Развод. Горький привкус лжи

Глава 1

Я крашу ногти в цвет пыльной розы и думаю о детских именах.

Это странное занятие – придумывать имена детям, которых ещё нет. Но я делаю так уже несколько месяцев, с тех пор как мы с Максимом решили, что готовы, хотя у нас пока не получается.

Варя. Или Соня. Для мальчика – Лёва, наверное. Максим говорит, что хочет Дениса, как его деда. Я говорю «посмотрим».

За окном апрель делает вид, что старается: солнце с утра было почти летним, но к пяти часам небо затянуло, и теперь по стеклу лениво ползёт дождь. Я сижу на подоконнике в большой футболке Максима, поджав ноги, и жду, пока подсохнет первый слой лака. На экране ноутбука – незаконченный проект: гостиная для молодой пары из Екатеринбурга, которые хотят «что-то скандинавское, но с душой». Я уже третий день пытаюсь объяснить им через референсы, что «скандинавское с душой» – это не бежевый диван с подушкой в виде лося, но мы пока не договорились.

Работа из дома – это отдельная философия. Люди думают, что это свобода. И да, это свобода – но особого рода, требующая железной самодисциплины, которую я вырабатывала года три. Первый год я работала в пижаме до обеда, путала дедлайны и ела над клавиатурой. Сейчас у меня есть расписание, есть рабочий угол в комнате, отделённый от «жилой» зоны стеллажом с книгами, и есть правило: после семи вечера ноутбук закрыт.

Сейчас семь двенадцать. Я нарушаю правило, но только смотрю – не работаю. Это другое.

– Ты снова на подоконнике, – говорит Максим из коридора.

Я слышу, как он снимает ботинки, как бросает ключи в керамическую миску у двери – я купила её на маркете ручных изделий два года назад, и Максим сначала смеялся («зачем тарелка у двери»), а теперь кидает туда ключи автоматически, не глядя.

– Лак сохнет, – объясняю я.

Он появляется в дверях кухни-гостиной – высокий, немного взлохмаченный, в куртке, которую ещё не снял. Смотрит на меня с той смесью усталости и нежности, которая появилась у него, кажется, в первый же год нашего брака и с тех пор никуда не делась. Я её люблю, эту смесь. Она настоящая.

– Как ты? – спрашивает он.

– Живу, – говорю я. – Голова чуть полегче. С утра была совсем дрянь.

– Я привёз апельсины. – Он поднимает пакет, который я только сейчас замечаю. – И имбирь. Сказали, помогает.

– Кто сказал?

– Антон. У него жена недавно так же маялась несколько недель.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Мы оба понимаем, что он имеет в виду, и оба молчим – суеверно, как будто если назвать это вслух, спугнём.

– Спасибо за апельсины, – говорю я наконец.

Он улыбается и идёт на кухню. Я слышу, как открывается холодильник, звякают полки, льётся вода.

Максима я встретила, когда мне был двадцать один год, на дне рождения общей знакомой, куда не собиралась идти и пошла только потому, что подруга Женя уговорила меня буквально за час: «Там будет вкусный торт и симпатичные люди, не сиди дома». Торт был правда хорошим. Симпатичных людей было двое – и одним из них оказался Максим Соколов, который строил тогда вместе с отцом первый небольшой объект и рассказывал об этом так, будто речь шла о чём-то грандиозном – о стройке мечты, о будущем. Я слушала и думала: вот человек, который знает, чего хочет.

Мы поженились почти через два года. Мне было двадцать три, ему тоже. Все говорили «рано», я не обращала внимание.

Пять лет – это не мало. Это уже не «молодожёны с горящими глазами», но и не «притёрлись и смирились». Это что-то третье, тёплое и надёжное, как плед, который уже немного вытянулся, но именно поэтому такой удобный. Мы знаем наизусть привычки друг друга. Я знаю, что Максим не может работать в тишине и всегда включает фоном что-то – подкаст, музыку, иногда просто разговоры на сайте. Что он никогда не доедает последний кусок, даже если хочет. Что когда он нервничает, то начинает переставлять вещи на столе – ровняет их, двигает, снова ровняет.

Он знает, что я плачу на рекламах с собаками. Что мне нужно полчаса тишины после того, как я заканчиваю сложный проект – просто сидеть, ни о чём не думать. Что я не могу засыпать, если в комнате открыта дверь шкафа.

Это и есть брак, я думаю. Не страсть, не сказка – а вот это знание, тихое и объёмное.

Максим выходит из кухни с двумя кружками.

– Чай с имбирём, – говорит он. – Я положил мёд, ты не против?

– Не против.

Он садится рядом, на край подоконника, хотя места там немного, и мы оказываемся плечом к плечу, смотрим на мокрый апрельский двор. Внизу кто-то выгуливает рыжую собаку. Собака прыгает в лужу, хозяин безнадёжно машет рукой.

– Корпоратив сегодня, – говорит Максим. – Не забыла?

– Помню, – соглашаюсь я.

– С арендой зала всё в порядке, – Максим смотрит на меня. – Ты как, поедешь?

Я прислушиваюсь к себе. Голова сегодня с утра гудела так, что я не вставала до десяти, что для меня почти катастрофа. Сейчас лучше, но «лучше» – это не «хорошо». Желудок ещё чуть мутит, и мысль о том, чтобы ехать куда-то, надевать что-то, улыбаться людям, которых я видаю дай бог три раза в год...

– Наверное, не поеду, – говорю я. – Не очень хочу рисковать. Если снова накроет, как утром – неловко будет.

Максим кивает, но я замечаю лёгкую тень на его лице. Не обиду – скорее что-то нерешительное.

– Ты езжай, – говорю я.

– Может мне с тобой остаться...

– Максим. – Я поворачиваюсь к нему. – Езжай. Выпей за закрытие объекта, поешь нормально – ты сегодня обедал вообще?

Он морщится. Я понимаю – не обедал.

– Вот видишь. Езжай, поешь, вернёшься – расскажешь.

Он смотрит на меня ещё секунду, потом наклоняется и целует меня в висок.

– Ты лучший человек, – говорит он.

– Я знаю, – говорю я скромно.

Он смеётся и идёт переодеваться.

Пока он ходит по комнате, я слышу его телефон – звонок. Потом голос, приглушённый, привычно спокойный:

– Да, мама. Да. Нет, всё нормально. Мама, я слышу. Я перезвоню позже, хорошо?