пока можешь дышать ровно, – говорит он, отступая на шаг.

Он стоит надо мной, заслоняя весь остальной мир, и я вижу только его силуэт и холодный блеск глаз.

– Отец просил меня, чтобы я тебе как следует всё объяснил.

«Объяснил». Тот же спектакль, только декорации другие. Теперь мы не в нашей спальне, где я могла закрыть глаза и сделать вид, что это кошмар. Мы в доме моего отца, который только что предал меня.

– Объяснил, что? – мой голос звучит хрипло, но без дрожи. – Что ты и мой отец – два сапога пара? Что вы оба считаете, что женщина – это собственность, которая должна молчать в тряпочку и быть благодарной за пинок под зад? Это и есть твоё объяснение?

Его лицо искажается, и, мне кажется, я даже вижу, как дрогнула мышца на его щеке.

– Ты... – начинает он, но я его перебиваю.

– Я говорю всё так, как есть. Ты просто трус. Трус, который боится собственного ребёнка, боится ответственности, боится, что его уютный мирок, где у тебя есть и жена, и любовница на подхвате, рухнет. О да, вы с отцом нашли друг друга. Два труса в одном болоте. Поздравляю.

Он замирает. Воздух в комнате наэлектризован до предела. Я вижу, как его руки сжимаются в кулаки, а затем он делает глубокий вдох, и на его лице появляется странная, почти восхищённая улыбка, но от этой улыбки мне вдруг становится по-настоящему страшно.

– Значит договориться по-хорошему не получится. Жаль, – произносит он, и его рука тянется к внутреннему карману пиджака. – Тогда я сейчас тебе кое-что покажу.

Двадцатая глава

Слово «покажу» повисает в воздухе, и вместе с ним обрывается последняя нить, связывающая меня с ролью безвольной жертвы. В груди щёлкает, будто с меня, наконец, сняли предохранитель. Предохранитель страха, предохранитель надежды, что он одумается, предохранитель веры в то, что у всего есть границы.

Всё, довольно.

Я не двигаюсь, но это не паралич, это тишина перед выстрелом. Мозг, отравленный годами его сладких речей, теперь работает с ледяной, чуждой мне скоростью. И сейчас он сканирует комнату на возможные пути отступления. Но, судя по всему, единственное, что у меня есть – это внезапность, а ещё его презрение, и уверенность в том, что я сломлена. Сергей думает, что я буду сидеть и ждать того, что он мне покажет.

Между тем он достаёт телефон, и его взгляд на секунду отрывается от меня, скользя по мерцающему экрану.

Эта секунда не просто даёт мне шанс, она выжигает во мне последние сомнения. Если я сейчас не двинусь, значит, я согласна. Согласна с тем, что он имеет право на подобное обращение со мной. Согласна с тем, что отец может передать меня, как вещь. Согласна с собственной участью быть молчаливой тенью в его двойной жизни.

Но это не так, и это не просто сиюминутное решение, это физический закон. Как кость, ломающаяся под слишком сильным давлением.

Его палец касается экрана безразличным, привычным жестом человека, уверенного в своём праве на всё моё время и внимание.

Я же делаю рывок.

Не от страха, а от отвращения, от тошнотворного понимания, что этот палец сейчас ищет что-то такое, отчего якобы может зависеть моя дальнейшая судьба. Что эти глаза, устремлённые в бездушный экран, будут смотреть на меня с обманчивой, лживой нежностью. Его внимание приковано к мерцающему стеклу, а вес перенесён на одну ногу, он не ждёт от меня никакого подвоха, и это играет мне на руку.

Из униженной, вынужденной позы я переключаюсь в резкий, пружинистый толчок, и моё тело вдруг взрывается неожиданной силой. Я буквально подскакиваю, как сжатая пружина, которая, наконец, распрямилась. Мои ладони с силой, рождённой всем сегодняшним адом, толкают его в живот. Быстро, резко, со всей ненавистью, словно весь этот день, все эти годы лжи и предательства выливаются в это сокрушительное действие.

Его глаза расширяются от удивления во время нелепой попытке устоять, но не в этот раз. Он падает по-дурацки, с тяжёлым стуком, который отдаётся в пустом доме. Телефон выскальзывает из пальцев и отлетает под диван.

Я больше не смотрю на него, хотя что-то внутри подзуживает хорошенько двинуть ему, и желательно между ног. Но каждая секунда промедления лишает меня эффекта неожиданности, поэтому я тут же разворачиваюсь и бегу в прихожую.

– Какого?! – его взбешённый рёв, бьёт мне в спину.

Ноги сами несут меня по коридору, и я резко дёргаю дверную ручку, едва ли не выпадая на крыльцо. Горячий воздух бьёт в лицо, дыхание сбивается, но я продолжаю бежать к машине. В какой-то момент я ловлю себя на ощущении дежавю, но быстро отбрасываю эту мысль. Машина отзывается коротким гудком, после которого я влетаю внутрь, захлопываю дверь и одним движением поворачиваю ключ. Мотор рычит.

– Юля! Ты что творишь?! – до меня доносится крик, и в зеркале заднего вида на крыльце я вижу его, выбегающего следом за мной.

Я выжимаю сцепление и с визгом шин выезжаю со двора. Странное дело, я должна была испугаться происходящего, но в сердце словно тишина после взрыва. Ни страха, ни триумфа, только вакуум, выжженный адреналином, и звон в ушах. Как будто я выпрыгнула в открытый космос и теперь несусь в чёрной, беззвучной пустоте. Ориентиров нет.

Как показали последние события, у меня их и правда нет. Нет мужа, отца, подруг… Боже, да у меня же совсем никого нет… Можно было бы поехать к маме, но у неё сейчас отец, а это последний человек, с кем бы я теперь хотела встречаться, поэтому получается, что у меня осталась только одна точка притяжения: офис адвоката. Надеюсь, Елена Викторовна сейчас на месте.

Дорога мелькала сюрреалистичными картинками. Я в последний момент замечала сигналы светофоров и совсем не слышала сигналов других участников движения. Впрочем, мне сейчас совершенно без разницы кто и что про меня думал.

Перед глазами же стоит его лицо в момент падения, жалкое и ничтожное, которое сменяется лицом отца, с его молчаливым, одобрительным предательством. Кажется, что я сегодня толкнула не просто Сергея, я толкнула целую систему, и теперь эта система будет мстить.

Но я буду к этому готова.

