Развод и выжженная истинность

ПРОЛОГ

— Полюбуйтесь на своё брюхо, мадам, — в голосе императора горечь сливалась с презрением. — Оно уже ни в одно платье не помещается. И после этого вы уверяете, что верно ждали меня целый год?

«Господи, будь проклят тот день, когда я попала в этот мир в тело невесты императора. Тогда я мечтала о короне. А сейчас молю, чтобы этот дракон просто поверил мне…», — пронеслось у меня в голове.

Все затаили дыхание, предвкушая, что будет дальше, с той секунды, как в тронный зал величественно вошел Император Эсенгельд, неся весть о победе, и увидел меня с огромным животом.

«Девятый месяц!» — хихикали придворные. «А императора не было год!»

Мужчины в парадных мундирах замерли, как пауки в паутине из сплетен, почуявшие дрожь натянутой нити. Каждый ждал: упадёт ли она — или император простит. От этого зависела цена их следующего шага.

Среди хихикающих дам я заметила Бонетту — мою фрейлину, которая всегда смотрела на Гельда слишком долго, будто изучая каждую черту его лица.

— Я никогда тебе не изменяла! Это не ребенок. Я не беременна! Это… болезнь, — прошептала я, чувствуя, как колени и голос предательски дрожат.

Я видела, как гасла метка истинности на моем предплечье. Точно так же угасала его любовь.

— Я умираю… Я писала тебе об этом… Раз в два дня я писала тебе, — мой голос задрожал.

Я каждый день боролась за жизнь, веря, что доживу до этой встречи. Каждый день я просыпалась с дикой болью, моля судьбу дать мне еще чуть-чуть времени. Я так хотела увидеть мужа. И каждый раз я выпрашивала этот день, как нищая выпрашивает подаяние.

Доктора, которые осматривали меня, все как один твердили: «Мадам, вы беременны!». И только один с тревогой говорил: «Это проклятье… Это не беременность!». Только один. Придворный маг Йостен.

— Врешь, Корианна! Я не получал от тебя писем последние несколько месяцев!

Огромный кулак в черной железной перчатке с хищными когтями с пугающим грохотом обрушился на подлокотник трона.

Он шутит? Или… или он просто присмотрел мне замену? Может, письма перехватили?

Страшный голос дракона заставил любопытных придворных отойти от меня на несколько шагов, словно не желая попасть под горячую руку только что вернувшегося с войны Императора.

Высокий, широкоплечий, с телом, выкованным в боях, облаченным в черные хищные доспехи, он восседал на каменном троне, глядя на меня сверху вниз.

От него еще пахло смертью и сражением. В его длинных темных волосах заблудился северный ветер, на бледном красивом лице еще виднелся росчерк чужой крови. Он спешил сюда, спешил ко мне, опережая войско, которое только выдвинулось в столицу.

Я стояла на коленях на мраморе, чувствуя его холод даже сквозь ткань юбки. Огромный живот ныл, будто внутри шевелилось нечто живое. Проклятие. Оно маскировалось под жизнь — и убивало меня.

— Это смертельная болезнь… — собрала последние силы, понимая, что потом у меня не будет шанса оправдаться. — Я умираю.

Хоть я из другого мира, но знаю, откуда берутся дети! И что это вовсе не ребенок! Это может быть… о, боже, какое страшное слово… опухоль!

— Да неужели? Верно, от кого-то заразились? Девять месяцев назад?

Император пытался скрыть насмешкой боль.

Его слова вызвали взрыв хохота среди придворных. Он многократно усиленным эхом отразился от стен зала. Они были выложены не мрамором, а пластинами из чёрного базальта, отполированными до блеска и уложенными так, что создавали иллюзию драконьей чешуи — крупной, холодной, с острыми гранями. Когда Гельд входил, тени от магических светильников скользили по ним, и на мгновение казалось, будто стены дышат.

Я вспомнила его раскрытые объятия, когда он еще не видел моего живота. Помню, как опустились и сжались в кулаки могучие руки, когда он его увидел. Как в одну секунду изменился его голос. Как помрачнел его взгляд.

— Ты ведь понимаешь, что закон не оставляет мне выбора! — я слышала хруст сжимаемого металла его перчаток.

Глава 1

Я с трудом подавила тошноту. Все это казалось страшным сном, из которого невозможно проснуться.

Если бы вы знали, как тяжело мне просто дышать…

— Как странно… Весь двор знает, что маг Йостен последние девять месяцев проводил время с императрицей. Искать лекарство от тоски по императору — занятие, требующее… особой сосредоточенности. — с усмешечкой заметила одна дама, её веер указал на молодого чародея, стоявшего возле колонны. Тот вздрогнул, словно хотел остаться в стороне. — Они часто запирались в ее покоях!

Её слова повисли в воздухе, как дым от благовоний. Никто не произнёс «измена» — но каждый услышал это между строк.

Все тут же посмотрели на него. Молодой, красивый, с серебряными волосами и глазами цвета весеннего неба. Мой единственный друг. Я знала, что как только услышу его шаги, скрип двери и тихий голос: “Чем могу служить, ваше императорское величество?”, острые зубы боли на время разожмутся. И я смогу дышать, жить и думать о чем-то кроме этой боли.

