Развод. Глубина предательства

Пролог

Дождь стучал в окно нашего дома на Рублёвке уже третьи сутки. Я смотрела на капли, ползущие по стеклу, и думала, что наша семья похожа на этот дождь — монотонная, затянувшаяся, давно переставшая радовать.

— Снеж, ты точно не хочешь с нами? — Лукас застегивал дорогой плащ у зеркала в прихожей.

— У меня мигрень, — ответила я, не отрываясь от окна. — Скажи Алисе, что в следующий раз обязательно.

Наш брак длился двенадцать лет. Двенадцать лет, которые сейчас казались мне одним длинным коридором с закрытыми дверями. Лукас был успешным кардиохирургом, я — владелицей небольшой, но престижной галереи современного искусства. У нас была дочь Алиса, ей одиннадцать. И квартира, и дом, и машины, и счета. Все, кроме счастья.

Дверь закрылась. Я подошла к барной стойке на кухне, налила себе виски — вопреки правилам, вопреки обещаниям себе не пить одну. Глотнула. Горячая волна разлилась по телу.

Телефон вибрировал на мраморной столешнице. Сообщение от Лукаса: «Задержимся, Алиса хочет в кино после ужина. Не жди.»

Я ответила: «Хорошо. Целую.»

Ложь была встроена в наш быт как скрытая проводка. Я знала, что он мне изменяет. Не было конкретных доказательств — никаких следов помады, странных запахов, подозрительных сообщений. Но есть вещи, которые женщина чувствует кожей. Лукас стал другим. Отстранённым. Исчезающим.

Я допила виски и решила принять ванну. Может быть, теплая вода снимет это постоянное напряжение в висках.

Глава 1

Дождь начался ровно в тот момент, когда я закрывала за собой дверь галереи. Холодные капли ударили по лицу, и я на секунду замерла, глядя на серое небо. Оно было такого же цвета, как глаза Лукаса. Серая непроницаемость, в которой тонули все наши последние разговоры.

Я поправила сумку на плече и пошла к машине. Каблуки отчётливо стучали по мокрому плитняку. В этот звук я пыталась вложить твёрдость, которой так не хватало внутри. Сегодня вечером всё должно было измениться. Мы договорились на ужин. Только мы двое. Впервые за три месяца.

Ресторан выбирал он. Претенциозно, дорого, с видом на ночной город. Идеальное место для важных разговоров или красивых жестов.

Я приехала первой. Официант с безупречными манерами проводил меня к столику у панорамного окна. Город внизу был размыт дождём, огни фонарей и окон растягивались в длинные жёлтые полосы, как следы от слёз.

Я заказала минеральную воду и ждала. Смотрела на свои руки, на обручальное кольцо — широкое, платиновое, с тремя бриллиантами. Оно вдруг показалось мне невероятно тяжёлым.

— Прости, что задержался. Последний пациент...
Его голос за спиной заставил меня вздрогнуть. Я обернулась. Лукас стоял уже без пальто, в том тёмно-синем костюме, который я выбирала ему два года назад. Он был красив. Беспощадно, по-взрослому красив. Седые виски, идеальная линия бритвы, запах того самого парфюма, который я когда-то полюбила.

— Всего пятнадцать минут, — улыбнулась я, и эта улыбка потребовала усилий, как подъём тяжести. — Ничего страшного.

Он сел напротив. Его глаза скользнули по моему лицу, по новому платью — тёмно-зелёному, шелковому, с открытыми плечами.

— Ты прекрасно выглядишь.
— Спасибо. Ты тоже.

Пауза повисла между нами, густая и неловкая. Официант стал нашим спасителем, принеся меню и произнеся список специальных предложений. Мы уткнулись в кожаные страницы, делая вид, что выбор между стейком и пастой имеет значение.

Заказ сделали. Вино — красное, насыщенное — разлили по бокалам. Лукас поднял свой.

— За нас.
Я чокнулась. Звон хрусталя прозвучал фальшиво.
— За нас.