Машину я бросаю у здания абы как, задев бампером бордюр. Я выскакиваю и практически бегу к тяжёлым, стеклянным дверям, а следом влетаю в лифт и долблю пальцем по кнопке, пока двери не начинают смыкаться.

В тишине кабины слышно только моё прерывистое дыхание. Я поднимаю голову и смотрю на своё отражение в полированной стали: растрёпанные волосы, дикие глаза, губы, сжатые в белую ниточку. Да, красавицей меня сейчас не назовёшь, это скорее лицо загнанного зверя, или зверя, который только что дал первый бой.

Я выхожу в просторный вестибюль, который неожиданно пуст и ярко освещён, вот только в этот раз мне не до разглядывания дипломов. Я просто не могу заставить себя остановиться, меня преследует странное ощущение, словно из-за угла вот-вот появится Сергей. Поэтому я практически бегу по этому коридору, не сбавляя шага. Вся я – один сплошной крик, застывший в действии. Нужно добежать, именно сейчас, пока что-то внутри не сломалось.

Я пролетаю мимо секретарши, которая лишь мелькает в периферии зрения, и не останавливаюсь перед нужной дверью. Я влетаю в неё, толкая плечом в слепом порыве, делаю шаг и со всей силы врезаюсь в твёрдое, непробиваемое препятствие, которое внезапно оказывается живым.

Двадцать первая глава

Удар отдаётся во всём теле, и воздух с силой вырывается из лёгких. Это не мягкая податливость, а упругая, живая стена. Она принимает мой удар, лишь слегка подавшись назад, и гасит его полностью, словно я врезалась не в человека, а в скалу, обросшую тканью.

И пока голова кружится от столкновения, меня окутывает ароматом холодного воздуха с улицы, смешанного с лёгкой, горьковатой нотой кофе и чем-то ещё... Чистым, резким, абсолютно чужим. Как страница новой, незнакомой книги. Как что-то, чего не было в моей жизни уже много-много лет.

Инстинктивно в ожидании ярости, я запрокидываю голову и замираю.

Передо мной стоит совершенно незнакомый мужчина. Его взгляд скользит по мне, мгновенно зафиксировав дикие глаза, растрёпанные волосы и покрасневшее от бега лицо. Он словно считывает мою панику, застывшую в мышцах, ярость, дрожащую в сжатых кулаках, и полную готовность к дальнейшему бегству.

Из-за его спины вдруг раздаётся удивлённый, но собранный голос Елены Викторовны:

– Юля, что вы…

Но я не слышу продолжения её фразы. Весь мой мир сузился до этого мужчины, до резкой черты бровей, до сжатых, тонких губ, до лёгкой морщины между ними от сосредоточенного анализа препятствия, появившегося на его пути.

– Алексей Игоревич, простите, пожалуйста. Это моя клиентка.

Его взгляд на долю секунды, чисто рефлекторно, метнулся к дорогим механическим часам на запястье, словно фиксируя, сколько драгоценного времени у него украл этот инцидент. В нём больше не осталось ни удивления, ни интереса. Только холодное, мгновенное отторжение человека, который привык кардинально устранять возникшие на его пути недоразумения.

Он даже не удостоил её ответом, просто повернулся боком, чтобы я могла пройти. И когда я, всё ещё не пришедшая в себя, протискивалась мимо, он произнёс, даже не глядя на меня:

– В следующий раз выбирайте для своих истерик менее публичные места.

И всё. Прежде чем я успела что-либо ответить, он был уже в коридоре. Не ушёл, исчез. Просто растворился в пространстве, оставив после себя лишь лёгкий шлейф того самого, чужого запаха и ощущение тотального презрения.

Я застыла на пороге кабинета, чувствуя, как по щекам разливается жар. Елена Викторовна что-то говорила, приглашая внутрь, но я не слышала. В ушах гудело, и в этом гуле пульсировала его фраза: «Выбирайте место для своих истерик...»

Да кто он вообще такой, чтобы раздавать подобные советы? Ещё один самоуверенный властитель мира, который думает, что всё вокруг вертится вокруг его комфорта? Пусть идёт к чёрту. Со своим холодным взглядом и идеально отутюженным воротником.

Я на секунду закрыла глаза, пытаясь привести мысли в порядок. Пусть подавится своим презрением, а у меня и без него проблем хватает. Он просто случайное пятно в хаотичных мазках картины сегодняшнего дня. Уверена, я больше никогда о нём даже и не вспомню.

Елена Викторовна осторожно касается моего плеча, и я вздрагиваю.

– Юля, присаживайтесь. Налить вам воды?

Я машинально кивнула и заняла кожаное кресло для посетителей. Она поставила передо мной стакан, и я залпом выпила всю воду.

– Что у вас произошло?

Я сбивчиво начинаю рассказывать про сообщение от Светы, рассказ матери, звонок отцу, про поездку в дом, который больше никогда не будет мне родным, и про то, как отец… Я запинаюсь, и в горле снова встаёт ком. Я не могу выговорить слова «предал» или «отрёкся», и говорю: «принял его сторону».

Елена Викторовна слушает, не перебивая, лишь изредка делая пометки в блокноте, а когда я дохожу до эпизода с побегом, она лишь слегка приподнимает бровь.

– Хорошо, кажется, вы перешли психологическую черту. Теперь это не просто бракоразводный процесс, это война. И вести её нужно по законам военного времени. Вы к этому готовы?

– Я готова на всё, – мой голос звучит чужим. – Он думает, что может решать, как мне жить дальше. Но нет, с меня довольно.

Уголок её губ чуть подрагивает.

– Прекрасно. Тогда забудьте всё, что вы знали о «приличиях», «совести» и «честной игре». Ваш муж и ваш отец только что показали вам, по каким правилам они играют. Настало время начать играть по их же правилам.

Она открывает папку.

– Смотрите, сейчас моя основная задача – подать ходатайство о наложении обеспечительных мер на всё совместно нажитое имущество. Банковские счета, автомобили, инвестиции. Всё будет заморожено до решения суда. Завтра ваш муж проснётся и не сможет снять со своего счёта ни рубля, не сможет заправить машину и даже оплатить счёт из ресторана.

Он почувствует финансовую удавку на шее. А когда мужчина, который мнит себя царём и богом, внезапно остаётся без денег… он совершает ошибки. Глупые, кричащие, которые мы потом аккуратно сложим в папочку и предъявим суду.

