Развод. Жена твоих кошмаров

Глава 1. Чужая измена

Подруга стояла в подъезде у моей двери так, что подсознательно я всё поняла ещё до того, как она открыла рот.

Есть такое лицо. Его ни с чем не спутаешь. Лицо жены, которой изменил муж. Не той, которая пришла порыдать «ну мы поругались», и даже не той, у которой дома очередной скандал... а той, у которой внутри что-то окончательно съехало, и она пока не знает, как с этим жить дальше.

Серая. Скомканная. С таким видом, словно её выдернули из собственной жизни, смяли и поставили обратно, но криво.

- Наташ... мать моя женщина... - ахнула я, автоматически распахивая дверь шире. - Ты чего такая? Тебя кто обидел? Где этот гад? Я сейчас тапки надену и по морде ему, честное слово!

Это я так, по привычке. По-нашему. У нас с Наташей так заведено: сначала ляпнуть, а потом уже разбираться. Иногда помогает лучше любой валерьянки.

- Свет... - сказала она, но голос тут же сорвался.

Нахмурившись, я притянула её к себе, так что кружка с кофе, которую я держала, едва не плеснула нам на ноги.

- Иди сюда. Быстро. Всё, всё... дыши. Ты ж ледяная! Ты вообще пешком дошла? - Я отстранилась, оглядела её с ног до головы и попыталась перейти на наш обычный шутливый тон: - Ну давай, рассказывай. Что он там? Наконец-то изменил, что ли?

Сказала, даже не подумав. Это была шутка. Глупая, дурацкая, из серии «ну уж это точно не про тебя». Такая, которую бросают только тогда, когда уверены: измена - это где-то в параллельной реальности. У кого угодно, но не здесь, не сейчас и не у нас.

Наташа вздрогнула, и вот тут мне стало не по себе.

Я потрясённо поставила кружку куда-то на полку, даже не глядя, куда именно.

- Опа... Я ж пошутила... Наташ... серьёзно?

Она не смогла заставить себя ответить. Просто медленно опустила голову, словно этот жест был единственным, на который у неё сейчас хватало сил. И внутри у меня что-то неприятно сжалось из-за этого негласного подтверждения.

Я мысленно отвесила самой себе подзатыльник. Ведь чувствовала же что-то не то сразу, как увидела ее лицо! Дурацкий мой язык...

- Так. Иди сюда ещё раз, - потребовала я и снова сжала её в объятиях, теперь уже осознанно. - Значит, всё-таки они. У-у, да им обоим причиндалы надо открутить и узлом завязать, блин! Чтоб неповадно было! - Я отстранилась и зло выдохнула: - Ну всё. Я зла как тысяча чертей. Теперь давай по порядку. И желательно без цензуры!

Мы прошли на кухню, я усадила её на стул, включила чайник, сунула в руки плед - стандартный набор для спасения мира в отдельно взятой квартире. Наташа сидела, ссутулившись, и выглядела так, словно даже горячий чай сейчас не имел шансов.

А у меня внутри всё это время фоном копошилась одна и та же мысль. Глупая. Непрошеная. Эгоистичная.

Хорошо, что это случилось не со мной...

Я поймала себя на этом почти сразу и даже немного смутилась. Но факт оставался фактом: чужая измена всегда сначала пугает, а потом, если честно, даёт странное чувство облегчения. Не злорадства, нет. Скорее тихое: «уф, повезло, что не у нас».

Я слушала Наташу, кивала, злилась за неё, но где-то на заднем плане у меня стояла бетонная плита уверенности.

Нет. Это не про нас.

Мы с мужем не идеальные, нет. Он горячий, темпераментный, может вспыхнуть с пол-оборота. Может сказать лишнее, хлопнуть дверью, уйти дымить на балкон, когда злится. Мы ругаемся. Иногда громко. Иногда так, что потом неделями вспоминаем, кто кому и что сказал.

Но это нормально.

Ссоры у нас как перчинка. Без них пресно. Главное, что мы всегда возвращались в одну точку. В уважение. В «мы вместе». В ощущение, что по обе стороны - взрослые люди, а не тайные игроки с двойным дном.

Илья был верным. Я знала это так же чётко, как знала, где у меня дома лежат ключи и что Маша любит засыпать, уткнувшись мне в шею. Это было не на уровне надежды, а на уровне факта. Мы не из тех, кто живёт в двойном дне...

Я даже мысленно защищала его, хотя никто пока и не нападал. Представляла, как кто-нибудь вдруг начнёт: «А вдруг и твой...» - и тут же ловила себя на раздражении.

Нет. Мой бы так не стал.

Я смотрела на Наташу и видела, как нельзя. Как больно. Как унизительно. Как быстро рушится привычная жизнь, если в неё без спроса втащили третьего. Мне было искренне жаль её. По-настоящему. Но вместе с этим где-то глубоко сидело это стыдливое облегчение человека, который пока ещё стоит на твёрдой земле и уверен, что трещин под ногами нет.

Я тогда ещё не знала, насколько коварна такая уверенность.

1.2

Наташа говорила сначала сбивчиво, как будто боялась сама себя услышать, а потом вдруг сорвалась... и из неё полилось.

Про любовницу. Про то, что та не где-то там, «на стороне», а прямо у них. В квартире. В их квартире. Про то, как Лаврентий привёл её домой, думая, что жены нет дома, а когда она их застукала - представил буднично и бесстыдно, словно это не женщина, с которой он спит, а новая табуретка на кухню... и теперь их квартира превратилась в какую-то коммуналку.

- Он... - Наташа сглотнула. - Он сказал, что я должна привыкнуть. Что так сложилось. Представляешь?

- Представляю, - сквозь зубы ответила я. - Очень даже представляю.

Я сидела напротив, слушала, и чувствовала, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Медленно. До неприятного, тянущего холода в костяшках. Захотелось встать, пройтись по кухне, что-нибудь с размаху швырнуть в стену. Не из-за Наташи даже - из-за самой ситуации. Из-за этой наглой, ленивой жестокости, с которой один взрослый человек может растоптать другого.

- Всё, всё! Хватит это терпеть, - резко сказала я, уже чувствуя, как злость окончательно берёт верх. - Это не мужчина, это клоун с заниженной социалкой!

Я постучала пальцами по столу, собирая мысли в кучу.

- Так... Что бы такого придумать...

Наташа глубоко вздохнула.

- Мне консультация нужна, Свет. Юридическая. Я не знаю, как защищаться. Она поселилась у нас в спальне, но это же… неправильно. Может, мы у твоего брата спросим? Ты говорила, он юрист...

- Правильно! - я аж подскочила на месте. - Олег у меня в этом профи. Мы твоего клоуна облизанного без трусов с ним оставим! Щас, щас...

В суете я опрокинула кружку. Кофе растёкся по столу, тонкой струйкой потёк на пол, но мне было плевать. Я хищно схватила телефон, горя праведным гневом за подругу.

- Свет, может, не надо так кардинально... - попыталась притормозить меня Наташа.

- Надо, - отрезала я. - Всё. Тихо.

Я отошла к окну, прикрыв рукой микрофон, и набрала Олега. Он ответил сразу, как всегда.

- Да.

Ни «алло», ни «привет». Просто - да.

- Олег, привет. Это я, - сказала я коротко. - У нас с Наташей беда.

- У тебя или у Наташи? - без паузы уточнил он.

Я хмыкнула. Узнаю брата.

- У Наташи.

- Понял. Говори.

Ни «что случилось», ни «как она». Сначала факты.

- Муж привёл любовницу домой, прямо в их квартиру. Перевёз её вещи. Наташу выселил в гостиную. Под Новый год.

На том конце повисла тишина. Короткая, но тяжёлая.

- Сколько времени прошло? - процедил он.

- Сегодня утром вскрылась вся картина. До этого он кормил её сказками.

- Физическое насилие было?

- Нет.

- Угрозы?

- Были, конечно! Из серии давления и унижения. Ну ты сам понимаешь...

- Конкретнее, - сказал он уже другим голосом, ледяным, без капли эмоций. - Что именно он ей сказал?

Я повторила почти дословно. И вот тут он неожиданно выматерился, очень спокойно и очень зло:

- Вот сука...

Я даже дыхание задержала. Потому что от Олега я такое слышала крайне редко, ведь он - адвокат, чего только не повидавший на своем веку. И после еще одной паузы он наконец сказал жестко:

- Значит, так. Этот мудак сейчас уверен, что всё сделал правильно. И что она никуда не денется.

- Примерно так, - ответила я.

- Ошибается, - отрезал Олег. - Очень сильно ошибается. Слушай внимательно, Свет, - продолжил он. - Сейчас главное, чтобы Наташа ничего не подписывала. Ни одного бумажного клочка. И никуда добровольно не съезжала. Это её жильё. Любовница там - никто. Вообще никто.

- Я ей уже сказала, - быстро ответила я. - Она в адеквате. Просто... раздавлена.

- Раздавлена - это временно, - сухо сказал он. - А вот последствия неправильных решений - надолго.

- Да, я так и думала… Хорошо. Спасибо. Ты ведь сможешь её проконсультировать? - спросила я. - Хотя бы по шагам. Что делать, чего не делать.

- Смогу. Но не по телефону, - ответил он без колебаний. - Я завтра как раз возвращаюсь к нам в город.

Я удивленно моргнула.

- Как это «ты как раз возвращаешься»? - переспросила я. - Завтра? Тридцать первого?

- Планы поменялись, - отмахнулся он. - Всё, пока.

И отключился.

Я опустила трубку и машинально посмотрела на Наташу. Она сидела, уставившись в стол с потерянным видом.

- Так. Короче... - я растерянно провела рукой по волосам и принялась докладывать: - Олег говорит, что как раз обратно в город возвращается завтра. И хочет с тобой встретиться. Лично. Я ему номер твой дам, ты ведь не против? Он напишет тебе сам, когда приедет.

- Зачем? - изумилась она. - Я думала… просто совет…

- Ага, я сама в шоке. Он сто лет сюда не приезжал, а тут вдруг намылился... - меня вдруг осенило догадкой, и я осеклась. - Слушай, я тут одну вещь вспомнила столетней давности.

- Какую?

- Помнишь, мы все в школе одной учились, а он классом старше?

- Ну да. А какое отношение это имеет к...

- Ты ему тогда нравилась, - огорошила я ее. - И, кажется... это никуда не делось.

- Нравилась?

- Ага. Олег от тебя в школе глаз не мог отвести. Помнишь, на выпускном? Ты была в том синем платье, с диадемой в волосах. А он стоял в углу зала, весь такой длинный и нескладный, и смотрел на тебя, как на чудо. Но ты тогда уже везде бегала с этим... с Лаврентием своим ненаглядным... вот я и не стала ничего тебе говорить, чтобы брату гордость не травить попусту.

Наташа сделалась красной, как огнетушитель.

- Свет, ну в зачем ты сейчас-то рассказала... Как я теперь ему в глаза-то смотреть буду? С моей-то историей...

- Да ладно тебе, столько лет уже прошло! - фыркнула я. - К тому же... ты ведь теперь, по сути, свободная женщина. Имеешь полное право на внимание симпатичного, успешного мужчины. Даже если этот мужчина - мой брат, который тебя в юности обожал.

Она рассмеялась коротко, с надрывом. Но это был смех.

Глава 2. Показалось..?

Я застыла посреди тротуара, словно кто-то резко выкрутил рубильник.

Мир вокруг продолжал жить, машины ехали, люди шли, а внутри образовалась пустота. Мысли исчезли, тело стало тяжёлым и ватным, будто ноги налились свинцом. А я стояла и смотрела вперёд, не понимая, сколько прошло секунд - одна или десять.

Наташа рядом тоже замерла. Я чувствовала её плечо, её локоть, её присутствие, но всё внимание устремилось в ту точку на перекрестке, где среди толпы очень близко стояли две фигуры. Только они были в фокусе, а всё остальное подернулось дымкой, как будто между мной и улицей возникла стеклянная перегородка, и я смотрела через неё, слегка искажённо.

В голове сразу включился знакомый, спасительный поток рассуждений.

Лица мужчины я не видела. Только очень похожую на мужа фигуру. И тёмную кожаную куртку, каких в городе сотни, если приглядеться. Можно ведь и спутать, так? Глаза ведь ловят силуэт, а дорисовывают уже мысли...

Зато лицо женщины я видела чётко. Слишком чётко.

Она стояла уверенно, спокойно, словно место рядом с тем мужчиной принадлежало ей по праву. Ухоженная, томная, с ярким макияжем, подчёркнутыми глазами и губами. Вся такая самоуверенная, эффектная, знающая, чего хочет. В каждом ее движении ощущались флюиды опытной зрелой женщины, привычка к чужому вниманию... И к заинтересованным мужским взглядам - в особенности.