Первые глотки вина растеклись теплом, но не смогли растопить лёд внутри. Мы говорили о пустом. О том, что Алисе нужен репетитор по математике. О том, что в моей галерее открывается новая выставка. О его сложной операции на прошлой неделе. Диалог прыгал, как по кочкам, каждый раз грозя сорваться в пропасть молчания.

— Лукас, — наконец произнесла я, откладывая нож. — Нам нужно поговорить.

Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — предчувствие, усталость, раздражение.
— Говори.

— Я чувствую, что мы теряем друг друга. Что мы... уже потеряли.
Он не стал отрицать. Просто отпил вина.
— Что ты предлагаешь?
— Я не знаю. Может, терапию? Или... просто попытаться снова быть вместе. По-настоящему. Не соседями по квартире.

Он опустил взгляд на свои руки. Удивительно красивые, длинные пальцы хирурга.
— Снежана, жизнь — сложная штука. У нас есть обязанности, карьеры, Алиса... Иногда чувства просто меняются.

«Меняются». Слово повисло в воздухе, острое и холодное.
— Что это значит? — мой голос стал тише.
— Это значит, что я не знаю, возможно ли вернуть то, что было. И нужно ли.

Внутри всё сжалось. Но я не заплакала. Слёзы пришли бы позже. Сейчас же включилась какая-то иная система — холодная, аналитическая.
— Ты встретил кого-то?

Он замер. И эта заминка, это микроскопическое колебание были ответом. Ответом громче любого «да».

— Не всё так просто, — пробормотал он.
— Попробуй объяснить.

И в этот самый момент, когда он открыл рот, чтобы произнести какую-то очередную уклончивую фразу, к нашему столику подлетело розовое облачко.

— Папа!

Маленькая девочка в платье с бантами, с каштановыми кудрями, запутавшимися от бега, вцепилась в рукав пиджака Лукаса. Она запыхалась, её глаза — серые, удивительно знакомые глаза — сияли радостью.

Мир замер. Звуки ресторана отступили, оставив только свист в ушах.

Лукас побледнел. Буквально на глазах, как будто у него выкачали всю кровь.

— Малышка, ты, наверное, ошиблась, — произнесла я, и мой голос прозвучал откуда-то издалека, спокойно, почти ласково.

Девочка повернула ко мне лицо. Она была очаровательна. И страшна. Потому что в её чертах, в овале лица, в форме подбородка читался он. Мой муж.
— Нет, я не ошиблась! Это мой папа! — заявила она с детской, не терпящей возражений уверенностью. — А ты, наверное, та самая скучная тётя, из-за которой он не ночует дома.

У меня перехватило дыхание. Лукас схватил девочку за руку, но не грубо, а с какой-то отчаянной бережностью.
— Афина! Молчать! Ты не можешь так говорить! Извинись сейчас же!

Но в его голосе не было настоящего гнева. Была паника. И та самая бережность, которая резанула меня острее любого ножа.

— Но, папа, ты же сам говорил маме, что скоро всё будет по-нашему! — надула губки девочка, и в её глазах блеснули слёзы обиды.

В этот миг из полумрака ресторана выплыла фигура в чёрном. Стройная, высокая женщина с пшеничной косой, уложенной вокруг головы. Она двигалась с лёгкостью манекенщицы, и на её лице играла не то смущённая, не то торжествующая улыбка.

— Афина, я же просила тебя не бежать! — её голос был низким, медовым. Она положила руку на плечо девочки, а взгляд подняла сначала на Лукаса, а потом на меня. — Ой. Лукас. Я не знала, что у тебя... планы. Здравствуйте, — кивнула она мне, и в этом кивке не было ни капли настоящего смущения.

Я молча смотрела на эту картину: мой муж, маленькая девочка, цепляющаяся за него, и прекрасная женщина, чья рука лежала на детском плече с неоспоримым правом собственности. Это была готовая семья. Картинка из чужого альбома.

— Мама, но это же папа! — упрямо сказала девочка по имени Афина.
— Я знаю, солнышко. Но папа сейчас занят. У него важный разговор, — женщина посмотрела на Лукаса, и в её взгляде было какое-то понимание, общность, от которой меня стошнило. — Пойдём. Папа позвонит тебе перед сном, как обещал.