В её словах нет злорадства, лишь чёткая инструкция к действию, выданная тем, кто знает путь к выходу из лабиринта.

– И ещё подпишите вот это, – она протягивает мне стопку бумаг. – Это ваше официальное согласие на все мои действия. И ваше поручение мне, как вашему представителю, действовать в ваших интересах самыми жёсткими, но законными методами.

Я беру ручку, бегло пробегаюсь по тексту и ставлю подпись на каждой помеченной странице.

– А теперь советую вам как следует отдохнуть, поскольку завтра будет тяжёлый день. А сегодня... – она откидывается в кресле, и в её взгляде появляется холодное удовлетворение стратега. – Сегодня ваш муж в последний раз ляжет спать, считая себя хозяином вашей жизни. Пусть наслаждается, поскольку это его последняя спокойная ночь.

И именно в этот момент я вижу входящее сообщение от Сергея с одной фразой: «Ты не дождалась самого интересного», а ниже прикреплённый файл с лаконичным названием «доверенность».

Двадцать вторая глава

Слова Елены Викторовны о «последней спокойной ночи» ещё висят в воздухе, а экран телефона уже прожигает сетчатку ледяным синим светом.

«Ты не дождалась самого интересного».

– Что-то не так? – голос адвоката доносится будто издалека, сквозь нарастающий гул в ушах.

Я не могу ответить, поэтому просто протягиваю ей телефон, показывая сообщение.

Елена Викторовна берёт мой смартфон и её лицо, секунду назад расслабленное и удовлетворённое, становится внимательным и сосредоточенным. Она нажимает на файл, и я вижу, как её глаза быстро бегают по строчкам. Сначала они сужаются, потом… в них появляется нечто странное.

– Ах вот как, – произносит она, и в её голосе слышится что-то новое: не презрение, а почти что профессиональное признание наглости противника. – Решил не терять времени. Браво. Грязно, дёшево, но… эффективно для создания паники.

– Что это? – мой собственный голос на удивление звучит довольно ровно.

Она возвращает мне телефон, и я вижу аккуратные колонки текста, печать и подпись… Мою подпись, знакомый росчерк, который я ставлю на всех документах.

– «Генеральная доверенность на представление интересов доверителя во всех государственных и судебных органах, а также на совершение любых сделок с движимым и недвижимым имуществом доверителя, включая, но не ограничиваясь…» – я читаю вслух отрывки, и с каждой строчкой лёд внутри начинает трескаться, уступая место панике. – Это… Я такого не подписывала.

– Ну разумеется, это конструктор, – поправляет она, вновь забирая у меня телефон. – Во-первых, такой документ должен быть заверен у нотариуса. А во-вторых, он, скорее всего, составлен на основе какого-то документа, подписанного вами ранее. Но сейчас он выставляет всё так, словно это согласие даёт право на «расширенное толкование» вашей воли.

– И это действительно даёт ему такие права?

– Нет, это юридический мусор. Но…

– Но? – выдыхаю я.

– Пока суд будет с этим разбираться, пройдёт время. Неделя. Может, две. У меня складывается впечатление, что он просто хочет запугать вас, и его основная задача не дать вам опомниться и подумать о юридических тонкостях. Он сыпет вам в глаза песком, Юля.

– А что он ещё может сделать?

– Больше ничего. Более того, я уверена, что он и не собирался ничего с ней делать. Его основное действие – это сам факт её отправки. Шок. Пауза. Ваше замешательство. Он считает вас слабой и ждёт, что вы, испугавшись этой бутафории, прибежите к нему, чтобы «разобраться». А «разбираться» вы будете уже на его территории и по его правилам.

В её последних словах звучит не оскорбление, а констатация факта.

– Я не слабая, – говорю я, чувствуя поднимающуюся внутри злость. – Да, я бы действительно испугалась, но возвращаться к нему – нет, на это он может больше не рассчитывать.

Елена Викторовна кладёт телефон на стол, и её взгляд становится пристальным.

– Юля. Ответьте мне честно. Что он может потерять, если вы уйдёте СЕЙЧАС? Не через месяц, не через год. Именно в эти дни, эти недели? Что-то помимо денег и контроля над вами? Что-то, о чём вы, может, даже не подозреваете?

Я молчу, поскольку у меня нет ответа на этот вопрос.

– Не знаете? Хорошо, значит, будем выяснять, – Елена Викторовна берёт блокнот. – Забудьте про эту бумажку, она лишь симптом. Наша основная задача найти то, что ему так отчаянно необходимо. И мы с вами поступим следующим образом: я запрошу выписки по всем счетам, реестр имущества, всё, что может быть оформлено на вас или на него за последний год. Если он так лихорадочно пытается вас вернуть, значит, ему есть что терять. И мы это обязательно найдём.

Её слова повисают в звенящей пустоте. А ведь она права. Эта бумажка не причина, а симптом болезни под названием «наш брак».

– С чего начнём? – спрашиваю я, желая покончить с этим как можно скорее.

Елена Викторовна откладывает блокнот, и её взгляд на долю секунды смягчается.

– Начнём с того, что вы расскажете мне, что вы сейчас чувствуете. Кроме злости.

Её вопрос застаёт врасплох. Я жду тактики, а она спрашивает о чувствах.

– Пустоту, – вырывается само, без мысли. – И… стыд. Дикий, нелепый стыд. Как будто я сама позволила всему этому случиться.

– И это нормально, поскольку он годами выстраивал эту реальность. Его «доверенность» – последняя попытка заткнуть пробоину старыми, привычными методами: бумагой, давлением, вашим чувством вины. Ваш муж предлагает вам вернуться в привычную роль испуганной женщины. И там, в этой роли, всё будет просто и понятно.

Её слова раскалённым ножом проходят по самой больной точке. Потому что в какой-то извилине души, глубоко и постыдно, этот вариант действительно кажется… спасением. Вернуться в собственный ад, где правила хоть и уродливые, но известные, а боль хоть и хроническая, но привычная.

«И сколько было и ещё будет таких, как я?» – проносится внезапная, ядовитая мысль.

Сколько женщин в эту самую секунду смотрят на экран с чьей-то подписью, на синяк на запястье, на пустой детский манеж, и делают этот единственный, понятный, но убийственный шаг назад?

Шаг в объятия того, кто их предал, потому что страх перед неизвестностью сильнее ненависти к знакомой боли. И они возвращаются. Молчат, прощают, лгут сами себе, что это – сила, а на деле это просто истощение. Истощение от войны, которую ты ведёшь в одиночку против человека, который когда-то клялся тебя защищать.