Я невольно сравнила себя с ней.

Сорок пять. Макияж по праздникам. Очки из-за астигматизма, которые давно стали частью лица. Причёска простая, до плеч, без выкрутасов. В зеркале я каждое утро смотрела на этот свой форматный образ безыскусно-прямолинейной женщины, почти училки средних классов - аккуратной, уместно-смешливой и удобной для мира.

Сравнение скользнуло фоном, без удара, но неприятным холодком. Тихо, исподволь...

И тут же в памяти успокаивающе всплыли слова мужа, привычные, много раз сказанные за годы разными формулировками, но с одним и тем же смыслом.

«Твоё главное украшение, Светик мой ясный, это твой характер, - с шутливо-тёплой улыбкой говорил Илья, неизменно приплетая моё ласковое прозвище, - Меня заводит твой огонёк, даже когда ты злишься».

Эти фразы всегда звучали искренне. И теперь я держалась за них цепко, как за якорь.

Да, мой муж ценил совсем другое. Смех, живость, оптимизм, умение спорить и мириться, искру в глазах. Я знала это. Знала давно.

Я медленно выдохнула, стараясь сбросить морок непрошеного страха, а потом пробормотала с досадой на саму себя:

- Странно... Показалось, что ли...

Пешеходный светофор загорелся зелёным.

Толпа пришла в движение. Люди шагнули вперёд, плотным потоком, и фигуры быстро смешались с остальными. Спины, куртки, шаги, городской ритм. Всё сразу стало обычным. Я смотрела туда, где они стояли секунду назад, а там уже шли другие.

Я продолжала всматриваться в пустое место со всё еще шатким ощущением настороженной ранимости внутри.

- Бред, - усмехнулась в конце концов, тряхнув головой. - Он же в офис поехал, дела решать. Видимо, после твоей истории воображение разошлось, вот и чудится всякое.

Слова прозвучали легко, почти уверенно. Я почувствовала, как тело постепенно расслабляется, хотя напряжение по-прежнему звенело где-то внутри назойливой тонкой нотой, как одинокий доставучий комар в ночи. Вздохнув, я пошла дальше, почти беспечно сжимая локоть Наташи, словно только что говорила о пустяке.

Так мы и дошли до её подъезда.

- Всё, я тут сверну в гипермаркет, - сказала я, останавливаясь. - Остались последние штрихи к праздничному столу. - Я посмотрела на неё внимательно, оценивающе. - Ты как? Готова к сражению за свои права?

Наташа кивнула с некоторым сомнением, но уже живее.

- Ага. Иду. Уверенности маловато, конечно, но...

- Сможешь! - я встряхнула её за плечи. - Наташка, ты сейчас как раненый зверь. Либо лечь и сдаться, либо показать клыки. Даже маленькие. Покажи им, что тебя рано списывать. Что с тобой так просто не выйдет.

Она распрямилась и вздохнула глубже.

- Хорошо, - сказала и повторила уже твёрже: - Хорошо. Я попробую. Я справлюсь.

Я коротко обняла её на прощание и снова заглянула в глаза.

- У тебя всё получится. Держи меня в курсе.

Потом развернулась, и мы разошлись. Наташа - домой, отвоёвывать спальню, а я - в супермаркет.

Мои шаги звучали уверенно, а в голове уже крутились планы на предстоящий новогодний вечер. Всё было хорошо... но всё же где-то глубоко, совсем тихо, так и продолжал шевелиться маленький, упрямый червячок сомнения. Пугающая мысль о муже оставалась приоткрытой, словно дверь, которую забыли захлопнуть до конца.

В супермаркете было шумно, как всегда перед праздниками.

Тележки гремели, колёса застревали в стыках плитки, люди толкались, спорили из-за очереди и хватали последние упаковки мандаринов, словно от этого зависела их судьба. Я шла между рядами автоматически, брала привычное, складывала в тележку, смотрела в список и тут же забывала, что уже положила.

Руки работали сами. Голова жила отдельно. И мысли в неё прыгали, как мячики, никак не желая выстраиваться в ровную линию. Внутри крутились одни и те же вопросы.

Была ли это правда, что я видела мужа или нет? Если это Илья, то почему он тогда говорил про офис? Зачем ему понадобилось встречаться с этой женщиной и позволять липнуть к себе?

Я ловила себя на том, что снова и снова смотрю на мужчин. Высоких, в тёмных куртках, с похожей посадкой плеч и схожей с мужем походкой. Вглядывалась слишком внимательно, словно надеялась найти подтверждение или опровержение прямо между полок с майонезом и зелёным горошком.

Один показался смутно похожим, и сердце невольно дёрнулось. Но нет, это был не он. Второй - опять не то. Третий - совсем чужой.

Блин, совсем уже крыша поехала! И чего я пытаюсь сейчас себе доказать? Надо просто спросить мужа прямо в лицо, когда он вернется, и дело с концом...

Я выдохнула, сунула в тележку очередную пачку сыра и мысленно приказала себе сосредоточиться на списке.

Глава 3. Ты и я

Он появился в гостиной бодрый, живой, какой-то особенно свой. Куртка нараспашку, пакеты в руках, взгляд уже ищет Машу. Дом сразу ожил, словно в него вдохнули море энергии.

- Пап! - дочка радостно сорвалась с места и полетела к нему, едва не зацепившись тапком за ковёр. - А что купил?

Он рассмеялся, подхватывая её на руки, и покупки опустил у тумбы, чтобы крутануть Машу в воздухе. Она визжала от восторга, пыталась заглянуть в пакеты и требовала показать всё прямо сейчас. Сестра стояла у кухни и смотрела на эту сцену с тёплой улыбкой.

В комнате сразу стало уютно и по-домашнему тепло.

Одна только я стояла у стола и чувствовала, как неприятный вопрос жжёт язык. Он сидел внутри, готовый сорваться, простой, короткий, почти безобидный.

Хотелось сказать между делом, словно случайно, словно ничего особенного за этим вопросом не стоит. Так что я пока ловила момент, перебирала секунды, выбирала интонацию...

Даже не думала, что это окажется настолько трудным делом.

Муж опустил Машу на пол, потрепал её по голове... после чего с улыбкой повернулся ко мне. И вот тут я поняла, что момент настал.

Если сейчас, то сейчас.

- Слушай, - сказала я небрежно, - ты сегодня... с кем-то пересекался в городе?

Фраза вышла удачно мягкой, без нажима и конкретики. Я смотрела на него и ждала реакции. Непонятного взгляда. Микропаузу. Любой сбой в привычном ритме.

Но муж даже не обратил на мой вопрос особого внимания и вел себя абсолютно естественно.

- Да у меня такой дурдом сегодня был, - заговорил он сразу, на ходу снимая куртку. - Конец года, все всполошились. Клиенты носятся, сроки горят, и всем надо прямо сейчас. Один сорвался, второй срочно вызвал, третий вообще решил, что тридцатого вечером самое время решать вопросы.

Илья беспечно прошёл мимо меня, по дороге чмокнул Машу в макушку и сунул ей пакет с чем-то шуршащим.

- Я поесть толком за день не успел, - продолжал он уже из кухни. - С утра срочный выезд нарисовался, пришлось мотаться через полгорода. То туда, то сюда, телефон раскалился.

Речь мужа лилась быстро, плотно, без зазоров. Темп был такой, что вставить что-то следом становилось сложно.

Я понимала умом, что это не может быть тем ответом, на который я рассчитывала, но тело уже отреагировало облегчением. И клубившееся внутри напряжение начало потихоньку отпускать.

Илья вернулся в гостиную, и его рука легла на мою талию уверенно и привычно. Поцелуй оказался тёплым, глубоким и домашним, а приятный мужественный запах, который я знала много лет, подействовал на меня успокаивающе.

- Светик мой ясный, - пробормотал он, касаясь лбом моего виска. - Как же я соскучился.

В груди что-то дрогнуло. И неразрешенный вопрос внутри меня непроизвольно отступил на шаг назад.

- У меня для тебя кое-что есть, - добавил Илья уже тише с интонацией, от которой у меня всегда сбивалось дыхание. - Очень новогоднее. Откроем позже, завтра. Только ты и я.

Я почувствовала, как мое дневное напряжение тает окончательно, словно его и не существовало. Тело вспомнило другое - близость, уверенность, привычное ощущение «мы». И внутри сразу стало так тепло и защищенно, что я инстинктивно прижалась к мужу ближе, отвечая на его объятия.

- Эй, вам тут не спальня, - засмеялась Даша, наблюдая за нами. - Хватит обжиматься, а то нам завидно, да, Машуль? Мы тоже хотим обнимашки!

Дочка согласно кивнула и снова повисла на отце, засыпая его вопросами и рассказывая всё подряд - про тётю Дашу, ёлку и мандарины.

Илья слушал, кивал, смеялся, отвечал, подхватывал её на руки снова и снова. Комната наполнилась голосами, смехом, движением.

Я смотрела на них и ловила себя на простом, тёплом ощущении.

Вот он какой замечательный. Мой муж. Только мой. Родной.

Желание копаться, задавать вопросы и возвращаться к перекрёстку растворилось прямо здесь, в этой гостиной, среди пакетов, смеха и запаха кухни. Здесь и сейчас всё казалось правильным.

Ну и ладно.

Наверное, я и правда сама себя накрутила. Ни к чему портить предновогодний вечер подозрениями и допросом в присутствии родных.

Илья быстро втянулся в разговор про Новый год. А когда пакеты уже стояли разобранные, покупки разложенные, идеи, как веселей провести время всей семьей, посыпались от него одна за другой.

- Слушай, - оживлённо говорил он, - а давай завтра нормально посидим и отметим праздник дома. Я красное марочное купил нам отменное, мясо отличное, завтра замариную. Потом подарок твой откроем... - тут он мне подмигнул, - а дальше как пойдёт. Уютно, по-своему, без беготни, а, Светик..?

Муж говорил легко и уверенно, рисуя картинку новогоднего вечера так ярко, что в неё хотелось шагнуть сразу. Я почти растворилась в этом ощущении. Дом, семья, тепло. Всё правильно, всё знакомо, всё своё.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Но потом вспомнила про обещание подруге в беде и сказала:

- Мы же к Наташе еще пойдём. Полночь отметим, часик посидим - и домой, как обычно.

Илья скривился.

- Опять эта скукота, - протянул он с усталым раздражением. - Этот ваш с Наташей Лаврентий... Ни рыба, ни мясо. Вечно с надутыми щеками, одни понты. Поговорить с ним вообще не о чем.

Он прошёлся по комнате и махнул рукой, словно упомянутый Лаврентий кружил над ним вместо мухи.

- Каждый год одно и то же. Сидеть, делать вид, что всем весело, слушать, как он себя нахваливает. Ну кайф же, да?

Он посмотрел на меня со своим фирменным прищуром, в котором шутка шла рука об руку с упреком.

Моя улыбка сползла сама собой.

- Что, опять защищать его будешь? - добавил Илья, заметив моё странное выражение лица.

Я медленно покачала головой. Потом чуть отстранилась и шагнула в сторону, словно между нами вдруг пролегла тонкая, но ощутимая граница. Тепло, которое ещё минуту назад окутывало, схлынуло, оставив после себя прохладное напряжение.

Муж это заметил сразу, и в его взгляде мелькнуло удивление. Потом - настороженность.

Глава 4. За час до Нового Года

До Нового года оставалось чуть больше часа, а в воздухе уже пахло не только мандаринами, но и каким-то грядущим апокалипсисом. Странное чувство, когда всё внутри вибрирует на низкой частоте, предвещая бурю, а ты продолжаешь улыбаться и поправлять ёлочные шарики.

Машка наконец-то уснула. Температура у неё за день выше тридцати семи не поднималась, просто была лёгкая слабость и сопливый нос.Третий день обычного ОРЗ, которое решило слегка подпортить нам праздник. Но я всё равно немного волновалась. Наверное, все матери одинаковые - даже когда врач говорит «ничего страшного», внутри всё равно крутится тревожный червячок.

Я постояла у кроватки, поправила одеяло и нежно коснулась губами её тёплого, пахнущего молоком и детством лба. Моё маленькое счастье, которое пока не знает, какими идиотами могут быть взрослые...

Сердце почему-то сжалось при этой мысли.

Когда я вышла из детской, Дашка уже устроилась в гостиной с ноутбуком, заверив меня, что всё под контролем.