Как только все повернулись к Йостену, его лицо побелело, как полотно. Он сделал шаг назад — но было поздно.

Гельд резко и хищно повернул голову в его сторону. В янтарных драконьих глазах с вертикальными зрачками мелькнуло не подозрение — уверенность.

Молодой. Красивый. Один на один с его женой. Часами. Кто мог поверить, что это — единственный, кто пытался меня спасти? Тот, кто часами рылся в королевской библиотеке, чтобы найти хоть что-нибудь про это проклятье.

— Взять его, — резко приказал дракон.

Его охрипший от приказов голос напомнил удар меча.

Стража выволокла Йостена, швырнула на колени рядом со мной. Волосы придворного чародея рассыпались. Он задыхался от ужаса, когда стража обступила нас.

— Нет! — вырвалось у меня. Слёзы катились по щекам. — Он пытался меня вылечить! Он искал способ! Он знает, что это — проклятье!

— Глядите-ка, она пытается его выгородить! — послышался смех среди толпы.

Гельд сошёл с трона. Придворные замерли — не в поклоне, а в полной неподвижности. Даже Бонетта перестала дышать. Только я шевелилась — дрожащими коленями, прерывистым дыханием. Каждое движение кричало: «Виновна».

Черные, впитавшие кровь множества сражений доспехи позвякивали при каждом его тяжелом шаге. Воздух накалился, стал горячим, словно под доспехами бушевало пламя.

Мой муж смотрел на меня. Секунда. Вторая… Третья.

За это время никто не посмел проронить ни слова, чувствуя, что это черная смерть застыла в величественной позе над двумя обреченными. “Черный король”, — так его прозвали на поле боя. И стоило кому-то крикнуть, что “черный король вступил в бой!”, как враги вздрагивали.

— Я ведь любил тебя, — прошептал мой муж, беря меня за подбородок.

Хищные железные когти скользнули по моей коже холодным металлом.

И в этот миг тело предательски вспомнило другое прикосновение — те же пальцы, но без перчатки, скользящие по моей шее в первую брачную ночь. Как они дрожали, когда находили пульс под ключицей… Как я тогда затаила дыхание, ожидая поцелуя, который обещал быть жестоким, но оказался нежным. Он словно играл со мной… Делал вид, что будет жесток, а на самом деле была нежность.

— Я так любил, что весь этот год мечтал только об одном: вернуться и обнять тебя…

Я почувствовала, как губы задрожали. Коготь уперся в мою щеку, оставляя вмятину.

— Знаешь, сколько достойных людей полегло в битвах? Я гнал солдат вперёд, чтобы скорее закончить войну. Чтобы ты не стала чужим трофеем… — голос стал тише.

Он сделал глубокий вдох, словно прохладный воздух тронного зала мог погасить бушующее внутри него пламя боли и ярости.

И в этот момент его рука сжала мою шею. У меня по щекам потекли слезы. Они казались льдинками на разгоряченном лице. Опять начался жар.

— Я же сказала, — прошептала я одними губами. — Это — не ребенок. Это — моя смерть…

Рука Гельда немного разжалась, разрешая мне судорожно вдохнуть этот пропитанный ложью и дорогими духами воздух.

Словно милостиво разрешая мне этот последний вздох.

— А тем временем враг пробрался в мою спальню сам. Молодой. Красивый. С глазами, в которые легко влюбиться… Не так ли, дорогая моя императрица? — голос мужа сорвался в горькую насмешку. — Ты не представляешь, как это больно.

Я подняла глаза и увидела: Гельд уже не слышит меня. Его ревнивые драконьи глаза видят только измену. Видит нас вдвоем в спальне. Видит то, чего не было. Видит мой живот, но не знает, что кроется за натянутой кожей. Он слышит только то, что нашептывает ему ревность.

— Поверь. Поверь мне. Я умираю… — прошептала я, стуча зубами.

Я не знала, что это… Мои слезы или мое упорство… Но Гельд нарушил тишину.

— Хорошо. Пусть будет проверка. Это твой последний шанс. Позовите лучших магов из магического совета!

Мои губы задрожали: “Спасибо!”. И я сквозь зубы, сквозь слезы втянула пропитанный осуждением воздух.

Жар погас. Я выдохнула — и тут же пожалела.

— Разденьте её! — приказал Гельд, отвернувшись от меня. — Пусть все видят правду.

Глава 2

Слуги подняли меня и поставили на ноги, а затем сорвали с меня платье.

Холод впился в кожу — но я почувствовала другое. Его взгляд. Тяжёлый, прожигающий ткань насквозь. На мгновенье в его глазах промелькнул голод. Я знала этот взгляд. Он будоражил меня по ночам, пока снова и снова представляла, как его пальцы изучают в темноте мое тело. И в этом была пытка из пыток: стоять голой перед всем двором, показывая то, что раньше принадлежало только ему.