– Я не хочу туда возвращаться, – говорю я, и перед глазами на миг встаёт мамино лицо в больничной палате.

Она преодолела свою пропасть молчания, теперь моя очередь.

Двадцать третья глава

Я выхожу из кабинета Елены Викторовны, когда план действий полностью составлен и мне не остаётся ничего, кроме как ждать. Пальцы нащупывают в кармане телефон, и я, наконец, делаю то, что откладывала уже много раз. Звоню по номеру, который продиктовала мама.

– Алло?

– Здравствуйте, это Юля. Моя мама сказала, что вы сдаёте комнату и я...

– Юлечка, милая! – приятный женский голос мгновенно перебивает меня, и в нём слышится такое неподдельное облегчение, что у меня перехватывает дыхание. – А я уже начала волноваться, думала, может, с тобой случилось что. Где ты? Всё в порядке?

– Я… была у адвоката, – немного растерянно отвечаю я.

– Адвокат – это правильно, – в её голосе звучит не просто одобрение, а неоспоримая уверенность, и это льётся как бальзам на мою измотанную душу. – Так, я сейчас пришлю тебе адрес. И ты, больше не теряя ни минуты, сразу едешь ко мне. Кстати, ты сегодня хоть что-нибудь ела?

Я молчу. Не помню. Кажется, нет.

– Вот так я и знала, – в её голосе слышится укор. – Нельзя же так, моя хорошая. Давай, у меня тут как раз борщ доваривается. Тот самый, после которого мир кажется не таким уж враждебным. Заодно и поговорим, или помолчим, как захочешь. Всё, жду.

Она отключается, а я стою, прижав телефон к груди, и чувствую, как по щекам ползут предательские, дурацкие слёзы. От этой заботы, в которой нет ни капли пафоса или желания что-то получить, а как будто для неё это действительно важно. Я ненавидела эти слёзы, но они текли помимо моей воли, как дождь после урагана.

Когда послышался звук входящего сообщения, я, признаться, слегка вздрогнула. Но открыв смс, увидела не просто адрес, а целое послание с указанием парковочного места, куда я могу поставить свою машину.

Элитный жилой комплекс в престижном районе встретил меня не недовольной консьержкой, а пропускным пунктом с молодым, подтянутым охранником, который проверил мои документы и вежливо кивнул:

– Добрый день. Вас уже ждут.

Я аккуратно припарковалась, и на секунду мне показалось, что я оказалась на чужой планете. Всё было слишком чисто, слишком тихо, слишком… безупречно. Поднявшись на лифте из полированного тёмного дерева и зеркальной стали, я практически сразу оказалась перед нужной мне дверью. Собравшись с духом, я нажала на звонок.

Дверь открылась бесшумно.

Передо мной стояла женщина, которую годы не состарили, а отшлифовали, как драгоценный камень. Высокая, статная, с идеально собранными в элегантный низкий пучок серебристыми волосами. На ней были мягкие кремовые брюки и тончайший кашемировый джемпер нежного лавандового оттенка. Её лицо было утончённым, с умными, очень живыми серыми глазами, которые сейчас смотрели на меня с такой открытой, безоценочной теплотой, что мне снова захотелось плакать.

– Юлечка, как же ты на маму свою похожа! – произносит она, и на её губах появляется обезоруживающая улыбка. – Входи, входи же. Меня зовут Ольга Николаевна, но ты, пожалуйста, называй меня просто, тётя Оля.

Она сделала шаг назад, пропуская меня, и её движение было плавным, почти воздушным. Затем без лишних слов она забрала у меня из рук мою сумку, положив её на небольшой комод.

– Пойдём на кухню, – сказала она. – Там уютнее. И суп, действительно, уже давно просится на стол.

Я шла за ней по коридору, и мой взгляд скользил по стенам: несколько картин, полка с книгами и изящными безделушками. Кухня и вовсе оказалась мечтой любого гурмана и просто человека, ценящего комфорт. Просторный остров, техника, встроенная в светлые панели, огромное окно с видом на парк. Но главное – запах. Тот самый, домашний, наваристый, манящий.

– Мой руки и скорее присаживайся, – тётя Оля указала на обеденный стол возле окна.

Когда я заняла предложенное мне место, она тут же поставила передо мной глубокую керамическую тарелку с супом, а рядом положила ломоть тёплого, похрустывающего хлеба на деревянной доске.

– Ешь, милая. Разговоры подождут.

Первый глоток оказался обжигающим, но оно того стоило. Суп был не просто вкусным, он был волшебным. Я ела медленно, почти благоговейно, а она сидела напротив, подперев подбородок рукой, и смотрела на меня с тихим, глубоким удовлетворением.

Когда тарелка опустела, она молча убрала её и поставила передо мной чашку с дымящимся травяным чаем, от которого приятно пахло мятой.

– Ну вот, – довольно произнесла она, наконец, присаживаясь рядом. – Совсем другое дело.

– Спасибо, – искренне поблагодарила я, обхватывая чашку ладонями.

– Мама твоя, немного рассказала о твоей ситуации. Не сильно вдаваясь в подробности, но ровно столько, чтобы я поняла, что тебе нужно тихое, безопасное место. Так вот, это то самое место. Поэтому, Юля, расслабься. Считай, что ты в крепости, с высокими стенами и очень бдительной стражей, – она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок.

– Вы… вы не должны… Я имею в виду, это так любезно с вашей стороны, но… мы ещё не обсудили стоимость…

– Какая ещё стоимость, – она мягко перебила. – Милая, у меня есть большая, пустующая квартира. Мой сын настоял, чтобы в своё время мы с дочкой переехали сюда. Но теперь она вышла замуж и уехала в другой город, с головой уйдя в свою новую семью. И нет, я очень рада этому, просто мне…

Она сделала паузу, и в её глазах на секунду мелькнула тень грусти.

– Мне нужен кто-то, о ком можно было бы позаботиться, – призналась она просто. – Внуками меня пока бог не наградил, дочка далеко, а сын... сын считает, что я должна наслаждаться покоем. Вот только он не понимает, что покой без смысла – это медленная смерть. Поэтому твоё появление, Юлечка, для меня не обязанность, а подарок.

Я не собиралась пользоваться её добротой, но она говорила это так просто и искренне, что все мои попытки чувствовать себя неловко рассыпались в прах.