- Свет, ты сто раз уже проверяла, - сказала она из-за моей спины. - Всё нормально, идите уже. Если что, я позвоню. Но она спит как сурок.

Я вздохнула и развернулась к сестре.

- Ты точно справишься? Если что - звони сразу. Если температура поднимется, если проснётся и испугается, если...

- Света! - Даша закатила глаза и махнула рукой. - Я не первый раз с детьми сижу. И вообще, у меня эксклюзивная тётина вахта сегодня, между прочим. Планирую мультики смотреть и мандарины жрать. Так что вали уже, а то опоздаете к бою курантов.

Я усмехнулась, но всё равно ещё раз заглянула в комнату дочки. Маша по-прежнему мирно спала, обнимая плюшевого медведя.

- Ладно. Мы ненадолго. Часик посидим и вернёмся.

- Да хоть до утра сидите, - отмахнулась Даша. - Мы тут справимся.

Я кивнула, натягивая праздничное платье, которое теперь казалось мне слишком ярким для такого паршивого повода, и вышла в коридор. Илья стоял в дверях, уже полностью одетый, и вид у него был такой, будто его ведут не на праздник, а на каторгу.

- Ну что за праздник в такой обстановке, - проворчал он, застёгивая молнию. - Ты же понимаешь, что это будет самый унылый Новый год в истории человечества? Зачем нам это надо? Ну позвонила бы, поздравила... Сидели бы сейчас дома, расслаблялись и смотрели кино. Лаврентий этот... он же всегда был нытиком. Сейчас начнёт слюни распускать. Кайф, а не праздник. - Муж передёрнул плечами. - Воротит с этой фальши.

Я резко обернулась к нему, и что-то в моём взгляде заставило его замолчать на полуслове.

- Илья, мы идём не к нему. Мы идём к Наташе, чтобы она не была одна среди этой фальши. Чтобы хотя бы два человека в этой квартире были на её стороне.

- Ага, - фыркнул он. - Будем молчаливыми статистами в её драме. Помощь, блин.

- Да у неё мир рухнул, понимаешь? Рухнул с грохотом, под самый Новый год! - Я подошла и поправила мужу воротник куртки, стараясь говорить жестко, но без визга. - Слушай, она же моя подруга с самой школы, да и тебе почти сестра, как наша Дашка. Мы не можем её бросить. Если нужно будет весь вечер вытирать ей сопли и слушать бред Лаврентия - мы будем это делать. Потому что это и называется «быть рядом». Понял?

Муж удивлённо моргнул. Он явно не ожидал такого жёсткого тона. Обычно я была мягче, шла на компромиссы, а сейчас внутри меня будто что-то взорвалось. Может, история Наташи так на меня повлияла. Может, я просто устала от того, что мужчины считают свой комфорт важнее всего остального. Не знаю. Но в этот момент мне было абсолютно плевать на ворчание мужа.

- И вообще, - добавила я, - ты же сам говорил, что Лаврентий тебя раздражает. Вот и будешь раздражать его в ответ, поддерживая сторону Наташи.

- Раздражает - да, - согласился он. - Но это не значит, что я хочу встречать с ним полночь.

- В этом году - встретим, - отрезала я.

Илья вздохнул, закатил глаза, но спорить не стал. Он знал, что если я вхожу в режим «матери Терезы с кулаками», сопротивляться бесполезно.

- Понял, понял. Идём уже, спасительница.

Мы вышли на улицу, и морозный воздух ударил в лицо так, что захотелось втянуть голову в плечи. Город сиял праздничными огнями - гирлянды на деревьях, иллюминация на зданиях, витрины магазинов в мишуре и снежинках. Всё вокруг кричало о празднике, волшебстве и чудесах.

Я крепко держала Илью под руку, и где-то на задворках сознания снова всплыл тот вчерашний перекресток. Тень сомнения попыталась укусить за пятку, но я её придушила. Нет, сейчас не до этого. Сейчас главное - Наташка.

- Так что там с Наташей? - спросил Илья, когда мы свернули на знакомую улицу. - Ты вчера что-то намекала, но толком не сказала.

Я вздохнула.

- Этот её «гений» притащил в дом бабу! В их общую квартиру! Перевёз её вещи и выселил Наташу из спальни в гостиную под Новый год.

Илья остановился так резко, что я едва не врезалась в него.

- Что?! - выдохнул он с таким видом, словно не поверил собственным ушам. - Серьёзно?

- Серьёзно, - кивнула я. - Причём сделал это так, словно это нормально. Словно жена должна была привыкнуть и смириться.

- Вот же ублюдок, - Он выматерился пару раз сквозь зубы, потом покачал головой и хмыкнул. - Значит, сегодня я увижу этого мудака во всей красе. Отлично. Просто замечательно.

Я удовлетворенно посмотрела на мужа и поймала себя на мысли: вот так и должен реагировать нормальный мужчина. С возмущением, отвращением и неприятием самой ситуации. А не с безразличием или, того хуже, с пониманием.

Когда мы молча дошли до подъезда Наташи, тишина там была какая-то звенящая. Но ровно до того момента, пока мы не поднялись на нужный этаж.

Из-за двери квартиры номер сорок восемь доносились такие децибелы, что я невольно притормозила.

- ...или у тебя совсем гордости нет?! - взвизгнул незнакомый, тонкий и очень неприятный женский голос. - Это мы для себя накрывали! Мы! Я эти деликатесы по всему городу искала, а ты сидишь и жрешь как не в себя! Имей совесть, в конце концов! Ты хоть понимаешь, как это выглядит?!

Глава 5. Неловкое застолье

Я просто обалдела при виде неё, вот такой.

Потому что передо мной стояла не та Наташа, которую я видела вчера. Совсем не та. Вчера она была серая, скомканная, будто её вытащили из собственной жизни и забыли вставить обратно. А сейчас...

Сейчас она стояла в дверях с абсолютно спокойным, даже невозмутимым лицом, на котором не наблюдалось никаких следов от слёз, подавленности или отчаяния. Посмотрела на нас абсолютно спокойными, даже какими-то стеклянными от уверенности глазами, и демонстративно откусила добрую половину бутерброда.

- А, вы пришли! - прошамкала она с набитым ртом, активно работая челюстями. - Заходите, заходите! Там как раз икра заканчивается, успеете на остатки праздника жизни.

Я стояла в дверях и тупо смотрела на подругу, не в силах сообразить, что происходит. Мой мозг будто завис, пытаясь совместить вчерашнюю картинку с сегодняшней.

- Свет, ты чего застыла? - она вопросительно посмотрела на меня. - Замёрзла? Заходи уже, тут тепло.

- Наташ... ты как? - выдохнула я, пытаясь рассмотреть в её лице хоть каплю боли.

- Я? Офигенно, - она проглотила кусок и вытерла губы тыльной стороной руки. - Оказывается, икра в триста раз вкуснее, когда она куплена на заначку мужа его новой пассией. Идите в комнату, там весело.

Я встряхнулась и шагнула в прихожую. Илья последовал за мной, прикрыв за собой дверь. Мы сняли куртки, разулись, и тут я краем глаза заметила вешалку.

Там висела целая куча чужих вещей. Женская куртка - яркая, с мехом на капюшоне, явно дорогая. Шарфы, перчатки, сумка... и самым ярким диссонансом в глаза бросалось мужское кашемировое пальто черного цвета с разодранным рукавом, всё заляпанное грязью.

Обе эти вещи мало походили на то, что носила Наташа, Лаврентий или их сын Антон. Но если с женской курткой всё было понятно - вещь явно принадлежала любовнице ее мужа, - то что насчет мужского пальто?..

Я нахмурилась, пытаясь понять, что это значит.

Наташа уже пошла по коридору, доедая свой бутерброд. Я посмотрела на Илью и тихо шепнула:

- Что-то здесь не то...

Он пожал плечами, но видно было, что тоже насторожился. Мы двинулись за Наташей в гостиную, и с каждым шагом моё недоумение только росло. Потому что всё это было слишком странно. Слишком спокойно. Слишком... неправильно.

Вчера Наташа была на грани. А сегодня она встречает гостей с бутербродом в руке, словно ничего не произошло.

Что, чёрт возьми, случилось за эти сутки?

Когда мы прошли в гостиную, я едва не споткнулась о собственные ноги.

Наташа всегда была богиней кулинарии. Её новогодние столы обычно ломились от фаршированных уток, домашних паштетов, сложнейших салатов с авторскими заправками и пирогов, от которых можно было сойти с ума. Сейчас же праздничный стол напоминал прилавок отдела готовой еды в самом дешевом супермаркете «у дома». Пластиковые контейнеры с «Оливье» и «Мимозой», где майонез уже начал отсекаться желтой жижей. Нарезка в вакууме, разложенная прямо на упаковочном картоне. Фрукты, которые, кажется, даже не помыли. Покупной торт в прозрачной коробке и батарея дешевого игристого пойла.

Это был настоящий гастрономический протест. Громкое, жирное «мне плевать» на все приличия.

- Проходите, ребята, самообслуживание, - Наташа вальяжно опустилась на стул, отодвинув ногой какой-то пакет. - В этом доме теперь едят то, что купили в спешке. Шеф-повар в отпуске, кухарка уволилась. Так что кушайте, что бог послал... ну или что наша шустрая Альбина Сергеевна в «Пятерочке» по акции отхватила.

За столом, багровый как перезрелый помидор, сидел Лаврентий.

Он выглядел так, будто мечтал провалиться в преисподнюю, прихватив с собой весь этот пластиковый пир. Он явно не ожидал гостей. Он ожидал, что Наташа будет тихо рыдать где-нибудь в спальне или комнате их сына, пока он будет праздновать в гостиной с любовницей. А она... видимо, просто вышла и начала есть их еду.

Рядом с ним, вжавшись в стул, сидела та самая Альбина Сергеевна. Фигуристая, эффектная женщина с роскошной пышной стрижкой-каре в стиле французских пятидесятых и ярко-красными губами, которые сейчас были нервно сжаты. Это её голос мы слышали за дверью.

При виде моего мужа Лаврентий дернулся и попытался встать, но как-то неловко запутался в скатерти.

- О, Илья... Света... - он выдавил из себя подобие улыбки, хотя его глаза бегали по комнате, как напуганные тараканы. - Признаться, не ожидал, что заглянете. А мы тут... мы просто....

Он посмотрел на Альбину, на нас, потом на невозмутимо жующую Наташу. Ситуация была настолько патовой, что тишину можно было резать ножом.

- Ну, мы по-соседски, как обычно, - я изо всех сил старалась держать лицо кирпичом. - Наташа пригласила. Сказала, будет весело, вот мы и пришли.

Лаврентий сглотнул. Он всегда уважал Илью - мой муж был для него образцом успешности, силы и того самого «горячего темперамента», которому Лаврентий пытался подражать, но выходило жалко. Видеть нас сейчас, в разгар этого сюрреализма, для него было хуже пытки.

- Да-да... конечно. Весело. М-м, кстати, - он вдруг выпрямился, спешно пытаясь вернуть себе лицо «хозяина положения», - я не успел познакомить. Это Альбина... - он запнулся, ища спасительное определение. - Она... она репетитор нашего сына. По химии. Сами понимаете, ЕГЭ на носу, нельзя расслабляться...

Я чуть не прыснула, услышав это сбивчивое объяснение.

Репетитор по химии? В одиннадцать вечера тридцать первого декабря? В обтягивающем платье с декольте до пупка и с видом женщины, которая только что инспектировала содержимое чужого холодильника?

Но закончить этот цирк Лаврентию не дала Наташа.

Она громко, на всю комнату, усмехнулась, отложила вилку и посмотрела на мужа с таким нескрываемым презрением, что он аж напрягся.

- Да что уж там скрывать, Лавруша? Мы же все свои, - она обернулась ко мне и Илье, и в её глазах плясали злые, веселые огоньки. - Ребята, познакомьтесь официально. Это Альбина - будущая новая жена моего мужа. Любить её и жаловать - на ваше усмотрение. А химия у них, судя по всему, исключительно органическая и происходит преимущественно в нашей спальне.

5.2

Тактика подруги была понятна: Наташа выбрала оружие пофигизма и тонкого стёба вместо слёз и скандала, который только дал бы им преимущество. И это доставляло Лаврентию и Альбине максимальный дискомфорт, потому что наглость их вторжения в чужую жизнь сталкивалась с абсолютным равнодушием, как будто они были не угрозой, а просто забавным недоразумением.

Умница, Наташ, подумала я про себя и почувствовала прилив адреналина. Это же гениальный способ вернуть контроль!

Я поймала её взгляд. Там была просьба без слов: подыграй.