На мне осталась только тонкая рубашка, обтягивающая чужой, предательский живот. Холод впился в кожу. Я стиснула зубы от боли. Я так похудела за время болезни, что он должен заметить!

Я поймала его взгляд. И, к моему стыду, мое тело ответило не страхом — теплом глубоко внутри, там, где проклятие грызло плоть.

“О! Да ей скоро рожать!”, - слышались голоса, но резкий и страшный взгляд Гельда заставил придворных умолкнуть.

Я смотрела на него и беззвучно молилась:

О, боги, если вы есть в этом мире…

Пусть хоть один маг увидит правду. Пусть скажет: «Это проклятие». Пусть среди них окажется тот, кто знает, что это…

И тут я устыдилась. Я и так просила у судьбы слишком многого. Чтобы он был жив, чтобы он вернулся, чтобы я дожила до его возвращения.

В зал вошли пятеро магов в серебряных мантиях и поклонились императору.

“Магический совет”, - пронеслось в голове. Это были самые сильные маги империи.

Их руки легли на мой живот. Магия скользнула по коже, пробираясь внутрь меня. Их пальцы дрожали от силы магии, когда они касались моего живота.

Йостен знал правду. Но молчал. Я видела, как чародей нервно сглатывает.

“Почему ты молчишь? Скажи им!”, - умоляла я взглядом.

Но Йостен молчал.

— Все признаки показывают беременность, — объявил старший из магов, стряхнув заклинание с пальцев. — Ошибки быть не может, ваше императорское величество. Императрица беременна. Вне всяких сомнений!

Слова обрушились, как плаха. А шелест платьев вокруг напомнил хлопанье крыльев черных ворон.

— Нет! - закричала я, чувствуя, словно весь мир против меня. — Это неправда! Посмотрите еще! Я прошу вас! Приведите других магов! Йостен! Скажи, как называется это проклятье! Ты показывал мне в библиотеке! В одной старой книге! Скажи им! Скажи!

Красивые губы придворного мага даже не разомкнулись. Он просто стоял, низко опустив голову.

Гельд медленно и величественно сошёл с трона. Его железная хватка больно стиснула мою руку, словно острые зубы металла — ту самую, где на запястье сияла золотом метка истинности.

Его пальцы вспыхнули драконьим огнём.

Я чувствовала кожей жар.

Чувствовала, как он проникает под кожу, как кожа начинает вопить от боли.

— За что ты так? — прошептал муж. — За что ты так со мной?

Глава 3

И тут же его голос стал твердым, величественным, громким.

— Измена императору равносильна измене империи. Законы империи таковы, что я обязан наказать эту женщину…

Боже мой… Он назвал меня «этой женщиной». Не по имени «Коринна», не супругой… Просто женщиной… И это был конец.

— Метку истинности на ее руке ставил мой дракон. Он когда-то выбрал ее. И только его огонь способен заставить древнюю магию замолчать навсегда.

Его пальцы вспыхнули драконьим огнём. Я чувствовала кожей жар — и вдруг вспышка: не пламя, а его ладонь на моей спине в темноте спальни. Как он прижимал меня к стене, шепча: «Моя… Ты — только для меня…». Его дыхание на моей шее. Запах дракона — пепел и корица. Как я царапала ногтями его плечи, когда он входил в меня…

— Аааа! — закричала я, чувствуя, как от боли в глазах потемнело.

Но он не отпустил, выжигая метку собственной магией — жаром, рождённым в разбитом сердце дракона. Кожа зашипела. Запахло горелым мясом.

Я еще раз закричала — хрипло, животно — и стекла в витражах задрожали.

Император отшвырнул мою руку, а я прижала ее к груди, боясь даже опустить на нее глаза. Но все-таки опустила.

На запястье зиял ожог — черный, с пузырями, гноящийся уже в первые секунды. Там, где ещё вчера сияла золотая метка, теперь коптилась плоть. Пепел вместо любви.

— По закону я должен казнить ее немедленно, — голос императора дрогнул.

Его взгляд на мгновенье остановился на мне.

— Но ребёнок в ее чреве не виноват. Поэтому казнь откладывается до родов. Так будет справедливо.

Император повернулся к страже, взгляд скользнул по Йостену. И в этот момент в желтых глазах мелькнула не ревность, а ледяная решимость:

— В темницу её. Как родит, приказываю отдать ребёнка в хорошую семью. Её — на плаху. А мага… — пауза, тяжёлая как камень. — Казнить, пока в темнице, и казнить сегодня вечером. Пусть она видит из окошка, как умирает её любовник. Пусть знает, что я не прощаю предательства.

Гельд промолчал, а потом добавил:

— Мне понадобится новый придворный маг и… новая императрица.

Император отдал он приказ, который министры тут же бросились исполнять.

Дракон резко развернулся, откинул черный, прошитый стрелами плащ и направился к выходу.

Глава 4

Придворные загудели. Теперь они открыто смеялись и издевались, придумывали гнусные шутки про магию зачатия.