– Мама, она сказала, что вы с ней давно дружите…

– Мы жили с ней в одной комнате в общежитии при университете, – кивнула тётя Оля, и её лицо озарила тёплая улыбка. – Поэтому, когда она позвонила, для меня это стало настоящим подарком судьбы.

Двадцать четвертая глава

Голос за дверью звучит словно удар хлыста. Я замираю с протянутой к ручке двери рукой, и на смену настороженной надежде приходит знакомая, острая тревога.

– Ты поступила опрометчиво, когда пригласила чужого человека в дом, не посоветовавшись со мной. Сколько раз я предлагал нанять специально-обученного человека, если тебе так одиноко? Но нет, ты, как всегда, решила поступить по-своему.

На удивление голос тёти Оли в ответ звучит совершенно спокойно:

– Ты, наверное, хотел сказать «нанять сиделку»? Так вот, сынок, мне сиделка не нужна, я ещё сама кому хочешь, могу оказать помощь.

– Мама, это не вопрос помощи. Ты должна в первую очередь думать о своей безопасности, но вместо этого ты пускаешь в свою квартиру неизвестно кого. И вообще, почему я узнаю об этом от сестры, а не от тебя?

– Так она и не должна была тебе этого говорить. И потом, её комната всё равно сейчас пустует, и я...

– Вот именно! Это её комната, а не ночлежка для бездомных!

Слово «бездомных» впивается в меня, как заноза, и едкая горечь поднимается к горлу от этих слов. Бездомная. Да, он прав. Я без дома, без семьи и без какого-либо права на эту комнату. Рука на ручке сжимается так, что костяшки белеют, но я тут же мысленно одёргиваю себя.

Он может думать обо мне всё что угодно, но, как бы там ни было, это не даёт ему права делать подобные выводы, ничего обо мне не зная. Больше не позволяя себе никакой слабости, я распахиваю дверь, делаю решительный шаг вперёд и врезаюсь в твёрдую, недвижимую преграду.

Удар мгновенно сотрясает всё тело. Не такой болезненный, как тогда, в офисе, но столь же неожиданный. Меня мгновенно подхватывают сильные руки, и странное, мимолётное тепло пронзает меня в местах нашего соприкосновения. Я поднимаю взгляд, и время для меня останавливается.

Передо мной стоит он. Тот самый Алексей Игоревич, с которым мне так не повезло столкнуться в офисе моего адвоката. Однако в отличие от прошлого раза, когда его лицо было отстранённо-деловым, сейчас нам нем можно заметить явные признаки раздражения.

И в тот момент, когда его взгляд фокусируется на мне, он медленно прищуривается, будто оценивая угрозу или пытаясь собрать воедино два абсолютно несовместимых пазла.

– Опять вы? – его голос звучит тихо, но каждый слог бьёт напрямую. – Вы что, преследуете меня?

Вопрос настолько абсурден и наполнен таким высокомерием, что во мне что-то взрывается. То оцепенение, что сковало меня несколько секунд назад, растворяется под накатом чистой ярости. Я резко дёргаю руками, высвобождаясь из его захвата, отступаю на шаг и вновь смотрю ему прямо в глаза.

– Не имею ни малейшего понятия, кто вы, поэтому ваше предположение звучит для меня нелепо, – мой голос звучит неожиданно спокойно. – Я здесь по приглашению Ольги Николаевны, а вот вы не имеете никакого права так отзываться о незнакомом вам человеке.

Он замирает, изучающе рассматривая меня, и будто решает: стоит ли устранить досадное недоразумение в моём лице прямо сейчас или потратить ещё немного времени на изучение противника.

– Допустим, – он произносит это слово с лёгким, ядовитым недоумением. – Зато у меня есть право заботиться о безопасности моей матери, и вы сейчас самая что ни наесть прямая угроза для неё.

Тётя Оля, до этого стоящая за его спиной, делает шаг вперёд. Её лицо выглядит неожиданно строгим и твёрдым, разительно меняя её черты.

– Алексей, немедленно прекрати это и извинись перед Юлей.

– И не подумаю. Уж слишком странное стечение обстоятельств, чтобы я мог закрыть на это глаза.

Эта перепалка порядком начинает меня утомлять. В затылке нарастает тупая боль, а слова вокруг звучат, как эхо из вчерашнего дня. Тот же напор, упрёки… Точно как в разговоре с отцом и Сергеем, где моё мнение не имеет никакого значения.

Я на долю секунды прикрываю глаза. Можно попытаться объяснить, отстоять свою позицию… Но нет, я не выдержу повторения. Не сейчас.

– Тётя Оля, – говорю я, переключая всё своё внимание на неё. – Я вам бесконечно благодарна за гостеприимство, но я вижу, что моё присутствие доставляет вам некоторые… неудобства. Поэтому я сейчас быстро соберу свои вещи и уеду.

– Мудрое решение, – произносит Алексей, и в его голосе слышится ледяное удовлетворение.

Он даже отступает на полшага, как будто расчищая мне путь к выходу. Однако тётя Оля подходит ко мне и берёт за руку.

– Ещё чего! Никуда ты не поедешь, ясно тебе? Я твоей матери обещала, что позабочусь о тебе, и слово своё сдержу, – она поворачивается к сыну, и в её голосе тут же появляется строгость. – А ты, Алексей, лучше езжай командовать в свой офис. Я пока что ещё твоя мать и сама в состоянии решить, с кем мне жить и о ком заботиться. Всё. Тема закрыта.

Она не ждёт от него ответа, решительно разворачивается и тянет меня за собой на кухню. Я же чувствую на спине его тяжёлый, колючий взгляд.

На кухне ароматно пахнет свежесваренным кофе. Тётя Оля ставит передо мной чашку и тарелку со сдобными булочками с корицей.

– Ешь и не обращай на него внимания. У него характер, как у быка, упрямый, но несмотря на всю свою грозность, сердце у него на месте. Просто он действительно за меня переживает.

Я пытаюсь улыбнуться, но улыбка получается кривой. Под этим взглядом, который я до сих пор ощущаю между лопатками, у меня ничего не лезет в горло, а каждый глоток кофе, как глоток песка.

– Спасибо, тётя Оль. Я… я не голодна. И мне правда нужно идти, вот-вот начнётся рабочий день, – я вежливо отодвигаю тарелку.