- О, поздравляю, - улыбнулась я и задумчиво прокомментировала: - Это смело - начинать семейную жизнь с чужой кухни и чужого мужа. А репетитор по химии - это вообще замечательно. Химия тут, вижу, прям бурлит.

Лаврентий заёрзал, Альбина побледнела, а Илья с любопытством разглядывал их обоих. Я незаметно, но чувствительно пихнула его локтем в бок. Мол, давай. Ты же мечтал.

- Ну ты даёшь, Лаврентий, - равнодушно подыграл он со скучающим мужским сарказмом. - У вас тут прям расширение состава семьи без согласования. А сын в курсе, что у него химия по ночам?

Тот сжал вилку так, что костяшки побелели. Я видела, как у него дернулся кадык, как он попытался проглотить унизительную ситуацию вместе с салатом и не смог. Лаврентий хотел быть главным. Хозяином. Тем, кто решает, кто где сидит и кто с кем спит. А при нас он выглядел просто мужиком без совести. И это било по его самолюбию куда больнее, чем любые слова Наташи.

Альбина всё еще пыталась вернуть контроль над ситуацией, в отличие от него.

- Наталья, мы же хотели спокойно... - произнесла она мягким учительским тоном, будто объясняла очевидное ребёнку. - Зачем обсуждать такое при людях?...

Смысл был кристально ясен. Вернуть Наташу в привычно стыдливую, тихую и удобную роль под лозунгом: не выноси сор из избы. Побудить ее сделать вид, что всё это - неловкость, ошибка, временная заминка, которую приличные люди решают шёпотом и с опущенными глазами.

Но Наташа даже не перестала жевать.

Она сидела, чуть развалившись на стуле, откусывала бутерброд с этой своей дешёвой икрой, медленно, с чувством, и улыбалась. И в этом её молчаливом «мне нормально» было больше силы, чем в любой истерике.

Я поймала волну и решила идти дальше.

- Ну что вы, - сказала я максимально праздничным тоном, поднимая бокал. - Новый год же. Наташа права! Давайте и правда за честность в новом году. Очень полезная привычка, знаете ли.

Илья хмыкнул, разливая напитки по бокалам с такой невозмутимостью, будто он был здесь главным арбитром.

- Да уж, вложения сомнительные, амортизация высокая, ликвидность... - он искоса посмотрел куда-то в пространство между мужем Наташи и его любовницей, - ну, скажем так, на любителя.

Как я и предполагала, Лаврентий не выдержал.

Его терпение, и без того натянутое как струна, лопнуло с треском. Он не вынес этого тонкого издевательства, этого соучастия двух пар, где он был в роли униженного дурака. Он вскочил так, что стул с грохотом упал назад.

- Хватит! Заткнитесь все! - рявкнул он, и слюна брызнула с его губ. Он повернулся ко мне, тыча пальцем в сторону Наташи, как будто я была судьей в этом безумном суде. - На неё бы лучше посмотрела, Света! Она же сумасшедшая! Меня позорит, а вы ей подпеваете! Твоя подруга-то, хоть знаешь, что сегодня вытворила?!

Я замерла, поднеся бокал к губам. Лаврентий был истеричен и жалок, но в его крике была такая дикая злоба, что мне стало не по себе.

- Эм... нет, - осторожно сказала я.

Наташа даже не повела бровью, продолжая невозмутимо жевать какой-то листик салата.

- Ну и что же я устроила, дорогой? - иронически поинтересовалась она. - Кроме того, что съела твою икру?

- Она притащила с улицы мужика с разбитой рожей! - заорал Лаврентий, обращаясь уже к нам с Ильей, как к последним свидетелям своего рассудка. - Грязного, окровавленного, какого-то явно подозрительного криминального элемента!

- Чего?.. - вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать.

Илья откинулся на спинку стула и протянул с неподдельным интересом зрителя в театре абсурда:

- Ого.

- Да вот представьте себе! - яростно подтвердил Лаврентий, явно воспрянув духом при возможности перевести стрелки осуждения на свою жену. - Притащила, раздела и уложила в нашу кровать! В нашу спальню, представляете?! И с ним спать собирается!

Я обомлела. Мой взгляд метнулся к Наташе, но она в этот момент смотрела на своего мужа с таким холодным, ледяным презрением, что у меня мороз пробежал по коже.

Что за бред он нес? Окровавленный мужик на их кровати? В голове пронеслись самые дикие, самые нелепые догадки. Может, она и правда сошла с ума от горя? Может, это была какая-то ужасная, извращенная месть?

В голове закрутился миллион вопросов, но я не успела задать Наташе ни одного.

В дверь снова позвонили.

Альбина, сидевшая как на иголках, вдруг встрепенулась., и на ее лице вспыхнуло такое облегчение, будто ей объявили помилование.

- О! Это, наверное, Ясмина! - выдохнула она и, не дожидаясь ничьей реакции, сорвалась с места и побежала в прихожую, словно убегая от взрывного устройства. - Я открою!

Мы слышали, как щелкнул замок, как прозвучали приглушенные приветствия. Женский голос, низкий и грудной, сказал что-то вроде «Привет, систер». Шаги приблизились.

И в гостиную вошла... ОНА.

Глава 6. Гостья с перекрестка

Бывают моменты, когда ты подсознательно ждёшь удара, но когда он прилетает прямо в солнечное сплетение, то дыхание всё равно перехватывает так, что в ушах начинает звенеть.

В дверях стояла Ясмина, женщина с перекрёстка.

Только теперь она не была случайным силуэтом в городской толпе, а пришла в гости прямо сюда, в квартиру моей лучшей подруги. Живая, осязаемая и пугающе настоящая. Её появление было сродни взрыву бесшумной гранаты - вспышка есть, а звука нет, только выжженная земля внутри меня.

Я смотрела на неё и чувствовала, как реальность вокруг меня медленно плавится, превращаясь в липкий, душный кисель.

Ясмина скинула своё пальто на руки Лаврентию так небрежно, словно он был не хозяином дома и любовником ее сестры, а гардеробщиком в захудалом ресторане. Она выглядела ещё более вызывающе и дорого, чем на том заснеженном тротуаре. Настоящая женщина-вамп, от которой за версту веяло уверенностью, которую нельзя купить в магазине или нарисовать косметикой.

Под пальто на ней оказались черные широкие брюки-кюлоты из струящейся ткани и блуза цвета бледного золота - дорогой шелк, который мягко облегал каждую линию тела, не будучи ни на грамм вульгарным.

Каждая деталь кричала о деньгах, о вкусе, о том, что у этой женщины есть время на себя. Время, которого у меня никогда не было. Ее волосы - темные, с элегантными медными прядями, - были убраны в идеально рассчитанную небрежность. В ушах качались крупные золотые серьги-кольца, а на шее блестела тонкая цепочка с большим кулоном, который ложился точно в ложбинку между грудей, притягивая внимание. От неё пахло дорогим парфюмом - ваниль, амбра, что-то терпкое и возбуждающее, от чего в голове сразу всплывали мысли о ночи, о простынях, о тяжёлом дыхании. Эффекта добавлял и макияж с акцентом на губы, покрытые полупрозрачным блеском, и томный, тяжелый взгляд, будто налитый темным медом.

Взгляд, который не спрашивает разрешения, а просто берет то, что хочет рассмотреть.

Рядом с ней я почувствовала себя... ну, собой. Со своей простой прической «помыла-высушила», своим праздничным платьем (пусть и нарядным, но все же довольно простым), своими очками, которые я забыла сегодня снять, потому что торопилась. Я была Светкой. Аккуратной, хозяйственной и удобной. И впервые мне в своей собственной шкуре на какой-то миг стало некомфортно рядом с этой ухоженной фифой.

- С наступающим всех! - голос гостьи, низкий и грудной, с лёгкой хрипотцой, заполнил гостиную раздражающе сексуальным звучанием.

Она растянула уголки губ в ленивой полуулыбке, которую я запомнила еще на перекрёстке. Тогда она стояла слишком близко к Илье, держа руку на его предплечье, и стряхивала несуществующую пылинку с рукава. Всё совпадало до мельчайшей детали. Это была она. Никаких «показалось», никаких оправданий.

Чувствуя, как шея становится деревянной, я незаметно перевела взгляд на Илью. И моё сердце на мгновение просто перестало биться.

Со стороны могло показаться, что муж абсолютно спокоен. Он сидел, откинувшись на спинку стула, держа бокал так же уверенно, как и минуту назад. Но я знала его слишком хорошо. За все эти годы брака я научилась читать каждую микродеталь этого горячего, властного, обычно такого любящего и уверенного в себе человека.

Сейчас его челюсть чуть напряглась - едва заметно, но я видела, как мышцы под кожей сдвинулись. Ноздри слегка расширились - признак, что он сдерживает раздражение или страх. Глаза - обычно иронически-уверенные и живые, - сейчас смотрели на Ясмину с ясным узнаванием.

Он не ожидал увидеть её здесь. Особенно со мной рядом.

Пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались в кулак и разжались еле заметно, но это движение было слишком резким, слишком контролируемым. Внутри у него была буря, и я почувствовала, как кровь отливает от моего лица.

Это не было удивлением человека, увидевшего красивую незнакомку. Это был дискомфорт зверя, зажатого в угол. Дискомфорт мужчины, чья тайна, которую он запер и не собирался никому показывать, внезапно распахнулась прямо перед лицом законной жены. И сейчас он смотрел на Ясмину как на внезапную проблему, которую он сейчас, в режиме реального времени, не знал, как решить.

Мое сердце упало куда-то в ледяную бездну в районе желудка. Интуиция буквально вопила, что муж знает ее. И не просто знает. Ему не по себе... Значит, между ними точно что-то было. Было и есть. Он скрывает. Он боится, что я пойму.

Пока я переваривала этот ледяной ком в груди, Ясмина, закончив светские поцелуи с сестрой, обвела комнату своим томным, все оценивающим взглядом. Он равнодушно скользнул по Лаврентию, задержался на Наташе и дошел до меня.

В нем не было ничего особенного - ни вызова, ни злобы. Лишь быстрая, профессиональная оценка, как у бухгалтера, просматривающего счета с рассеянными отметками: «Жена. Миловидна. Удобного вида. Очки. Не конкурентка. Ну что ж...», и этот взгляд, полный спокойного превосходства, ударил по мне больнее любой насмешки.

А потом ее глаза нашли моего мужа... и на ее губах расцвела улыбка. Ленивая, медленная, полная скрытых смыслов. Она даже не пыталась играть в приличия и буквально пожирала его глазами. Её взгляд - всезнающий взгляд женщины, которая помнит вкус кожи мужчины, на которого смотрит, - скользил по его лицу, плечам, груди с таким откровенным, густым эротизмом, что мне захотелось обрушить на неё всё содержимое праздничного стола.

Ясмина чуть прикусила нижнюю губу и на секунду опустила глаза на его руки. Короткий, мимолётный, но в нём было столько смысла, что у меня внутри всё обвалилось. Она будто вспоминала, как эти руки касались её тела. Будто прямо сейчас, при всех нас, она прокручивала в голове их общие ночи. В этом взгляде было всё: и хозяйская уверенность, и обещание новых оргазмов, и какое-то дикое, первобытное торжество над тем фактом, что она здесь, и она имеет на него какое-то право.

Примитивное, животное право половозрелой самки, которое сильнее любых штампов в паспорте.

Глава 7. С новым счастьем

Меня накрыло волной такого леденящего ужаса, что стало трудно дышать. Воздух словно загустел, превратился в сироп. В ушах зазвенел высокий, тонкий звук, заглушающий все остальное. Я почувствовала, как пол под ногами перестал быть твердым, как будто я стою на тонком льду над черной, бездонной водой. Еще секунда... и он треснет.

Но я не дала. Не позволила.

Губы сами собой растянулись в вежливую, ничего не значащую улыбк, которую я отрабатывала годами на корпоративах и встречах с неприятными родственниками. Все мышцы застыли, превратившись в каменную маску. Я буквально заставила себя вдохнуть - медленно и глубоко, чтобы не закружилась голова. Потом сжала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Острая, реальная боль стала якорем. Она вернула меня в эту комнату, к этому столу, к Наташе, которая сейчас смотрела на меня с едва уловимым вопросом в глазах.

Главная единственная задача сейчас - не подавать виду.

Не дать моему мужу - особенно ему! - понять, что я все вижу. Все понимаю. Что ледяная пустота уже заполняет меня изнутри, вытесняя все тепло. Я должна выжить здесь и сейчас. Просто выстоять. А там... там уже будет видно. Но сначала - пережить этот вечер. Не сломаться. Не дать им этого удовольствия.