Если раньше они вынуждены были приседать в подобострастных реверансах передо мной, то сейчас они смотрели свысока на то, как нас с Йостеном волокут на смерть. Нас позорно тащили волоком через весь зал, в котором Гельд сам однажды обнял меня и прошептал: «Истинность — это больше, чем ты думаешь… Это не любовь… Это — судьба…».

— Живее! Поднимайся! — командовал стражник, заставляя меня встать. Раньше он склонял голову, давал присягу верности и мне, и мужу… Но с того момента, как корона упала с моей головы, стража решила, что почтения я не заслужила.

Превозмогая боль, я встала. Не доставлю им удовольствия видеть меня униженной. Я все еще императрица. И умру, как императрица.

Ничего, я запомню эти лица. Я запомню каждое лицо, смеющееся сейчас. Им меня не сломать.

С того момента, как метка была выжжена с моей руки, мне стало хуже, словно я исчерпала последние силы на борьбу с проклятием.

Я шла гордо, но глаза застилала пелена. И впервые я была благодарная слезам. Из-за них я не видела этих глумливых лиц, не видела улыбочек, не видела горящих от восторга глаз, предвкушающих новую потеху и сплетни.

Силы изменили мне. Ноги подкосились. Я едва не рухнула на пол, но стражник удержал меня за волосы.

Проклятые ноги! Я вспомнила, как эти же ноги обвивали красивую талию мужа в ночи, когда он шептал: «Скажи моё имя. Только моё… Ты для меня всё… Я не знаю, как сказать тебе, как сильно я хочу, чтобы ты всегда была моей! Мне никогда, ни с одной женщиной не было так хорошо, как с тобой… Мне никто не нужен. Только ты…». А теперь эти проклятые ноги не держат меня под взглядами тех, кто так долго ждал моего падения…

Но я едва могла идти. Меня приходилось постоянно поднимать с пола, от чего стражники злились и дергали меня за плечо.
Придворные высыпали за нами в коридор. Их жадные глаза когда-то видели мой триумф. Но сейчас они хотели увидеть мой позор, насладиться им до последней капли.

Слуга, нервный, шустрый, протиснулся сквозь толпу, подбежал к главному стражнику и что-то шепнул ему. Тот кивнул, резко повернув голову в мою сторону.

— Не в темницу. В Башню Последнего Вздоха, — послышался приказ.

Придворные ахнули от изумления и восторга. Все знали, что из темницы иногда выходят живыми, оправданными, снова жадными легкими вдыхая воздух свободы. А из Башни Последнего Вздоха выходят только на эшафот.

“Я ведь не изменяла!” — беззвучно плакала я, чувствуя, как проклятие болью сжимает внутренности с новой силой.

Йостен знал правду… но молчал. Почему? Почему он ничего не сказал? Почему не принес ту книгу из библиотеки? Он мог бы показать! Почему он просто взял и позволил обвинить себя в измене?

Когда стража провела Йостена мимо меня, придворный маг не сопротивлялся.

В тот миг, когда наши глаза встретились, я увидела не страх. Не боль. А тень улыбки — едва уловимую, как дым. И в ней — торжество.

Потом он опустил голову — и снова стал жертвой для всех, кроме меня.

Глава 5. Дракон

Я всё ещё чувствовал её кожу под пальцами.

Даже сейчас. Даже после того, как выжег метку.

Там, в лагере, когда я закрывал глаза, наслаждаясь минутой затишья, она входила в мои сны босиком, в тонкой рубашке, которую я когда-то сорвал с неё в первую брачную ночь. Волосы растрёпаны, губы приоткрыты, кожа пахнет лилиями и весной. Она подходила, клала ладонь на мою грудь — там, где под рёбрами пульсировала метка — и шептала: «Ты вернулся…».

А здесь, в тронном зале, я чувствовал каждый крик, который она вырвала из горла, когда мой огонь коснулся её запястья. Потому что наша кровь помнила связь. Даже когда я выжигал её — я жёг себя.

Я заперся в покоях, где всё ещё пахло её духами — сладкими, как обман.

“Его императорское величество не желает никого видеть!” — послышался голос за дверью.

Каждую ночь в Самрае я ложился под чужим небом и думал: «Она ждёт. Она считает дни. Она трогает метку и шепчет моё имя».

Я мечтал о том, как вернусь — и первым делом прижму её к стене. Как ворвусь в её покои, не сняв доспехов, и заставлю её забыть всё, кроме моих рук.

Я мечтал, закрывая глаза и словно чувствуя, как её ногти вопьются в мою спину, как она прошепчет: «Больше не уходи…».

Моя голодная до ласк девочка…

А она тем временем отдавалась другому.

Я представил, как пальцы этого мага — тонкие, ловкие, нежные — скользят по её бедру, там, где раньше лежала моя ладонь.

Я представлял, как она запрокидывает голову. Не от боли. От наслаждения.

Он целует её — не как слуга, а как любовник. Губы, язык, дыхание, переплетённое в одном.

Она шепчет ему то, что когда-то шептала мне: «Ты мой…».

Эти слова напоминали стрелу, которая пронзила мою грудь навылет, оставив боль и пустоту.