Я вижу, как она хочет возразить, но что-то останавливает её, и она тяжело вздыхает.

– Хорошо, милая. Но даже не вздумай опоздать сегодня к ужину, – пристально глядя на меня, произносит она.

Я киваю, чувствуя, как снова предательски щиплет в глазах. Ещё раз благодарю её и выхожу в прихожую, краем глаза замечая его фигуру, замершую возле окна.

– До свидания, – говорю я в пространство, не обращаясь ни к кому конкретно.

Двадцать пятая глава

Я ничего ему не ответила, открыла дверь и вышла в коридор. Тяжёлые, размеренные шаги прозвучали у меня за спиной практически сразу. Впрочем, я знала, что он пойдёт следом. Этот человек явно не из тех, кого можно игнорировать, просто закрыв за собой дверь. Он как стихия, от которой нельзя убежать, но можно подготовиться к следующему удару.

Лифт прибыл как по заказу. Я вошла внутрь и нажала кнопку первого этажа. В зеркальной стенке я видела его отражение: он шёл по коридору той же уверенной, неспешной походкой, будто давая мне шанс всё хорошенько обдумать. Шанс обернуться и ответить ему.

Я не обернулась.

Двери начали смыкаться, но когда между створками оставалось не больше ладони, сработал датчик. Холодный металл бесшумно отъехал назад, пропуская его. Он вошёл внутрь, и пространство кабины мгновенно сжалось.

Я продолжала стоять, глядя на цифры над дверью. Он тоже смотрел на эти цифры, но эта странная тишина между нами была громче любого скандала. Это было молчание перед следующим раундом. И мы оба это понимали.

– Спасибо, но я не нуждаюсь в вашей помощи, – не сдерживаюсь я, когда двери лифта открываются.

Он не отвечает, уверенно обходя меня. Я, стиснув зубы, следую за ним, намереваясь как можно скорее сесть в свою машину и навсегда стереть это утро из памяти. Но когда подхожу к нужному месту, то потрясённо замираю.

Нет, мой автомобиль, стоит на своём месте, но перед ним замер чёрный, полированный до зеркального блеска внедорожник. Массивный, грозный и бесцеремонно перекрывающий любую возможность выехать.

– Это… Это ваша машина? – нелепый вопрос вырывается сам собой.

Он оборачивается, и в его глазах, наконец, появляется нечто, кроме холодной ярости. Что-то вроде мрачного удовлетворения. Или, может, просто усталая убеждённость человека, чья логика для него – единственно возможный вариант.

– Моя, – коротко кивает он. – Присаживайтесь.

– Я подожду, пока вы уедете, – упрямо говорю я, чувствуя, как внутри всё сжимается в комок непокорности.

Он медленно, почти лениво поворачивается ко мне всем корпусом. Его взгляд тяжёлым грузом ложится на меня, сканируя с головы до ног, будто оценивая ресурсы моего сопротивления.

– Я сказал, что подвезу вас, не заставляйте меня повторять, – его голос стал тише, но в нём прозвучала та самая интонация, от которой у меня на секунду перехватило дыхание.

Я ненавидела себя в этот момент, но ноги сами понесли меня к пассажирской двери его чёрного «монстра». Да, это была капитуляция. Та самая, когда ты делаешь вид, что согласна просто потому, что так проще и сил спорить больше нет.

«Ну ничего», – я как могла, утешала себя, хватаясь за ручку двери. – «Довезёт и ладно. Вечером прогуляюсь, подышу. Главное – пережить эти пятнадцать минут».

Но внутри всё кричало. Кричало от унижения. Оттого, что моё «нет» ничего для него не значило. Я снова оказалась в положении, когда кто-то решает всё за меня. И самое ужасное – я сама позволила это сделать.

Не потому, что он сильнее физически. А потому что в его праве распоряжаться была какая-то чудовищная, неоспоримая убеждённость, против которой моё «я», и без того потрёпанное и вывернутое наизнанку последними днями, не смогло устоять.

Двигатель заводится с тихим урчанием, но он не трогается сразу. Его пальцы барабанят по рулю, а взгляд прикован ко мне. Не к лицу, нет. Он смотрит сквозь меня, и от этого взгляда, лишённого всякого человеческого интереса, становится не по себе.

Кого он видит? Пустое место? Недоделанный проект? Или просто досадную помеху в своём идеально выстроенном графике? Я не знаю.

Потом его глаза опускаются к ремню безопасности на моём плече, и он едва заметно кивает, словно убедившись, что все механизмы исправно работают. Машина, наконец, трогается, и мы выезжаем из паркинга на улицу, залитую тусклым утренним светом.

Минуту царит тишина, и я уже начинаю надеяться, что мы проедем весь оставшийся путь молча. Но надежды рушатся, как карточный домик.

– Мне нужно знать ваши планы, – говорит он, не глядя на меня. – Когда вы собираетесь съехать от моей матери?

Я смотрю на него, не веря своим ушам, а откровенность его наглости буквально обжигает.

– Что, простите?

– Я сейчас пытаюсь решить проблему, которую вы создали, – отвечает он, на секунду бросая на меня быстрый, оценивающий взгляд. – Моя мать слишком наивная. Она видит в вас несчастную женщину и, разумеется, бросается на помощь, не думая о последствиях.

Каждое его слово звучит, как пощёчина. «Несчастная женщина». «Проблема». «Последствия». Я чувствую, как по щекам разливается жар от унижения и злости.

– Вы вообще себя слышите? – спрашиваю я, с трудом удерживая свои эмоции под контролем. – Вы говорите о своей матери, которая является умной, взрослой и состоявшейся женщиной, как о ребёнке, которого нужно оберегать от плохих людей. А если быть точнее, то от таких, как я.

– В данном контексте – разумеется, – без тени сомнения соглашается он, перестраиваясь в другой ряд. – Она эмоционально вовлечена. Я – нет. Поэтому я вижу ситуацию трезво.

– А я вижу ситуацию иначе, – отрезаю я. – Я вижу, что ваша мама имеет полное право на собственное мнение и решения, даже если они вам не нравятся, или вы считаете их опрометчивыми. Она просто согласилась помочь, по-человечески. А вы даже не попытались понять. Вы осудили, заранее вынеся мне приговор. Да вы даже не потрудились узнать моё имя!

– И зачем мне это? – произносит он, и в его голосе впервые появляется не раздражение, а что-то вроде холодного, аналитического интереса. – Дайте-ка угадаю, вы, разумеется, порядочный человек и у вас всего лишь временные трудности. Я прав?