Тем временем моя подруга даже не посмотрела в сторону Ясмины. Просто продолжила хозяйски накладывать мне и Илье огромные порции салатов по акции - ложкой черпала оливье, швыряла сверху горсть нарезки, добавляла икру, купленную Альбиной.

- Берите, ребята, - спокойно сказала Наташа, пододвигая тарелки ближе к нам. - Это же новогоднее изобилие. Не стесняйтесь. В кои-то веки в этом доме стол накрыт не моими руками, а щедростью Альбины Сергеевны.

Я через силу подыгрывала и заставляла себя улыбаться, глядя только на подругу.

- Ой, Наташ, правда, этот майонез - огонь! - выдавила я, демонстративно ковыряя вилкой в сероватой массе. - Такой ностальгический вкус... Сразу вспоминается студенческая общага, когда денег нет, совести тоже, зато аппетиты на чужое - огромные. Знаешь, есть в этой дешевой еде какая-то честность. Сразу видно: суррогат. Не то что некоторые люди, которые пытаются казаться деликатесами, а на деле - просто просроченный продукт в яркой обертке.

Я произнесла это, и сама себя не узнала.

Откуда эта спокойная насмешливость? Видимо, где-то в глубине, под всей этой болью и паникой, уже проснулась та самая темная сторона, о которой я в шутку говорила Илье. Сторона, которая не плачет, не рыдает, а хладнокровно оценивает ущерб и ищет, как нанести ответный удар.

Альбина, уже успевшая присесть и приготовившаяся сиять рядом с эффектной сестрой, раздраженно открыла рот, чтобы что-то сказать, но Наташа перехватила инициативу с грацией ледокола.

- Вот именно, Свет! - подхватила она, игнорируя вспыхнувшую любовницу. - Лаврентий всегда говорил, что хочет чего-то новенького. Вот, пожалуйста. Пластик на столе, пластик в отношениях. Удобно же! Не надо душу вкладывать, не надо часы у плиты стоять. Купил готовое, попользовал... и в мусорку, когда срок годности выйдет. Правда, Лавруш?

Лаврентий багровел, переводя взгляд с жены на нас. Его явно распирало от желания рявкнуть, но присутствие Ильи и, главное, ледяной, какой-то заграничный статус Ясмины связывали его по рукам и ногам.

- Наташа, ну зачем ты так... - Альбина попыталась включить мягкую силу, ища у сестры немой поддержки. - Мы же хотели как лучше. Ясмина, ты за нашу... напряженную атмосферу...

Ясмина, которая до этого момента лишь наблюдала за нами со сложным выражением лица, с которым энтомолог обычно изучает копошение редких жуков, едва заметно приподняла бровь. Она явно не ожидала попасть на такое слаженное ядовитое шоу под Новый Год. Её взгляд снова мазнул по Илье, проверяя его реакцию, но мой муж сидел как каменное изваяние. Он даже не шелохнулся, только желваки на скулах едва заметно ходили ходуном.

- Атмосфера - чудесная! - вклинилась я, продолжая демонстративно игнорировать Альбину. - Знаешь, Наташ, я тут подумала... Семейные ценности - это же как старинный особняк. Фундамент, стены, годы труда. А то, что мы видим здесь - это как временный шалаш из картона. Наверное, это какая-то особая черта характера - приходить туда, где тебя не ждут, и сразу чувствовать себя вправе распоряжаться чужим временем и пространством.

Ясмина сузила глаза.

Моя шпилька, адресованная вроде бы ситуации Наташи, была слишком острой. Я видела, как она едва заметно повела плечом, словно стряхивая невидимую паутину. Она явно прощупывала почву, еще не понимая до конца, насколько далеко зашел конфликт Альбины с законной женой, но мой тон ей явно не понравился.

- Ладно, не будем о грустном, - Наташа по-хозяйски налила себе ещё сока. - Скоро полночь. Лаврентий, чего застыл? Открывай своё игристое.

Лаврентий только крякнул, лихорадочно борясь с пробкой. Вид у него был такой, будто он хочет провалиться сквозь землю вместе с этой бутылкой.

- Ой, смотри, Наташ, - перебила я саму себя, указывая на экран телевизора, где на фоне Спасской башни уже вовсю гремели праздничные заставки, - как красиво там всё подсветили. Прямо декорации к сказке. Жаль только, что у некоторых сказки заканчиваются вместе с двенадцатым ударом, а карета превращается в обычную садовую тыкву. Причем сомнительной свежести.

Наташа фыркнула, не глядя на съежившуюся Альбину, и подлила мне сока.

- Это точно, Свет. В телевизоре всё всегда наряднее. В жизни же если тыкву вовремя не выкинуть, она начинает вонять на весь дом. Но нам ли привыкать к запаху дешевых эффектов?

- Конечно, - медово пропела я, обращаясь к Наташе, но чувствуя на себе обжигающий взгляд Ясмины. - В наше время всё так легко подменяется. Искренность - наглостью, дом - гостиничным номером. Удивительно, как некоторые люди умудряются сохранять такую невозмутимость, занимая чужое место. Видимо, это особый талант - не замечать, что ты здесь лишний.

Ясмина лениво подняла свой бокал, рассматривая игру света на стекле, и внезапно заметила с многозначительной небрежностью:

Глава 8. По следам предателя

Бум.

Двенадцатый удар курантов грохнул в моей голове, как контрольный выстрел в голову здравого смысла. Всё, приехали. Новый год наступил, а я чувствовала себя так, будто меня заперли в консервной банке с группой сумасшедших, и банка эта медленно идет ко дну.

Вокруг творился форменный сюрреализм.

Лаврентий, этот самовлюбленный индюк, вопил «Ура!» так, что жилы на шее вздулись, и тянул свои лапищи к бутылке с дешевым пойлом. Альбина, его любовница-химичка недоделанная, хихикала тонким, противным голоском, пытаясь изобразить радость, и лезла целоваться к Ясмине, которая милостиво подставляла щеку, как какая-нибудь аристократка в изгнании. С улицы доносились взрывы петард - чертова канонада зловещих залпов в честь конца моего спокойствия. Люди там, за окнами, обнимались, верили в чудеса, загадывали желания под ошметки сгоревшей бумаги в бокалах...

А я стояла и чувствовала, как по позвоночнику стекает ледяная струйка пота.

Я механически подняла свой бокал. Рука дрожала, мелко так, противно. Я изо всех сил вцепилась в тонкую ножку стекла, боясь, что оно просто разлетится вдребезги от моего напряжения.

- С Новым годом, Светка... - раздался рядом тихий, абсолютно трезвый голос Наташи.

Я повернулась к ней. Мы чокнулись под звук тихого, сиротливого «дзынь» на фоне общего ора. Наши взгляды встретились, и в этот момент мне захотелось просто упасть ей на грудь и завыть. Но я не имела права. Не сегодня. Наташа и так держалась на честном слове, выставив этот ироничный щит из бутербродов с икрой против подлости Лаврентия. Если я сейчас сорвусь, если вывалю на неё свой страх и подозрения насчет Ильи, её собственная плотина рухнет.

Я всегда была сильнее. Я была её опорой все эти годы, и сейчас, когда её жизнь превратилась в пепелище, я не могла стать для неё еще одним грузом.

Я подалась вперед и обхватила её ладонь своей - такой же ледяной, как и у нее. Вцепилась так, что, наверное, оставила синяки, но старалась передать ей остатки своей уверенности.

- С новым счастьем, Наташ, - прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя он всё равно сорвался в какой-то нелепый шелест. - Мы со всем справимся. Слышишь? Ты не одна.

Наташа чуть сжала мои пальцы. Сильно, больно и отрезвляюще. Она смотрела на меня, и в её глазах была такая благодарность, что у меня сердце защемило. Потом она нахмурилась.

- Ты чего так побледнела? - её губы едва шевелились, она явно пыталась считать моё состояние. - Сама на себя не похожа. Переживаешь за меня?

- Конечно, переживаю, - соврала я, хотя это была лишь половина правды. - Просто... душно тут. И смотреть на этого твоего клоуна тошно.

- Ничего, - отрезала она, и её взгляд на секунду метнулся в сторону Альбины с Лаврентием, которые уже вовсю обжимались. Тьфу, мерзость. - Завтра будет завтра. А сейчас просто не давай не думать ни о чем. Ты у нас кремень, Светка. Я на тебя смотрю и сама держусь. Спасибо тебе!

Я кивнула, проглатывая комок в горле.

Кремень, блин...Если бы она только знала, что этот кремень сейчас рассыпается в труху!

Но я только выдавила подобие улыбки, которая, наверное, получилась похожей на предсмертный оскал, но Наташа приняла это за солидарность.

- Пойду умоюсь, - бросила я, стараясь звучать буднично. - А ты держись тут. Я быстро.

Я обернулась, чтобы найти взглядом Илью...

И наткнулась на пустоту.

Вакуум. Чёрная дыра прямо за моей спиной, там, где секунду назад сидел мой муж. Стул стоял чуть отодвинутый, на сиденье валялась смятая салфетка. Бокал Ильи был пуст. Его самого не было.

Я замерла, и в этот момент шум вечеринки словно выключили. Осталось только бешеное, глухое биение моего сердца в ушах. Тук-тук. Тук-тук.

Я начала оглядывать комнату заторможенно, как в замедленной съемке. Лаврентий... Альбина... Наташа... Ясмины тоже не было.

Пустое место рядом с тем, где сидел Илья. Её бокал с недопитым содержимым алел отпечатком её липкой помады на краю. А запах ее парфюма всё еще висел в воздухе, как ядовитое облако, отравляя мой кислород.

В этот момент тревога, которая до этого тихонько царапала меня изнутри маленьким когтем, превратилась в огромного зверя. Она вспыхнула огненным столбом, обжигая внутренности жгучим, едким знанием, которое проедало во мне дыру.

Меня начало трясти.

- Свет? - Наташа тронула меня за плечо. Её голос звучал встревоженно. - Ты в порядке?

- Я... мне надо... - я запнулась, облизнув пересохшие губы. - Наташ, я в туалет. Сейчас вернусь. Просто... душно очень.

Она кивнула.

Я встала и пошла к выходу из гостиной. Ноги были как чужие, ватные, из-за чего я едва не зацепила краешком бедра комод. В коридоре было прохладнее, но легче не стало. Воздух здесь казался наэлектризованным.

Я прошла мимо двери в ванную. Даже не посмотрела на неё. Моя цель была дальше - прихожая.

Там царил полумрак, разбавляемый только светом из гостиной. Я подошла к вешалке. Мои пальцы судорожно зашарили по курткам. Пусто. Место, где висела тяжелая кожаная куртка Ильи, было пустым. Он ушел. Не просто вышел подымить в подъезд, а оделся, как будто собрался на улицу.

Я посмотрела вниз, на обувную полку. Его ботинок тоже не было.

А потом мой взгляд переместился чуть в сторону. Длинное, пафосное пальто Ясмины всё еще висело на крючке, вызывающе поблескивая фурнитурой. Но на полу... на том месте, где стояли её изящные сапожки на шпильке, зияла пустота. И это означало, что она вышла следом за ним...

Или они ушли вместе.

Сердце сделало кульбит и застряло где-то в горле, мешая глотать. Внутри меня всё кричало: «Не ходи! Не смотри! Вернись к столу, выпей чего-нибудь и сделай вид, что ничего не происходит! Сохрани остатки лица!». Но какая-то другая сила - древняя, злая и беспощадная, - уже толкала меня к выходной двери.

Я подошла к ней на цыпочках. Рука легла на дверную ручку, которая обожгла меня холодом металла. Медленно, затаив дыхание, я повернула защелку. Щелк. Звук показался мне громче выстрела, и из приоткрывшейся двери вспыхнула полоска света из подъезда.

Глава 9. На горячем

Я стояла, вцепившись в ледяные перила так сильно, что металл казался теплее моих собственных пальцев. Внизу, всего в одном лестничном пролете от меня, разворачивалась сцена, которая планомерно, удар за ударом, превращала мою семейную жизнь в груду мусора.

Там, в сером полумраке лестничной клетки, залитой мертвенным светом одинокой пыльной лампочки, стоял мой муж. Мой Илья. Человек, который сегодня утром целовал меня в макушку и ворчал, что я слишком много суечусь.

Он стоял, прислонившись спиной к бетонной стене, неестественно неподвижный, в облаке дыма. А перед ним, почти вплотную в соблазнительной позе застыла Ясмина.