Перед глазами я видел картину, как он ложится на неё. Его тело — молодое, гладкое, без шрамов войны. А моё — покрыто рубцами, как карта сражений.

Она обнимает его. Не потому что боится зверя. А потому что хочет.

Её ноги обвивают его поясницу. Её стон — не боль, а призыв.

Дракон внутри зарычал, а его рычание хрипом отдалось в моей груди.

На стене висел портрет: Корианна в белом платье со светлыми волосами в причёске, с короной, украшенной тремя рубинами, с незнакомой улыбкой, будто никогда не знала боли, которую я видел в её глазах сегодня.

Я смотрел на её улыбку — и тело предательски напомнило: «Она так улыбалась, когда ты входил в неё сзади, зажимая ладонью рот». Воспоминание ударило жаром в пах. Я сжал кулаки — когти впились в ладони. «Она лгала. Она изменила», — твердил разум. Но плоть шептала иное: «Она твоя. Даже сейчас. Даже с чужим ребёнком». И в этом противоречии я терял себя.

— Проклятье! — прорычал я, как раненый зверь.

Изо рта вырвались языки пламени. Они обожгли портрет на стене — её лицо потемнело, корона расплавилась.

И даже сквозь пламя, которое пожирало холст, я видел ее улыбку. Она горела, но все еще улыбалась мне сквозь огонь.

Ради этой улыбки я гнал армию сквозь снега Самраи. Ради неё я бросался в бой первым, принимая удары, которые должны были достаться другим. Я знал: если умру — она станет трофеем. А если вернусь — она будет ждать.

«Её императорское величество, верно, занемогла от тоски!» — утешали генералы, видя, как я рву письма, в которых нет её почерка.

Глава 6. Дракон

Глупцы. Они знали. Просто скрывали от меня правду. Вся столица уже гудела о том, что императрица беременна. И ребенок — не от императора.

Какой же я был дурак, что не верил намекам и письмам. Я рвал их, сжигал. «Вы не смеете бросать тень на эту женщину!»

Раньше она писала. Каждые два дня. Я читал каждое слово, целовал бумагу, как безумец. А потом… перестала. За несколько месяцев до моего возвращения — тишина. Ни строчки. Ни намёка. Только слухи: «Императрица запирается с придворным магом». Опять слухи.

Но я отказывался им верить. Потому что если бы поверил, я бы уже был на пути сюда. У меня есть крылья, а у армии только ноги…

Я не мог бросить армию. Не мог вернуться. Каждое сражение было решающим. Мы сражались не на своей земле. И опасности подстерегали нас на каждом переходе. Я смотрел на войско, готовое рвать глотки за то, чтобы уничтожить тех, кто посмел напасть на нас. Загнать их в самую глубь их земель, чтобы снег припорошил их мертвые тела. И все равно думал о ней.

И вот я вернулся, чтобы увидеть ее живот. Огромный. Чужой. Услышать жалкий лепет оправданий. Увидеть глумливые взгляды придворных, которые все прекрасно знали и ждали, когда я увижу это сам. Своими глазами.

Метка на моей руке тускнела, словно связь между нами обрывалась. Словно невидимая нить медленно рвалась, а я смотрел на чужое небо, давя в себе желание лететь к ней.

Блестящая победа там обернулась позорным поражением здесь. И вместо того, чтобы праздновать ее, все придворные обсуждали положение моей жены и ждали правосудия.

И я понимал, что Гельд может пощадить, а император — нет.

«Когда император перестает следовать законам империи, придворные начинают следовать его примеру. А следом за ними — народ! Ты — прежде всего император. А уже потом Гельд. Так же и я. Сначала император, а потом уже отец», — слышал я голос отца, который погиб, когда мне было тринадцать.

— Проклятье! Проклятье! — зарычал я, чувствуя, как сквозь зубы рвется пламя. — Лучше бы меня убило в том бою, чем видеть такое! Чем выжигать метку с ее дрожащей руки!

Сорвав перчатку, я бросил её на пол. Железо звякнуло, как цепь, которой я сковал своё сердце, чтобы оно не мешало мне поступать по закону.

Но цепь порвалась.

Я вогнал кулак в стену — не в камень, а в чешую дракона, выложенную над очагом. Когти впились в рёбра барельефа, выдирая каменные осколки. Кровь хлынула по запястью — тёмная, почти чёрная, как пепел после пожара. Ударил снова. И снова. Пока костяшки не обнажили кость, пока боль в руке не стала громче боли в груди.

Стража за дверью замерла. Я слышал их дыхание — прерывистое, испуганное.

«Это не ребёнок. Это моя смерть», — шептала она в моей памяти.

Ее глаза умоляли меня дать ей шанс. И я дал. Я до последнего верил в то, что кто-то скажет: «Да! Она права! Это проклятье! Никакого чужого ребенка в ее чреве нет!».

Но лучшие маги были единодушны. Беременна.

Я смотрел на свою руку, на метку, которая связывала нас.

А потом сделал глубокий вдох, словно перед казнью, поднял глаза на ее портрет и положил руку поверх своей метки. Боль пронзила меня до кости. Пальцы скрючились, мышцы взвыли и напряглись. Но даже эта боль — ничто по сравнению с болью ее предательства.