Двадцать шестая глава

Я рассматриваю его профиль, и он кажется вырезанным из гранита, без единой трещины. И вместе с этим понимаю, что в его вопросе не было ни капли любопытства, только холодная оценка моих слов.

– Не угадали, – мой голос прозвучал ровно, словно это сказал кто-то другой.

Отчасти-то он прав, чёрт возьми, но согласиться с ним, означает сдаться, а сдаваться я больше не намерена.

– Мои трудности далеко не временные. И порядочность здесь ни при чём. Речь идёт о тотальном предательстве моего мужа, но вам это, разумеется, неинтересно.

– Вы ошибаетесь, – наконец произносит он, и его голос звучит без тени эмоций. – Это очень даже интересно. Потому что предательство, тотальное оно или нет, это всегда признак слабой системы. А слабые системы имеют свойство рушиться и задевать тех, кто находится рядом. И так уж вышло, что моя мать сейчас в зоне поражения.

Его слова не злые, они просто лишены чувств и эмоций, потому что логичны. Той самой бесчеловечной логикой, которая видит трещину в фундаменте и заранее просчитывает, на кого упадёт стена. В этой логике нет места жалости ко мне, есть только холодный расчёт рисков для его семьи.

– Так вы теперь что, мой личный кризисный аналитик? – в моём голосе прорывается горькая насмешка. – Просчитываете, когда я взорвусь и осколками задену вашу маму? Можете не беспокоиться. Я не собираюсь ничего вываливать на тётю Олю.

Ладно, играть в «слова» с этим роботом мне уже порядком надоело.

– Вы сказали, что подвезёте. Карьерная, двадцать девять. Я уже опаздываю.

Я выдыхаю адрес, будто бросаю ему кость, но на удивление он не отвечает, лишь включает поворотник и меняет полосу. Однако теперь его молчание иного качества. Оно напряжённое, словно он переваривает полученную информацию.

– Вы обратились к адвокату, – в итоге констатирует он.

Зачем он это сказал? Чтобы напомнить, что знает мои слабые места? Или это был… странный комплимент человеку, который не сломался, а пошёл в контратаку?

– Да, – коротко киваю я, глядя в окно. – И, если ваша следующая реплика будет о том, что хорошие девушки не доводят дело до адвокатов, можете сэкономить воздух.

Уголок его рта дёргается, и на этот раз я почти готова поклясться, что это тень чего-то, отдалённо напоминающего улыбку. Хотя нет, не уверена, что такой человек как он, вообще знает что это такое.

– У меня нет таких стереотипов, – говорит он. – Юридические споры – признак цивилизованности. Гораздо хуже, когда конфликты решают иначе.

«Иначе». Тут я с ним согласна, поскольку этого «иначе» у меня хватает с головой. Сергей вообще кажется ярким сторонником этого «иначе», поскольку старается решить всё через ложь и манипуляции. Ледяная волна прокатывается по спине. Он, этот каменный человек в дорогом пиджаке, только что, сам того не зная, полностью описал методы моего мужа.

Мы подъезжаем к нужному мне зданию. Оно невзрачное и серое, но для меня сейчас это самое желанное убежище. Он паркуется в зоне для клиентов с той же бесцеремонной уверенностью, с какой заблокировал мою машину.

Я хватаюсь за ручку двери, уже мысленно попрощавшись с ним навсегда, как вдруг до меня снова доносится его голос.

– Вы не ответили на мой вопрос, – он делает небольшую паузу и добавляет. – О ваших планах.

Я медленно поворачиваю голову, и наши взгляды снова сталкиваются. В его глазах всё та же стальная убеждённость, а в моих, я надеюсь, неугасшая искра моего «я».

– Мои планы, – говорю я, с трудом сдерживая раздражение, – сейчас состоят в том, чтобы минимизировать своё опоздание и сделать всё возможное, чтобы остаться человеком, у которого есть работа. А вашей маме я уже говорила – если моё присутствие её хоть сколько-нибудь смущает, я незамедлительно найду другое место. Но это будет моё решение. И вас оно никоим образом не должно касаться.

Я вижу, как напрягаются мышцы на его шее. Он явно не привык, чтобы ему так прямо указывали на личные границы.

– Оно касается меня ровно настолько, насколько касается безопасности и спокойствия моей семьи, – парирует он, не отводя глаз. – И будьте уверены, я разберусь в вашей ситуации. Досконально.

В этих словах не угроза, а скорее обещание. Плевать он хотел на понятие «частная жизнь», он просто поставил меня перед фактом, что соберёт всю необходимую информацию, проанализирует, и вынесет свой вердикт. И наверное, я должна была испугаться этого, но я настолько устала, что мне уже всё равно. Пусть хоть поднимет всю мою родословную до седьмого колена.

– Как знаете, – я пожимаю плечами в ответ на его выпад. – А теперь, если вы не против, я пойду. У меня уже десять минут как начался рабочий день. Спасибо, что подвезли.

Я открываю дверь, и свежий воздух бьёт в лицо. Свобода. Наконец-то.

– Юля.

Моё имя в его устах звучит настолько неожиданно, что я замираю, но позволяю себе обернуться.

– Меня зовут Алексей, – говорит он с той же чёткой, лишённой эмоций интонацией.

– Я знаю, – отвечаю я и выхожу из машины, закрывая за собой дверь.

Я спешу к знакомому фасаду цветочного магазина «Эдем», вновь ощущая спиной его пристальный взгляд. Стеклянная дверь отзывается привычным звоном, и меня мгновенно окутывает насыщенный цветочный аромат. Я пытаюсь немного отдышаться, и только сейчас понимаю, что дверь почему-то уже открыта. Это заставляет меня настороженно оглядеться.

– Кто здесь? – спрашиваю я и вижу, как из подсобки мне навстречу выходит моя непосредственная начальница.

– Юль, – говорит она, и в её голосе нет обычной деловой резкости, только странная неловкость. – Что ты здесь делаешь?

Вопрос повисает в воздухе, нелепый и оттого пугающий. Я чувствую, как по спине пробегает холодок.

– Эмм... Сегодня моя смена, – отвечаю я, пытаясь звучать нормально. – Я понимаю, что немного опоздала, но это больше никогда не повториться…

Я делаю шаг к стойке, но она слегка выдвигается вперёд, преграждая путь.