В этом свете её медные волосы казались нимбом падшего ангела. Она буквально вилась вокруг моего мужа, как ядовитый плющ, а её пальцы с идеальным маникюром бесстыдно гуляли по лацканам его куртки, то сжимая ткань, то поглаживая её, пока она говорила...

О боже, как она говорила!

Её голос, и без того низкий, казалось, обрел какую-то утробную, тягучую силу в порыве эмоционального накала.

- ...ты хоть представляешь, как я задыхалась там без тебя? - шептала она, и я услышала этот шепот так четко, будто она стояла прямо у моего уха. - Все эти годы, Илюш... Все эти пустые города, другие лица... Никто не смог. Никто даже близко не подошел к тому, что было у нас...

Я зажмурилась на мгновение, чувствуя, как внутри всё выгорает от боли.

Все эти годы... никто не смог...

В моей голове, истерзанной подозрениями, эти слова сложились в единственно возможный пазл. Они не просто знакомы. У них история. Длинная, грязная, тянущаяся из какого-то прошлого, о котором я, как доверчивая жена, даже не догадывалась. Пока я рожала, строила уют и верила в его командировки, там, за кулисами нашего брака, кипела вот эта порочная химия.

- Зачем ты здесь, Яся? - голос Ильи прозвучал глухо. Он не оттолкнул её и продолжал стоять, прислонившись к стене. Позволял висеть на себе, словно это нормально.

- Ты знаешь зачем, - она подалась еще ближе, так что её грудь коснулась его груди. - Я вернулась за своим. Слышишь? За тем, что принадлежит мне по праву! По праву наших ночей, которые ты, как бы ни старался, никогда не забудешь...

Илья не перебивал. Ядовитый окурок в его пальцах тлел, выпуская тонкую струйку дыма, но он ни разу не затянулся. Огонёк уже подбирался к его пальцам, а он словно не чувствовал жара, глядя на Ясмину.

- Илья... ну посмотри на меня внимательней. Разве эта твоя... Света... - она произнесла мое имя так, словно выплюнула горькую таблетку, - разве она может дать тебе хоть каплю того безумия, которое живет во мне? Она же пресная. Она же как домашняя тапочка. А тебе нужен огонь. Тебе всегда был нужен только мой огонь...

Каждое её слово было как плевок в лицо.

Пресная. Тапочка. Удобная.

Я стояла этажом выше, и мне хотелось закричать, броситься вниз, вцепиться ей в эти идеальные волосы. Но я не могла пошевелиться. Я была парализована его молчанием.

Потому что Илья не спорил. Он не сказал: «Моя жена - лучшая женщина в мире». Не сказал: «Уходи, ты для меня никто». Он просто стоял и дымил, позволяя ей лить этот яд ему в уши. И это молчание было самым страшным предательством, которое можно себе вообразить. Оно было красноречивее любых признаний.

- Годы ничего не изменили, Илюш, - Ясмина перешла на вкрадчивый, почти кошачий тон. Её рука поднялась выше, коснулась его щеки, обвела контур губ, и я увидела, как желваки на его лице дернулись, а плечи стали каменными. - Ты можешь врать себе, можешь играть в примерного семьянина, но твоё тело... оно же помнит меня. Оно откликается, я же вижу. Ты же весь натянут как струна. Ну же... вспомни былые деньки! Вспомни ту ночь в Питере, когда мы думали, что мир взорвется...

Я почувствовала, как по щеке потекла слеза - горячая и обжигающая.

Питер. Он ездил туда три года назад на конференцию. Сказал, что будет только работа и скучные фуршеты. Я тогда еще провожала его, собирала чемодан, положила его любимые рубашки...

Дура. Какая же я клиническая, беспросветная дура!

Внизу воцарилась тишина. Плотная, тяжелая, пропитанная запахом табака и дешевой драмы. Я видела, как Илья медленно отодвинул от себя Ясмину, и в этот момент она сделала то, чего я боялась больше всего.

Почти по-мужски резко она схватила его за затылок, притягивая к себе, и буквально впилась в его губы. А потом принялась целовать моего мужа собственнически жадно, выгибаясь всем телом и стараясь слиться с ним в одно целое.

Я замерла, почти перестав дышать.

Вся моя жизнь в этот момент сжалась в одну точку. Я ждала. До последнего, до самой последней микросекунды верила, что сейчас он её оттолкнет. Что он скажет: «Пошла вон!». Что он вытрет губы с отвращением.

Раз. Два. Три...

Илья не пошевелился. Он не обнял её в ответ, но и не отстранился. Его руки так и остались висеть вдоль тела, пока он просто позволял ей это делать. Принимал этот поцелуй, как принимают неизбежное... или то, по чему втайне тосковали все эти годы.

Огромный кусок моей души - тот, что отвечал за любовь, доверие и тепло, просто отвалился и полетел в бездну. И пока он летел, он превращался прямо на лету в холодный, серый пепел.

Боль ушла. На её место пришла странная, пугающая пустота. Как будто мне сделали анестезию прямо в сердце. Я смотрела на них - на своего мужа и его любовницу, - и больше не чувствовала желания плакать. Зато было желание убивать.

Всё стало предельно ясно. Кристально. Без вариантов. Больше не было смысла спрашивать, выяснять, оправдывать. Сцена на перекрестке, вранье про офис, эта лестница... всё сложилось в один жирный черный крест на нашем будущем.

Медленно, очень тихо, чтобы не нарушить их идиллию, я отстранилась от перил и развернулась. Мои движения стали точными и уверенными. Я больше не была той растерянной Светкой, которая дрожала в прихожей.

Я шла по балкону назад, к двери, и с каждым шагом во мне крепла одна единственная мысль. Она пульсировала в висках, как ритм барабана.

Глава 10. Начало домашней войны

Семь утра первого января - время, когда весь мир обычно дрыхнет в глубоком похмельном сне, придавленный тяжестью оливье и своих надежд. Но для меня это утро стало точкой обнуления.

Я сидела на кухне в полной темноте, не включая свет. В голове было удивительно пусто и прозрачно, как после долгой болезни, когда лихорадка наконец отступила, оставив после себя только слабость и пугающую ясность мыслей.

Из гостиной доносился храп мужа. Уверенный такой, размеренный, хозяйский. Так храпит мужчина, у которого в жизни всё зашибись, совесть чиста, а впереди - длинные праздники с покорной женой и горячим сексом. Этот звук ввинчивался мне в виски и раздражал сильнее любого сверла. Илье и в голову не приходило, что его уютный тыл заминирован и фитиль уже горит.

Я встала. Движения были точными, почти механическими, без лишней суеты, и я чувствовала себя скорее логистом в зоне боевых действий. А первая задача любого вменяемого логиста - эвакуация мирного населения.

Дверь в детскую открылась с едва слышным скрипом. В комнате пахло спящим ребенком - этим ни с чем не сравнимым ароматом тепла, молока и безмятежности. Машка спала, раскинув руки, обнимая своего облезлого плюшевого зайца, и на секунду меня качнуло. Захотелось рухнуть рядом, зарыться носом в её пушистую макушку и сделать вид, что мне всё приснилось. Что нет никакой Ясмины, нет того страстного поцелуя на лестнице и предательского молчания моего мужа...

Но я сцепила зубы так, что челюсть свело.

Нельзя. Жалость к себе - это роскошь, которую я больше не могу себе позволить.

Я достала из шкафа розовый чемоданчик, который мы покупали вместе с Ильёй перед поездкой на море. Он тогда еще крутил Машку на руках и смеялся: «Растёт наша путешественница!». Теперь этот чемодан стал моим инструментом спасения. Я тряхнула головой, отгоняя воспоминание, и начала методично складывать вещи.

Одна кофточка, вторая... Тёплые штаны... Сменное белье...

Каждая тряпка, которую я аккуратно сворачивала и укладывала в чемодан, казалась мне деталью брони. Это была не просто одежда, а самый настоящий щит, который я возводила между своей дочерью и тем адом, который собиралась устроить её отцу в ближайшие тридцать дней. Машка не должна видеть, как рушится её мир. Она не должна слышать наших криков, видеть мою ледяную ненависть и папино тупое недоумение. Пусть лучше она на время уедет. Спокойная и уверенная в том, что у мамы с папой просто куча дел.

Я услышала шорох за спиной.

Моя сестра Дашка стояла в дверях, кутаясь в теплый халат, и протирала заспанные глаза. Она посмотрела на чемодан, потом на моё лицо, и сон с неё как ветром сдуло.

- Свет... ты чего? - шепотом спросила она, подходя ближе. - Семь утра. Ты куда-то собралась? Илья знает?

Я даже не повернулась. Просто застегнула молнию на внутреннем кармане чемодана.

- Илья спит. И пусть спит. Даш, мне нужно, чтобы ты забрала Машу к маме. Прямо сейчас. Одевайся.

Сестра схватила меня за плечо, заставляя развернуться. Её глаза округлились.

- Светка, да что случилось-то? Ты вчера вернулась от Наташи такая странная... на себя не похожа! У тебя глаза как у терминатора. Поругались сильно? Из-за того мужика, Лаврентия?

Я посмотрела на неё в упор. Так холодно и пусто, что Дашка невольно отступила на шаг и отпустила мою руку.

- Даш, не спрашивай. Пожалуйста. Просто поверь: так надо. У Маши сопли, в садик она всё равно не пойдет. Мама за городом извелась одна, три раза вчера звонила, внучку просила. Вот и отвезешь. На месяц.

- На месяц?! - ахнула сестра. - Свет, ты с ума сошла? Какая мама, какой месяц? У тебя муж в соседней комнате храпит на всю ивановскую! Он проснется, позвонит мне... и что я ему скажу? Что украла ребенка?

Я подошла к ней вплотную и заговорила быстро, чеканя каждое слово:

- Скажешь, что мама плакала в трубку. Что ей плохо, давление, и она умоляла привезти Машку на праздники. Илья поверит, он знает, как мама умеет манипулировать. А я подтвержу. Мне нужно время, Даш. Один месяц в этой квартире без свидетелей. Я затею тут... генеральную уборку. Вычищу всё до самого фундамента. Понимаешь?

Даша смотрела на меня с ужасом. Она всегда была более мягкой, верила в «поговорить и помириться». Но сейчас она видела перед собой не сестру, а бетонную плиту.

- Он тебе изменил, да? - совсем тихо спросила она.

Я почувствовала, как внутри всё на мгновение заледенело, а потом превратилось в острый осколок стекла.

- Я не хочу сейчас об этом говорить, Даш. Всё, закрыли тему. Буди Машку, только аккуратно.

Даша еще пару секунд колебалась, но, видимо, мой вид не оставлял пространства для маневра. Она вздохнула и подошла к кроватке.

- Машуль... зайка, просыпайся, - Даша начала нежно тормошить дочку. - Мы к бабушке едем. Помнишь, как ты хотела на санках покататься?

Машка заворочалась, смешно сморщила носик и открыла глаза. Пару секунд она соображала, где находится, а потом её лицо озарила сонная, доверчивая улыбка.

- К бабуле? Прямо сейчас? - пропищала она, потягиваясь. - А папа? Папа поедет?

Я присела на край кровати, натягивая на лицо привычную маску любящей матери. Это было больно, физически больно - улыбаться, когда внутри всё выжжено.

- Папе нужно работать, котенок. У него очень важные дела в городе, а мне нужно... прибраться в доме. Так что ты поедешь с тётей Дашей. Представляешь, целый месяц каникул! Бабушка вкусных блинчиков к твоему приезду напечет...

Машка вскочила, воодушевленная перспективой блинов и санок.

- А папа не обидится, что я уезжаю без него? Он вчера говорил, что мы будем строить крепость из подушек.

Я сглотнула комок, который внезапно подкатил к горлу.

- Не обидится, маленькая. Мы с ним обо всём договорились. Иди скорее умывайся, а то все мандарины у бабушки без тебя съедят.

Пока Даша одевала Машу, я стояла у окна, глядя на пустой двор, засыпанный свежим снегом. В голове крутилась только одна мысль: «Пусть уедут быстрее, пока он не проснулся. Пока этот уютный домашний кокон не лопнул, забрызгав всё грязью».

Глава 11. Проснулся

Я прошла в кабинет. Включила компьютер, и тихий гул системного блока показался мне в этой гробовой тишине ревом самолетного двигателя. На мониторе был открыт файл, который я вымучивала полночи, пока Илья спал своим бесстыдным сном праведника.

Исковое заявление о расторжении брака...

Сухие строчки, стандартный шрифт, отсутствие эмоций. В графе «причины» я написала: «Не сошлись характерами». Слишком мелко и постно для того ада, что полыхал у меня в груди, но суду не нужны мои слезы. Суду нужны факты.

