Развод. Фиктивная жена моего босса

Глава 1. Стеклянные стены

Инга всегда знала, что счастливые семьи отличаются от несчастных не любовью, а качеством вранья.

Её семья врала профессионально.

Кирилл улыбался, когда приходили гости. Инга накрывала стол с видом женщины, у которой всё под контролем. Алиса бегала между ними, хватаясь то за папину руку, то за мамину юбку, и ни разу, ни разу не поймала тот момент, когда родители перестали смотреть друг на друга.

Инга и сама не знала, когда именно это произошло. Может быть, два года назад, когда Кирилл перестал спрашивать, как прошёл её день. Может быть, раньше — когда начал возвращаться домой с запахом чужого парфюма, но она решила, что ей показалось. Может быть, ещё раньше — в тот вечер, когда она стояла у окна с годовалой Алисой на руках и вдруг поняла, что не может вспомнить, когда последний раз чувствовала себя желанной.

Но сегодня всё стало конкретным.

Она вернулась с работы на два часа раньше. Алиса осталась у мамы до вечера — у Инги было совещание, которое отменили в последний момент. Она ехала домой и думала о том, что можно приготовить ужин не из полуфабрикатов, может быть даже поставить свечи, может быть попробовать ещё раз — потому что она всё ещё пыталась.

Квартира была пуста.

Кирилл ушёл на встречу. Или на работу. Или куда-то ещё — она уже давно перестала отслеживать его расписание, потому что от правды было бы больнее.

Она бросила сумку на стул, разулась, включила чайник. Потянулась к телефону — своему — чтобы написать маме про Алису. И тут взгляд упал на столешницу.

Телефон Кирилла.

Чёрный, в кожаном чехле, с трещиной в правом верхнем углу экрана. Он никогда не оставлял его. Никогда. Это был его щит, его стена, его личное пространство, к которому Инга давно перестала приближаться.

Но он лежал на столе. Экран мигнул — входящее сообщение.

Инга не собиралась смотреть.

Она взяла чашку, насыпала чай, залила кипятком. Постояла. Посмотрела в окно. Потом — на телефон.

Сообщение высветилось на заблокированном экране. Первые две строчки. Этого хватило.

«Скучаю. Вчера было идеально. Когда ты наконец скажешь ей?»

Имя отправителя — «Р».

Просто буква. Одна буква, за которой стояла целая параллельная жизнь.

Инга поставила чашку. Руки не дрожали. Это было странно. Она думала, что в такие моменты руки дрожат, ноги подкашиваются, хочется кричать. Но тело было ватным, как после наркоза, и единственное, что она чувствовала — холод. Как будто кто-то открыл окно в декабре и забыл закрыть.

Она взяла телефон Кирилла. Код она знала — не потому что подглядывала, а потому что он использовал дату рождения Алисы. Тринадцатое мая. Конечно. Он всегда был предсказуем в мелочах и непредсказуем в главном.

Телефон разблокировался.

Мессенджер открылся на последнем диалоге.

Инга читала. Медленно, как читают чужой приговор. Без слёз. Без воздуха.

Это были не случайные сообщения. Это была переписка за четыре месяца. Четыре месяца ежедневных «доброе утро», «спокойной ночи», фотографий, голосовых, планов. Женщина — «Р» — называла его «мой». Он называл её «родная». Это слово Инга не слышала от него уже три года.

Были фотографии. Не откровенные — хуже. Обычные. Она и он в ресторане. Она и он на набережной. Она и он в чьей-то гостиной, вечером, с бокалами вина. Улыбки. Расслабленные, настоящие. Такие, какие Кирилл не давал Инге уже очень, очень давно.

Инга пролистала до самого начала переписки. Первое сообщение от «Р»: «Спасибо за сегодня. Давно так не смеялась».

Четыре месяца назад. Февраль. Инга вспомнила: в феврале у Кирилла была «конференция в Петербурге». Три дня. Он вернулся загорелым. Она спросила. Он сказал: солярий в отеле.

Она поверила.

Инга положила телефон на стол. Точно так, как он лежал. Повернула его на те же несколько градусов. Чтобы Кирилл не заметил.

Потом она пошла в детскую.

Алисина кровать была маленькая, с деревянной рамой и покрывалом в зайцах. На подушке сидел плюшевый медведь — вытертый, кривой, с пуговицей вместо левого глаза. Алиса звала его Борис. Борис ходил с ней везде.

Инга легла на кровать дочери. Свернулась. Обняла медведя.

И только тогда заплакала.

Тихо. Беззвучно. Так, чтобы стены не услышали. Потому что стены в этой квартире всегда были стеклянными — прозрачными снаружи и ледяными изнутри.

* * *

Утро пришло как пощёчина.

Инга не спала. Провела ночь в детской, потом перебралась в гостиную, сидела в темноте с холодным чаем и слушала, как Кирилл вернулся за полночь. Тихие шаги, звук душа, щелчок двери спальни. Он даже не заглянул в детскую. Не заглянул к ней.

Утром он вышел на кухню свежий, в белой рубашке, пахнущий кедром и уверенностью. Посмотрел на неё — мельком, как смотрят на мебель.

— Кофе сделала?