Я прижал ладонь к груди. Боль пронзила до костей — но даже она не могла заглушить одну единственную мысль, которая словно пульс билась в моей голове:

— Я всё ещё хочу её спасти. Хотя должен ненавидеть. Хотя она предала не меня — а самого дракона, что однажды выбрал её.

Я поймал себя на мысли, что прямо сейчас хочу войти в её камеру. Сорвать с неё эту проклятую рубашку. Прижать к стене. Заставить сказать правду — хоть под угрозой смерти.

Хочу почувствовать, как её сердце бьётся под моей ладонью.

Хочу знать: бьётся ли оно для него?

Глава 7. Дракон

Я усилил пламя. Боль стала практически невыносимой, а потом оторвал руку. На том месте, где горела метка, был ожог.

Вот и всё… Конец.

Я знал, что это не уничтожит связь между нами полностью. Но ослабит ее. И я смогу смотреть, как ее вытащат на площадь в одной рубахе. Я постараюсь не дрогнуть, когда ей зачитают приговор. И не отведу глаза, когда его приведут в исполнение.

Я подошёл к окну. Внизу, у Башни Последнего Вздоха, уже выставили часовых.

«Пусть живёт, — приказал я им тихо. — Пока не родит. Пусть ест, спит, греется у огня. Хотя бы не сырая камера с тухлой соломой, куда утащили ее любовника! Пусть считает это моей последней милостью».

А потом… потом пусть умрёт.

Но пусть перед смертью знает:

Она была моей. Даже когда лгала, глядя мне в глаза. Даже когда предавала, надеясь, что никто не узнает. Даже когда носила чужое семя под сердцем.

Хоть от метки осталась лишь боль и ожог, но я всё ещё хочу её.

Даже сейчас.

Даже после всего.

И это — самое мучительное проклятие из всех. Я сражался за будущее, а она продала его за ночи с магом.

— Ваше императорское величество, — послышался осторожный стук в дверь. — Простите за беспокойство… Но новый придворный маг только что прибыл и желает засвидетельствовать вам свое почтение.

«Ещё один льстец, жаждущий места при дворе», — зарычал от раздражения зверь. Он сейчас никого не хотел видеть.

Но я понимал, что чем дольше остаюсь в одиночестве, наедине с собственными мыслями, тем больше схожу с ума.

— Пусть войдет, — хрипло, не узнавая своего голоса, приказал я.

Пусть хоть кто-то напомнит мне, что я — император. А не зверь, рыдающий над тем, что люди называют любовью.

Дверь скрипнула, и в покои вошёл седой старик, кланяясь так глубоко, что его борода едва не коснулась каменного пола.

Я хмуро ждал, когда он выпрямится. Но он не спешил.

«Вот старый льстивый пройдоха! Решил на старости лет погреться в лучах дворца», — передернуло меня от раздражения.

— Хватит кланяться! — рявкнул я, сжимая подлокотник кресла. — В следующий раз что? На коленях вползёшь?

— О, скажите это моему радикулиту, — простонал старый чародей, всё ещё не поднимая головы. — Если прикажете ему выпрямиться — я буду вам вечно благодарен. Только, прошу, не сажайте его в темницу. Там сыро. А он не любит сырости…

Я смотрел на этого старца в потрёпанной мантии с недоверием. Его пальцы дрожали, спина была согнута, как ветка под снегом. На пальцах — ни перстней, ни печатей. Только мозоли да шрамы от ожогов. И в скрипучем голосе — ни капли раболепия. Только усталая ирония.

— Давай без церемоний, — процедил я, раздражаясь еще сильней. — Почему ты решил стать придворным магом?

— Это не я решил, — усмехнулся он, наконец поднимая лицо. Глаза — светлые, как зимнее небо, но острые, как лезвие. — Это мой радикулит решил, что моя поза идеально подходит для государственной службы.

Он взмахнул рукой, и в его руке появился посох. Он со вздохом опёрся на посох из чёрного дуба и выпрямился — медленно, с болью, но с достоинством.
— Меня зовут Берберт Дуази. Мой отец был великим магом. Мать — студенткой, которая осмелилась задать ему вопрос на лекции. Я унаследовал от них лучшее: магию отца и смекалку матери.
Он прокашлялся, стараясь стоять ровно.
— Раньше я был ректором Императорской Академии Драконьих Искусств. Потом меня… отправили на покой. Простите — на пенсию. Хотели на покой, но яд не подействовал.
Старик не испытывал никакого благоговения, и даже начинал мне нравится.
— Обладаю обширными знаниями в области целительства. Иначе бы не дошёл до сюда по вашим крутым лестницам!
Он замолчал, нацепил на нос очки, запылённые, как сама память.
— Ах да… Ещё я скромный. Это, правда, никто никогда не замечал.
Я перевёл взгляд на министров, толпящихся в коридоре.
— Есть другие кандидаты? — спросил я, и голос мой был холоднее стали.
— Простите, ваше величество… Пока нет, — послышались голоса из коридора.
Старик кашлянул — тихо, но с достоинством.
— Я самовыдвиженец. Но если угодно — могу стать и самозадвиженцем. Главное — чтобы вы не задвинули меня в подвал. Там моему радикулиту точно не понравится.
— Ладно, пусть будет! — произнес я.
Послышался грохот сапог. Стража застыла в поклоне.
— Ваше императорское величество! Для казни бывшего придворного чародея всё готово! Можем начинать?