Я нажала «печать», и принтер отозвался деловитым шуршанием. Первый лист пополз наружу, медленно и неумолимо. Черные буквы ложились на белоснежную бумагу, отсекая от меня годы семейной жизни, которые я считала счастливыми. Щелк... второй лист. Щелк... третий. Бумага была еще теплой, пахла краской и офисом. Я хладнокровно проставила подписи и пошла на кухню.

На плите стояла кастрюля с солянкой.

Когда я открыла крышку, по кухне поплыл аромат копченостей, лимона и маслин. Запах, который мой муж обожал больше всего на свете. Я ведь вчера специально бегала за самым лучшим балыком, выбирала каперсы, варила наваристый бульон, чтобы сегодня утром, когда у моего ненаглядного будет раскалываться голова, подать ему это спасение в красивой тарелке. С густой сметаной и зеленью. Чтобы он прихлебывал, жмурился от удовольствия и говорил: «Светик, ты у меня золото».

Золото. Ну да. Удобный такой металл, мягкий, пластичный. Хочешь - в колечко согни, а хочешь - в ломбард сдай.

К горлу подкатила тошнота. Эта солянка в моих глазах вдруг превратилась в символ моего бесконечного, тупого терпения. В символ того, как я годами обслуживала чужой комфорт, пока муж позволял любовнице вешаться себе на шею.

Я схватила кастрюлю. Она была тяжелой, еще храня остатки тепла. Дошла до туалета, рывком подняла крышку унитаза и... просто перевернула кастрюлю.

Бульк.

Густое варево с шумом ухнуло вниз. Ошметки лимона, кружочки оливок, дорогое мясо - всё это смешалось в одну грязную кучу. Я нажала на кнопку слива, и звук воды показался мне оглушительным, как финальные аккорды похоронного марша по нашему браку.

Прощай, семейный уют. Прощай, заботливая женушка. Смывайся.

Вернувшись на кухню, я принялась за остальное. Руки работали быстро, почти яростно. Оливье - в ведро. Нарезку - туда же. Бутылку с дорогим марочным напитком Ильи я без колебаний вылила в раковину. Темная струя весело зажурчала, унося в канализацию остатки нашего фальшивого праздника.

Потом я начала мыть посуду. Терла тарелки губкой с таким остервенением, будто пыталась стереть саму память о том, что мы из них ели. Вода была почти кипятком, она обжигала пальцы, но я этого не замечала. Мне нужно было уничтожить каждый запах, каждую крошку, каждое напоминание о том, что здесь еще вчера жила семья. Только скрип чистого фарфора в мертвой тишине. Только холодный блеск пустой столешницы.

Когда я закончила, кухня стала стерильной. Никаких крошек или полотенец на спинках стульев. Пустота.

Я пошла в спальню и переоделась. Сняла домашний халат, в котором всегда чувствовала себя уютно, и надела строгую черную водолазку и джинсы. Волосы убрала в жесткий узел. Никакого макияжа, только бледное лицо и глаза, которые, кажется, за ночь стали стальными. Села на кухне, положила перед собой папку с распечатанным заявлением и стала ждать, безразлично листая новости в своем телефоне.

Прошел примерно час, прежде чем тишина в квартире начала отступать под звуками пробуждения моего мужа. В глубине коридора послышалась расслабленно-сонная возня. Я сидела неподвижно, как изваяние, и ловила каждый звук, ставший для меня теперь чужим и враждебным. Вот скрипнула кровать - он сел. Вот его тяжелые, уверенные шаги прогрохотали по паркету в сторону ванной. Потом последовал характерно небрежный хлопок двери.

Судя по ритму его движений, Илья чувствовал себя вполне сносно. Обычный посленовогодний режим здорового крепкого мужчины, который уверен, что мир вращается вокруг него, а вчерашний инцидент - лишь досадная мелкая рябь на зеркальной глади его безупречного существования. В его голове наверняка уже прокручивался привычный сценарий: он сейчас войдет и притянет меня к себе, пахнущий сном и мятной пастой, и я, конечно, растаю. А потом налью ему тарелку горячей соляночки, и мы проведем этот день в уютном коконе, лениво доедая вчерашние салаты под бубнеж телевизора...

Ага, щас.

Дверь на кухню рывком открылась, и Илья буквально ввалился в дверной проем. На нем были одни только боксеры, выгодно подчеркивающие его мощную фигуру. Весь взлохмаченный, с лицом, еще припухшим от долгого сна, он стоял, жмурясь и потирая заспанную физиономию ладонью, и на его губах блуждала ленивая, непрошибаемо-самодовольная улыбка хозяина жизни.

Это была улыбка человека, который точно знает: дома его ждут, понимают и всегда обслуживают. Еще вчера этот вид его растрепанных волос, эта мужская расслабленность и полуулыбка вызывали у меня прилив какой-то щемящей, почти материнской нежности. Мне хотелось подойти, пригладить его вихры и уткнуться носом в плечо.

Но сегодня... сегодня при взгляде на него во мне взметнулось нечто темное и острое.

Дикое, неконтролируемое желание взять что-нибудь тяжелое и с размаху стереть это самодовольство с его лица.

- У-у-у, Светик... - прохрипел он, сладко потягиваясь так, что хрустнули позвонки. - Ну и ночка. Голова как арбуз. Слушай, там в кастрюле спасение мое еще осталось? Наливай, а то я сейчас в обморок упаду от жажды.

Он прошел к холодильнику, даже не глядя на меня. Он был настолько уверен в своей непогрешимости и в моей удобности, что его даже не насторожила тишина.

- Слушай, а че так тихо? - он дернул ручку холодильника, глянул внутрь на пустые полки и замер. - Э... Свет? Я не понял, а где еда? Где всё?

Муж медленно обернулся. Его сонный взгляд наконец-то наткнулся на меня, сидящую за пустым столом с документами, и он нахмурился.

Глава 12. “Я не изменял!” - Гимн эгоиста

Илья застыл у распахнутого холодильника, и я почти физически видела, как в его затуманенном после вчерашнего мозгу со скрипом проворачиваются шестеренки.

Сейчас он выглядел нелепо - мощный, широкоплечий мужик в одних боксерах, замерший перед пустой полкой, где еще вчера красовалась кастрюля с его любимой едой. На лице - смесь детской обиды и взрослого недоумения.

- Эй, ну ты чего такая серьезная? - повторил он, наконец закрыв дверцу. - Свет, ну правда, голова раскалывается. Кончай этот флешмоб. Где Машка? Она что, к Дашке в комнату ушла?.. Маш! Машуль, иди к папе!

Он прислушался. Тишина в ответ была такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать руками. Илья нахмурился, перевел взгляд на меня, и в его глазах наконец-то начало проклевываться беспокойство.

- Маши здесь нет, - сказала я, и мой голос прозвучал так ровно и сухо, что я сама удивилась. - И Даши нет. Я отправила их к маме на месяц. Еще рано утром.

Илья моргнул раз, другой. Он подошел к столу, отодвинул стул и сел напротив меня, тяжело уронив руки на колени. От него пахло сном и едва уловимым ароматом вчерашних возлияний, но взгляд стал колючим.

- К какой маме, Свет? На какой месяц? Ты что, рехнулась? Первое января на дворе! Мы же договаривались - завтра на лыжи, потом в кино.... Ты чего творишь?

- Я осталась одна, чтобы вышвырнуть тебя из своей жизни, не травмируя ребенка, - я медленно пододвинула к нему прозрачную папку. - Посмотри. Это копия. Оригинал я отвезу в суд, как только закончатся праздники. Хотя, может, и раньше получится через электронку.

Илья нехотя взял папку и глянул на верхний лист. Его брови взлетели вверх, а лицо из похмельно-бледного стало багровым.

- «Исковое заявление о расторжении брака»? - прочитал он вслух, и в его голосе прорезался злой, нервный смешок. - Это что, такая новогодняя шутка? Свет, если ты обиделась, что я вчера мало времени уделял тебе или плохо подыгрывал для Наташки... ну, сорри. Но бумаги-то зачем печатать? Ты в своем уме? Что вообще случилось?

- Случилось то, что я наконец-то прозрела, Илья, - я посмотрела на него в упор, чувствуя, как внутри всё каменеет. - И вчерашняя лестница в подъезде у Наташи стала последней каплей.

Илья замер. Его рука, потянувшаяся было к папке, чтобы отбросить её, застыла в воздухе. Он на мгновение даже перестал дышать, и по тому, как сузились его зрачки, я поняла - он всё вспомнил. Но моментально включил режим непонимающего дурачка.

- Какая лестница? - он выпрямился, стараясь казаться выше, мощней и убедительней. - Ты о чем вообще? Мы вчера праздновали, было шумно, Лаврентий этот со своей химичкой... Я просто вышел подымить. Свет, ты из-за чего развод-то рисуешь? Какая муха тебя укусила?

- Муха по имени Ясмина, - я произнесла это имя медленно, пробуя его на вкус, как яд. - Неужели ты думал, что я ничего не заметила?

- А... так ты видела, - он шумно выдохнул и бросил папку на стол, как нечто теперь уже бесполезное. Его голос стал жестким, и он перешел в атаку. - Ну и что ты видела, Свет? Как она на меня набросилась? Ты видела, что она неадекватная? Она выскочила следом, начала нести какой-то бред про старые добрые времена... Я стоял как вкопанный, потому что просто охренел от такой подачи! Ты это видела?

- Я видела, как она впилась в твои губы, Илья. И я видела, как ты её НЕ оттолкнул. Ты стоял и позволял ей это делать. Ты принимал этот поцелуй так, будто это твоя законная премия за хорошее поведение.

- Я тебе не изменял! - заорал он. - Ты хоть понимаешь разницу между «изменил» и «не успел среагировать на маневр сумасшедшей бабы»? Ты из-за этой минутной фигни, к которой я даже не причастен, решила всё разрушить? Света, приди в себя! Ты моя жена, и я тебе не изменял!

В его голосе звенела такая бешеная, искренняя уверенность, что на долю секунды меня накрыло позорным предательским облегчением. Внутри что-то глупо дернулось и робко шепнуло: «Не было. Он не спал с ней. Может, всё еще можно исправить..»

Это облегчение ударило в голову, как глоток ледяной воды, обещая спасение. Но я тут же задавила его в зародыше, сжала в кулак и отшвырнула прочь.

Нет. Больше я на эти самоуспокоительные сказки не куплюсь.

Пусть физически мой муж не перешел черту, но он открыл дверь. Он позволил ей стоять в его личном пространстве, прикасаться к себе, а её губам коснуться своих. И самое страшное - он позволил ей думать, что у неё есть на это право. Для меня измена началась не в тот момент, когда она его коснулась, а в тот, когда он решил, что это можно скрыть, перетерпеть и оставить за кадром нашей жизни. Это была измена нашей исключительности, нашему «мы», которое я так бережно строила все эти годы.

- Я была твоей женой, Илья, - презрительно бросила ему в лицо. - Пока ты не решил, что можно стоять на лестнице и позволять другой женщине всасываться в твои губы за моей спиной.

Илья резко вскочил, и стул с грохотом отлетел к стене.

Он начал метаться по кухне - три шага туда, три обратно, как запертый в клетке зверь. Я видела, как его буквально разрывало возмущением, и понятно было, из-за чего. Его удобная, всегда понимающая Света вдруг посмела заговорить о разрыве.

- Да ты видела вообще, что там было?! - он остановился и ткнул пальцем в сторону двери, будто Ясмина всё еще стояла там. - Ты видела?! Она сама вцепилась! Она сумасшедшая, Свет! Выскочила следом за мной, начала нести какую-то пургу... Я опешил! Стоял как столб, потому что просто не ожидал такой наглости! Я её не обнимал! Я её не трогал! Ты хоть один мой жест видела в её сторону? Нет! Значит, факта измены нет! Поняла ты, логик хренов?!

- Значит, ты просто опешил? - я медленно поднялась со стула, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость. - Вчера на лестнице ты потерял дар речи и онемел от неожиданности. Молчал, когда она поливала меня грязью, а потом весь такой шокированный и парализованный позволял ей на себе висеть. Допустим. А днём раньше, Илья? На перекрестке у светофора? Ты тоже там «опешил»?

Глава 13. Иск подан

Из гостиной донесся глухой удар. Кажется, мой муж со злости пнул пуфик или кресло, а затем снова послышались его тяжелые, нервные шаги. Он мерил комнату шагами, как разъяренный хищник в тесной клетке, уверенный, что я сейчас посижу, поплачу над своей женской дуростью и приду мириться.