Инга стояла у плиты. Кофеварка работала. Она повернулась к нему и подумала: как это — смотреть на человека, зная то, что знаешь, и молчать?

Глава 2. Правила его игры

Выходные не наступили.

Кирилл не стал ждать.

В четверг вечером, когда Инга укладывала Алису, он пришёл в детскую. Встал в дверях — руки в карманах, плечом к косяку, — и наблюдал, как она читает дочери про маленького принца. Алиса уже засыпала, ресницы подрагивали, пальцы крепко сжимали лапу Бориса.

Инга закрыла книгу. Поправила одеяло. Поцеловала дочь в макушку — запах детского шампуня, тёплая кожа, спокойное дыхание. Каждый раз, когда она делала это, внутри что-то сжималось от нежности настолько острой, что она граничила с болью.

Она выпрямилась и посмотрела на Кирилла.

Он не улыбался.

— Поговорим, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

Инга вышла из детской, прикрыв дверь. Они прошли в гостиную. Кирилл сел в кресло — своё, то, в которое никто больше не садился, потому что в этом доме у каждого было своё место, свой угол, своя территория, чтобы пореже пересекаться.

Инга не села. Осталась стоять у окна. Это давало ей ощущение контроля. Хрупкое, ненадёжное, но хоть какое-то.

— Я подал заявление на развод, — сказал Кирилл.

Тишина.

Не потому что Инга была потрясена. Она ждала этого. После той переписки, после его слов про «стабильную обстановку» — она готовилась. Но одно дело готовиться к удару и совсем другое — получить его.

— Когда? — спросила она.

— Сегодня.

— Не спросив меня.

Кирилл поднял бровь. Это было одно из его любимых выражений лица — снисходительное, мягкое, как у взрослого, объясняющего ребёнку очевидное.

— Инга, ты взрослый человек. Ты видишь, что наш брак — формальность. Я не хочу делать вид.

— Формальность, — повторила она. — Семь лет — формальность.

— Семь лет, в которых мы оба несчастны. Да.

Он говорил спокойно. Размеренно. Как на совещании. Инга знала: когда Кирилл переходил на этот тон, значит, он репетировал. Он всегда репетировал важные разговоры — она однажды застала его перед зеркалом в ванной, отрабатывающим выражение лица для переговоров с клиентом. Тогда ей показалось это забавным. Сейчас — ледяным.

— Ты мне изменяешь, — сказала Инга.

Она не собиралась это говорить. Не сейчас, не так. Но слова вышли сами — ровные, без истерики, просто факт. Как «на улице дождь».

Кирилл не вздрогнул. Не побледнел. Не отвёл глаз.

— Это не имеет значения.

— Для кого?

— Для развода. — Он сложил руки. — Инга, давай без драмы. Мы давно живём как соседи. Я встретил человека. Это случилось. Это не повод устраивать цирк.

Она стиснула зубы. Не от его слов — от его тона. Он говорил так, будто она — проблема, которую нужно решить. Не женщина, которой больно. Не мать его ребёнка. Проблема.

— Алиса, — сказала Инга. Одно слово. Главное.

И вот тут Кирилл изменился.

Нет, не лицо. Лицо осталось тем же — спокойным, красивым, отрепетированным. Но что-то в глазах сдвинулось. Как будто он снял одну маску и надел другую — более опасную.

— Я рад, что ты подняла эту тему, — сказал он. — Мне бы хотелось, чтобы Алиса жила со мной.

Пауза.

— Нет, — сказала Инга.

— Послушай—

— Нет.

— Инга. — Он подался вперёд, и его голос стал ниже, мягче, интимнее — голос, которым он когда-то говорил «я люблю тебя», а теперь использовал, чтобы резать без крови. — Ты работаешь полный день. У тебя нет родственников, которые могут присматривать за ребёнком постоянно. Мама болеет. Ты… в последнее время не в лучшей форме. Я не хочу обижать, но ты знаешь, о чём я. Перепады настроения. Бессонница. Ты плакала на прошлой неделе на кухне в три часа ночи.

Инга похолодела.

Он видел.

Она думала, что он спит. Она сидела на полу у холодильника, обняв колени, и плакала, потому что больше не могла притворяться, что всё нормально, — и думала, что она одна. А он видел. И не подошёл. И запомнил. Как аргумент.

— Ты готовился, — прошептала она.

— Я готовился, — подтвердил он без тени смущения. — Потому что я хочу лучшего для дочери. У меня стабильный доход. Жилплощадь. Помощь. — Пауза. — Регина прекрасно ладит с детьми.

Регина.

«Р».

У неё теперь было имя. И она, оказывается, уже встраивалась в жизнь её дочери.

— Ты с ума сошёл, — сказала Инга. Тихо. Без крика. Потому что кричать — значит проиграть, а она не могла проиграть. Не сейчас.

— Я здраво оцениваю ситуацию. — Кирилл встал. Подошёл к ней на два шага. — Я не хочу войны, Инга. Правда. Но если ты заставишь меня воевать — я буду. И я выиграю. Ты знаешь, что я выиграю.

Он говорил это не как угрозу. Он говорил это как прогноз погоды. Спокойно. Объективно. С лёгким сожалением, что ей приходится это слышать.