Глава 8

Я лежала на кровати, понимая, что подъем по крутой лестнице забрал у меня последние силы.
С трудом разлепив губы, я затряслась, обхватив руками живот. Это была не совсем тюрьма. Хотя на окнах виднелись магические решетки. Но даже их постарались сделать красиво, ажурно, словно пытаясь успокоить высокородного пленника этих стен. Это всего лишь для красоты… Не бойся…
Обстановка была скромной. Кровать, столик, чернильница и кресло. На полу даже лежал ковер. Сундука не было, словно пленнику не полагалось иметь лишний скарб.
Камин горел, пытаясь согреть меня.
— Считай это последней милостью императора! - буркнул стражник, закрывая массивную дубовую дверь на ключ.

Я слышала этот хруст железа об железо, видела символы магии, которые вспыхнули поверх узора, словно не надеясь на обычный замок.

За решеткой скреблась ворона — или это был призрак той, кто умер здесь до меня? Я прислушалась. Звук повторился. Три раза. Как будто кто-то стучал в дверь изнутри камня. А потом — тишина. Даже вороны боялись этого места.

Неужели все закончится именно так?

Камин горел, но его тепло не достигало меня. Оно оседало на ковре у ног, как туман над болотом, а до моей кожи добирался только холод камня — тот самый, что впитал стоны предыдущих пленников. Стена была влажной, словно впитала слезы тех, кто был здесь до меня.

Аромат дыма из камина смешался с запахом резины и бензина. Я снова стояла на остановке. Визг тормозов рвал барабанные перепонки…

Моя жизнь уже однажды оборвалась… Трагически, нелепо. Просто до обидного внезапно! Никаких знаков судьбы, никаких предупреждений, о которых обычно рассказывают. Даже предчувствия не было. Обычный день, куча планов, голова забита мелочами.

В том мире я умирала одна. Машина врезалась в остановку — и секунды до смерти были моими. Никто не кричал моё имя. Никто не сжимал мою руку.

Здесь же, в первую ночь после пробуждения в этом теле, Гельд вошёл в покои не как император — как муж. Он опустился на колени у кровати, приложил ладонь к моей щеке и сказал: «Ты дрожишь. Это нормально. Я здесь». Тогда я впервые за две жизни поверила: можно быть защищённой.

Сегодня наша любовь умерла.
Проклятые маги! Почему они не видят или не хотят видеть проклятье?

От бессилия я заплакала. Словно я знаю правду, но не могу ее доказать! Такое чувство, словно весь мир против меня!

— За что? - всхлипывала я, чувствуя, как душу выворачивает от боли.

И тут я услышала на улице барабанную дробь. Внутри все задрожало.
Дверь в мою башню открылась, а в нее с грохотом металла вошла стража.
На мгновенье я испугалась, что Гельд передумал. Пару секунд я действительно была уверена, что они пришли за мной. Пульс в висках отсчитывал секунды до казни — раз, два, три… И мне впервые было так страшно…

Сейчас меня выволокут на улицу, а потом заставят пройти последний путь под те самые глумливые взгляды придворных.
— Его величество приказал заставить вас смотреть на это…

Глава 9

Хриплый голос, тяжелые шаги, которые обступили меня. Меня резко и бесцеремонно сдернули с кровати и под руки повели к зарешеченному окну.
— Твоего любовничка казнят! - усмехнулся начальник стражи. — Не хочешь взглянуть на него еще разочек? На прощанье?

Внизу уже собрались люди, ожидающие исполнение приговора.

Я видела, как Йостена выводят под конвоем. Он не выглядел несчастным, сгорбленным, не упирался, не падал на колени и не молил о пощаде. Молодой чародей гордо вышагивал между факелами, бросившими отблеск на его бледное лицо.

Меня затрясло. Перед глазами та странная улыбка. Словно он нарочно ничего не сказал… Но зачем? В чем смысл? Или он просто… просто обманывал меня? Ничего не понимаю…

Судья зачитывал приговор, а я не могла на это смотреть. Я попыталась отвернуться, но тут же грубая перчатка взяла меня за подбородок и повернула лицом к казни. Меня затошнило. Зубы застучали….

Стража, словно тени, обступили меня, заставляя смотреть на действие, которое разворачивалось под моими окнами.

Отовсюду собирался еще народ. Слуги, придворные, обычные люди… Они наполняли дворцовую площадь, на которой уже ждали крови деревянные подмостки. Огромный палач в черном капюшоне стоял, опираясь на топор.

Одна мысль, что сейчас этот топор обрушится на голову того, кого я считала своим другом, вызвала у меня всхлип рыдания.