Ведь так было всегда, невзирая ни на какие ссоры. И в итоге я всегда сглаживала углы, искала компромиссы и берегла наш семейный мир.

Ничего, пусть начинает привыкать к переменам.

Ноутбук так и остался лежать на кухонном столе. Синий свет от экрана упал на мое лицо, и в отражении темного окна я мельком увидела свои глаза. В них действительно не было ничего живого - лишь два куска битого стекла.

Я открыла браузер и вбила в поисковую строку государственный портал для электронной подачи документов. Система работала медленно, словно давая мне последний шанс передумать, но сомнений не было. Я чувствовала себя хирургом, который хладнокровно заносит скальпель над гангренозной конечностью. Это больно, это уродливо, но если не отрезать сейчас - яд отравит весь организм.

Раздел «Подача исковых заявлений».

Истец: я.

Ответчик: мой пока еще муж.

Суть иска: расторжение брака, взыскание алиментов на содержание несовершеннолетнего ребенка и определение места жительства ребенка с матерью.

Я методично заполняла серые, казенные поля. Прикрепила сканы. Проверила квитанцию об оплате госпошлины, которую провела с карты еще полчаса назад. Всё было готово.

Мой палец лег на тачпад. Курсор навис над зеленой кнопкой «Отправить». Я не стала прокручивать в голове наши счастливые моменты, не стала вспоминать клятвы и обещания. Я просто вспомнила, как его губы молчаливо принимали поцелуй Ясмины на той грязной лестнице.

Клик.

Страница моргнула, загружаясь, и на экране появилась сухая системная плашка: «Ваше обращение успешно отправлено и зарегистрировано в ведомстве».

Вот и всё. Цифровая гильотина сработала беззвучно. Лезвие опустилось, разрубив нашу пятилетнюю идеальную семью на до и после. Точка невозврата была пройдена, и, к моему собственному удивлению, мне стало дышать гораздо легче. Словно с груди сняли бетонную плиту.

Я больше не собиралась идти в гостиную, заламывать руки и продолжать дешевые театральные сцены с криками «Я подала на развод!». Вместо этого сделала скриншот экрана и открыла мессенджер, в котором чат с мужем всё еще был записан у меня как «Илюша ❤️». Прикрепила фотографию и нажала «Отправить». Никаких подписей, эмодзи и объяснений. Просто как голый факт с уведомлением.

Тихий свист улетевшего сообщения показался мне самым громким звуком за сегодняшний день. Я отложила телефон на стол, скрестила руки на груди и стала смотреть на дверной проем.

Ждать пришлось недолго.

Примерно через десять секунд в гостиной резко оборвался звук шагов. Наступила мертвая, звенящая пауза - видимо, муж посмотрел на экран загоревшегося телефона. А еще через три секунды тишину разорвал грохот. Он буквально снес дверь на кухню, влетев в помещение так, словно его выбросило взрывной волной.

Илья выглядел страшно. Его глаза, налитые кровью и яростью, казались совершенно безумными. Волосы взлохмачены, грудь тяжело вздымалась, а в огромном кулаке он так сжимал свой смартфон, что я услышала тихий хруст защитного стекла. Он был похож на разъяренного быка, чью территорию только что обнесли колючей проволокой.

- Ты всё-таки нажала эту чертову кнопку?! - проорал он, с размаху швырнув телефон на стол. Аппарат с грохотом проехался по столешнице и едва не улетел на пол. - Я думал, ты просто бумажками передо мной машешь, чтобы нервы мне вымотать! А ты реально эту дрянь официально отправила?! Ты что творишь, мать твою?!

Я даже не вздрогнула. Ни один мускул не дрогнул на моем лице. Я сидела, откинувшись на спинку стула, и смотрела на него абсолютно ровным, стеклянным взглядом, словно передо мной распинался не мой муж, а случайный скандальный прохожий на улице. Этот мой ледяной покой, видимо, выбешивал его еще сильнее, потому что он подался вперед, нависая надо мной, и уперся кулаками в стол.

- Я тебя спрашиваю, ты совсем головой поехала от своих фантазий?! - его голос вибрировал от сдерживаемой агрессии. - Ты решила мне праздник испортить окончательно? Это шантаж такой, да? Ты думаешь, я сейчас на колени упаду и буду вымаливать прощение за то, чего не совершал?!

- Иск отправлен, Илья, - произнесла я тихо, но так четко, что каждое слово впечаталось в воздух, как гвоздь. - Сегодня первое января, суды закрыты. Но девятого числа, в первый же рабочий день, как только они откроются, система автоматически зарегистрирует заявление и передаст его судье. Никакого шантажа. Только факты.

Он отшатнулся от стола, тяжело дыша, и посмотрел на меня так, будто видел впервые в жизни. Его альфа-самоуверенность дала огромную трещину, потому что он вдруг осознал: я не играю. Я не пугаю его. Я это сделала.

- Ты... ты реально это отправила? - прохрипел он, и в его голосе прорезалась растерянность. - Света, мы же семья! Из-за какой-то бабы, которая просто мимо проходила, ты разрушаешь жизнь нашей дочери?!

- Жизнь нашей дочери я как раз спасаю от перспективы вырасти в доме, где ложь - это норма, - парировала я, не повышая тона, а затем медленно поднялась со стула, чтобы не смотреть на него снизу вверх. Выпрямила спину и встретила его бешеный взгляд своим - пустым и безжалостным. - С этой секунды мы спим в разных комнатах. Можешь забирать спальню, а я перееду в детскую, пока Маша у мамы. Или спи в гостиной на диване, мне плевать.

- Чего?! - он скривился, словно от зубной боли. - Ты мне в моем же доме условия ставить будешь?

- Да, буду, - отрезала я. - Потому что я больше не твоя жена. И уж тем более не твоя бесплатная прислуга. Можешь забыть о горячих завтраках, обедах и ужинах. Свои вещи стираешь и гладишь ты сам. Еду себе добываешь и готовишь сам. Продукты мы покупаем раздельно. Никаких совместных вечеров, никаких обсуждений твоего бизнеса. Подписка на удобную, всё понимающую Свету закончилась. Аннулирована в одностороннем порядке.

Глава 14. Бумерангом по роже

Я ничего не ответила, и муж начал мерить кухню шагами.

От холодильника до окна, от окна до раковины. Его босые пятки тяжело били по плитке, мышцы на руках бугрились от напряжения, а на шее явственно вздулась вена. Сейчас он напоминал взбешенного носорога, который не понимает, почему тряпка перед его носом вдруг стала бетонной стеной.

- Месяц она мне собралась условия ставить! Да хрен тебе, а не развод, ты поняла меня?! - повторил он, резко остановившись, и рубанул воздух рукой, словно ставя печать. - Никакого суда не будет! Я туда просто не приду! Я не дам тебе разрушить нашу семью из-за твоей бабской паранойи! Ты моя жена, Машка - моя дочь, и этот дом - наш! И я не позволю тебе всё это спустить в унитаз только потому, что тебе вдруг стало скучно жить и захотелось дешевой драмы!

Я смотрела на него, не моргая. Внутри меня всё было выморожено до такой степени, что его крики не вызывали ни страха, ни желания оправдываться. Я просто наблюдала за ним, как исследователь наблюдает за подопытным, который бьется в стеклянной колбе, не понимая, что кислород уже перекрыт.

- Это не паранойя, Илья, - ровным, лишенным всяких красок голосом ответила я. - Это последствия твоего выбора. Ты сделал его сам, когда позволил другой женщине целовать тебя.

- Да не было никакого выбора! - он снова сорвался на крик, ударив кулаком по столешнице так, что моя чашка с недопитым утренним кофе подпрыгнула. - Я фигею... Света, ну включи ты уже свои мозги, ты же умная женщина! Я. Тебе. Не. Изменял!

Он произнес это по слогам, чеканя каждое слово, искренне, до глубины души уверенный в своей правоте. Его логика была железобетонной, непрошибаемой, чисто мужской конструкцией, в которой не было места полутонам.

- Ты с жиру бесишься, понимаешь?! - продолжал он наступать, нависая надо мной, его глаза горели праведным гневом. - У тебя отличный муж! Я для вас горы готов свернуть! А ты докопалась до какой-то бредятины! Подумаешь, бывшая рядом потерлась в подъезде! Ну вспомнила она молодость, ну перепила, ну переклинило бабу, ну и что?! Я-то тут при чем?! Я её не провоцировал! Я её не звал!

Он тяжело дышал, раздувая ноздри. От него прямо-таки разило возмущением человека, которого несправедливо обвинили в смертном грехе, тогда как он всего лишь оступился на пешеходном переходе.

- Что я должен был сделать, Света? - его тон вдруг стал издевательски-снисходительным. - Ударить её? Спустить с лестницы? Заорать «Помогите, спасите, меня домогаются!»? Я просто стоял, потому что охренел от её наглости! Я взрослый мужик, она - женщина из моего прошлого. Мы просто поговорили! Да, она перешла границы, но я с ней не спал! Физической измены не было! Значит, я чист! А ты сейчас пытаешься выставить меня предателем года и разрушить жизнь нашей дочери из-за того, что я просто вовремя не оттолкнул сумасшедшую бабу! Это клиника! Тебе лечиться надо, а не иски в суд строчить!

Он отвернулся, тяжело опираясь обеими руками о подоконник и глядя в заснеженный двор, словно искал там поддержку своей безупречной теории.

Я задумчиво выслушала эту потрясающую, вывернутую наизнанку тираду, расчетливо щурилась.

Его слова больше не причиняли мне боли. Они просто лишний раз доказывали то, что я поняла еще ночью: до него не достучаться. Обычные слова, слезы, объяснения о том, что такое доверие, личные границы семьи, духовная близость - всё это для Ильи было пустым звуком. Белым шумом. Для его раздутого мужскогоэго измена измерялась исключительно фактом физического проникновения. Всё остальное - «просто постояли... просто вспомнили юность.. просто она сама полезла... - это, по его мнению, невинные мужские шалости, которые мудрая жена должна проглотить, улыбнуться и пойти греть ему суп.

Илья искренне, до глубины своей самцовой души считал себя непогрешимым. Он не унижал меня как женщину, не называл страшными словами и даже в своем гневе не хотел меня отпускать. Но он абсолютно обесценивал мою боль. Для него мои растоптанные чувства были лишь бабской истерикой от скуки.

Я смотрела на его широкую спину и понимала: говорить с ним на языке эмоций бесполезно.

Илья понимает только язык действий. Язык силы и уязвленного эго. Ему нужна наглядная, жестокая демонстрация его же собственной дебильной логики про «ничего такого, просто старые знакомые». Ему нужно засунуть эту логику прямо в глотку, чтобы он подавился.

И я точно знала, как это сделать.

- Ты не слышишь меня, Илья, - произнесла я спокойно, перекрывая его тяжелое дыхание. - И не хочешь слышать.

- Потому что ты несешь чушь! - он снова развернулся ко мне, его глаза метали молнии. - Ты придумала себе трагедию и теперь упиваешься ею! Я тебе еще раз повторяю: я тебе верен! А всё это твое общение сквозь зубы и подача на развод - это...

Он не договорил. Потому что прямо посреди его крика, глядя ему прямо в глаза, я медленно и демонстративно взяла со стола свой телефон и разблокировала экран.

Пальцы казались какими-то деревянными. Когда я молча зашла в телефонную книгу и начала пролистывать контакты, Илья осекся. Его пламенная речь захлебнулась, столкнувшись с моим полным, ледяным игнорированием, и он нахмурился, наблюдая за моими действиями.

- Ты что делаешь? - подозрительно спросил он, делая шаг к столу. - Маме звонишь, чтобы пожаловаться? Давай, давай, расскажи ей, какая я скотина!..

Я ничего не ответила. Нашла нужный контакт на букву «Д» и ткнула в него.

Денис. Мой бывший.

Мы встречались с ним еще до Ильи, долго, интеллигентно и стабильно. Денис был архитектором, спокойным, начитанным и надежным, как швейцарские часы, но, наверное, слишком правильным. А потом в мою жизнь ураганом ворвался Илья, горячий, напористый и сметающий всё на своем пути. Он просто-напросто отбил меня у Дениса и торжествующе забрал себе, словно личный трофей. И все эти годы брака Илья люто, до скрежета зубов ревновал меня к нему.

Денис никогда не давал повода и вел себя как джентльмен, но для Ильи он всегда оставался красной тряпкой, соперником, интеллигентным хлюпиком, который когда-то прикасался к его женщине. Стоило мне просто упомянуть имя Дениса в разговоре, как муж мрачнел и сжимал кулаки.