– Стой. Ты не можешь сейчас работать.

Двадцать седьмая глава

Тело пронзила острая, знакомая боль. Боль унижения. Его ложь проникла и сюда, в последнее место, где я могла дышать полной грудью. Я сглатываю, чувствуя, как поджилки предательски слабеют. Но нет. Не в этот раз. Больше я ему этого не позволю.

– Ирина Викторовна, – мой голос звучит словно из какой-то параллельной реальности. – Посмотрите мне прямо в глаза и ответьте честно всего на два вопроса. Я вас когда-нибудь подводила? Или, может, вы замечали за мной неадекватное поведение за эти два года нашей совместной работы?

Она не отвечает, а я выпрямляю спину и смотрю ей прямо в глаза. Мне скрывать нечего.

– Я подала на развод, – говорю я, и на языке остаётся вкус пепла. – Оказалось, он отец сына моей лучшей подруги. Вернее, уже бывшей подруги. Сергей… он пытается взять ситуацию под контроль, выставляя меня невменяемой истеричкой, разрушавшей нашу семью.

Ирина Викторовна по-прежнему молчит, при этом её пальцы теребят нитку жемчужных бус на шее.

– У меня нет нервного срыва. У меня есть адвокат и судебный иск. Вот и вся моя «проблема со здоровьем».

Я вижу, как в её глазах борются два образа: тот, что нарисовал ей по телефону «переживающий» муж, и я, стоящая перед ней. Не рвущая на себе волосы, а собранная и предельно серьёзная.

Эта работа… Она была для меня больше, чем просто подработкой на пару дней в неделю. Когда Сергей рванул вверх по карьерной лестнице, он пришёл ко мне с «предложением, от которого не отказываются»:

– Юль, тебе необходимо соответствовать статусу жены мужчины моего уровня. А это значит, что тебе пора бросить рисовать свои чертежи, и заботиться о том, чтобы дома всегда было тепло и уютно.

В тот раз я уступила, ушла из студии ландшафтного дизайна, где только-только получила в работу свой первый сольный проект. Но стать просто декоративным элементом в его жизни… Нет. На это я пойти не смогла.

«Эдем» стал моим тихим, упрямым бунтом. Местом, где моя ценность измерялась не в правильно сервированном столе для гостей, а в счастливых глазах невесты, впервые взявшей в руки свой свадебный букет. В благодарном кивке мужчины, который нёс домой алые розы «просто так».

Здесь, среди шуршащей обёрточной бумаги, нежных лепестков и терпкого запаха зелени, я собирала по крошкам себя. Настоящую. Ту, что умела создавать красоту своими руками и видеть, как эта красота делает кого-то счастливее.

Сергей же ненавидел это место.

«Ты что, всерьёз думаешь, что это кому‑то нужно? – бросал он, когда я возвращалась домой немного позже него. – Я никак не пойму, тебе, что, денег не хватает? Почему я вынужден приходить в пустую квартиру?»

Такое случалось редко, но если он заводил этот разговор, то он мог продолжаться целую неделю. Но для меня это была единственная ниточка, связывающая меня с миром за пределами его реальности. И ради этой ниточки я была готова терпеть его недовольство.

– Ты уверена, Юль? – голос начальницы, наконец, прорывается сквозь тишину. – Он так… искренне переживал. Говорил, что ты можешь навредить себе и тебя необходимо срочно показать специалисту.

Меня передёргивает. Да уж, болтать он мастер, этого у него не отнять.

– Просто дайте мне шанс доказать вам, что со мной всё в порядке. И если я хоть на секунду, хоть одним словом или жестом покажусь вам неадекватной – уйду сама. Мгновенно и без лишних разговоров.

Она долго смотрит на меня, и наконец, тяжело вздыхает.

– Ладно, уговорила, – в итоге произносит она. – Сегодня я останусь с тобой, и сама сделаю необходимые выводы.

Весь день я работаю на автопилоте. Мои пальцы помнят. Они знают, как обернуть стебли или как уравновесить тяжесть. Я составляю букет за букетом, но эта красота не радует. Нет, я всё делаю правильно, но души в этих композициях нет. Только техника.

А внутри у меня всё замерло в ожидании. Я жду его звонка и даже слышу этот пропитанный фальшивым сочувствием голос:

«Ну что, Юлечка? Видишь, как мир несправедлив к тебе? Даже в твоём цветочном приюте тебе нет места. Без меня ты никто. Возвращайся, пока не стало слишком поздно».

Одновременно с этим я репетирую свой ответ, но телефон молчит. И это молчание… оно означает, что он не сомневается. Что для него моё увольнение – уже свершившийся факт. Он просто нажал кнопку в своей системе управления моей жизнью и занялся своими делами.

Дверной колокольчик оповещает о приходе покупателя, и я вздрагиваю, выныривая из своих мыслей. Нет, это не он. Мужчина, лет тридцати, и в его глазах я вижу знакомый коктейль из решимости и паники.

– Здравствуйте. Мне нужен букет. Для… для девушки.

Я автоматически улыбаюсь профессиональной улыбкой, которая не добирается до глаз.

– Конечно. Помочь с выбором? Есть повод?

– Да, – он откашливается. – Я… я сегодня делаю предложение своей девушке.

Слово «предложение» режет по тому месту, где у меня когда-то жила вера в такие жесты. Но одновременно – это словно вызов моей сегодняшней механичности. Я ведь могу подарить ему немного волшебства. Я это умею.

– Поздравляю, это действительно серьёзный повод, – говорю я, откладывая в сторону безликий букет из роз. – Расскажите о ней. Хотя бы немного. Что она любит? Яркое? Нежное? Классику или что-то необычное?

Он смотрит на меня, и паника в его глазах постепенно сменяется облегчением.

– Она… она не выносит банальностей. Красные розы, это не для её. Она архитектор. Любит чёткие линии, но и… как это… лёгкость. Противоречивая.

– Цвета? – спрашиваю я, уже собирая композицию в голове.

– Она любит бордовый. И белое.

Мои руки, только что деревянные и неуклюжие, оживают. Я больше не думаю. Я чувствую.

– Противоречия – это наша специализация, – я кладу на стол ветку с длинными, ниспадающими бордовыми «хвостами». – Вот смотрите, это Амарантус. Чёткий, графичный силуэт.

Затем добавляю пучок белоснежных кустовых пионов, только-только начавших распускаться.

– Пионы. Это та самая лёгкость и нежность.