Единственное, что я смогла сделать, это посмотреть на роскошный балкон. На черном троне восседал Гельд. Он выглядел величественно, как статуя. Вокруг него толпились министры. Рядом с ним, положив руку ему на плечо, стояла одна из моих фрейлин — красавица Бонетта Ройстер. Ее нежное платье выделялось на фоне черных одежд Гельда.

Гельд усмехнулся и взял Бонетту за руку и прижал ее к своим губам. Словно подчеркивая, что она теперь — фаворитка.

А я стою здесь, прикованная к окну, и понимаю: даже моя смерть, моя боль, моя жизнь ему безразлична. Ему важнее показать двору — императрица заменяема.

Когда он посадил Бонетту на колени — те самые, что ночами принимали мой вес, что чувствовали дрожь моих бёдер в экстазе — внутри меня что-то лопнуло.

И это была не душа. Я услышала хруст. Проклятие в животе взбесилось: оно не просто убивало меня — оно радовалось. Его питала моя боль. И в этот миг я поняла: кто-то не просто наслал проклятие. Кто-то создал его так, чтобы оно цвело на моих страданиях. Каждая слеза — удобрение. Каждый крик — вода для корней.

Слезы выступили на глазах, а я не знала, куда смотреть. Везде была боль.
Больнее уже некуда. Ноги отказывались меня держать, но меня поддерживали стражники.

— …приговариваетесь к смерти! - послышался громкий голос судьи.

Я крепко зажмурилась. Но меня дернули: «Смотри!».
Меня затрясло — но я не отвела взгляд. Смотрела прямо на Гельда, на Бонетту на его коленях. Пусть видит: я не сломаюсь. Даже сейчас. Даже когда боль рвёт меня изнутри — я не дам им удовольствия увидеть мои слёзы.

Внезапно меня пронзила такая боль, словно кто-то засунул руку мне в живот и стал выкручивать внутренности. Я резко распахнула глаза, видя на подмостках Йостена. Пока судья продолжал речь, молодой маг стоял и смотрел на мое окно. Он опустил руку, а боль на мгновенье отпустила меня.
А потом, словно кукловод, поднял ее снова. Его пальцы сжали воздух, а я снова почувствовала эту жуткую до тошноты боль. Словно чьи-то пальцы выкручивают меня изнутри.

— Ай… - простонала я.

Я сжала челюсти так, что в висках застучала кровь — глухой, упорный барабан смертного приговора.

И тут я поняла всё…

Глава 10

Вот кто наслал проклятье. Йостен! Вот что означала его улыбка в коридоре. Вот что означало его молчание в тронном зале, когда я ждала от него слова защиты…

Я подняла глаза на балкон. На коленях Гельда, свернувшись кошкой, сидела Бонетта. Её пальцы лежали на его запястье — там, где под кожей пульсировала его метка. Там, где когда-то пульсировала наша связь.

«Гельд знал, что я не беременна!» — вонзилось в сознание.

Воздух стал горьким, как пепел. Я судорожно вдохнула — и поняла: это не предательство Йостена. Это заговор. Два змеиных языка, шепчущих в темноте: «Она нам не нужна. Её боль — наша сила».

Топор взметнулся в небо.

“Он просто искал повод от меня избавиться!”, — вонзилась в меня мысль, словно меч. С кровью и хрустом он вышел из меня, чтобы вонзиться снова уже новой мыслью: “Он нашел другую. И я стала не нужна! Поэтому Йостен действовал по его приказу! Он все сделал, как ему велели!”.

Огромный пень ждал голову чародея. Все затаили дыхание. Я понимала, что сейчас казнят не моего друга… А того, кто устроил мое падение!

В тот момент, когда топор в сильных руках палача обрушился вниз… Йостен вдруг… исчез.

Топор врезался в дерево, а все закричали. “Сбежал!”, — кричал чей-то резкий и пронзительный голос. Толчея из стражи, суматоха, растерянный палач, который вытащил топор, судья, который размахивал руками.

“Это не казнь. Это… постановка!”, — дернулось внутри меня.

И эта мысль заставила меня зарыдать, опустив голову. Стражники грубо вернули меня на кровать и вышли, закрыв дверь…

— Как же больно, — рыдала я, как вдруг поняла, что это — последняя боль. И эта мысль меня утешила.

— Потерпи, потерпи еще немного, — корчилась я в муках. — Может, ты снова проснешься в своем мире… Или в каком-нибудь другом…

Боль стала настолько сильной, что я не могла сдержать криков.

Как же больно!

И в этой боли что-то лопнуло внутри — не сердце. Не душа. Память.

Первым сгорел запах его кожи — пепел и корица. Я пыталась ухватиться за него, вдохнуть ещё раз — но в лёгких был только дым.

Потом исчезла первая брачная ночь: его пальцы на моей шее, дрожащие от нетерпения. Я помнила прикосновение — но не его лицо. Только тень над кроватью.

Потом — его голос в темноте: «Скажи моё имя. Только моё». Слова остались. Но голос превратился в шипение ветра за решёткой.

Боль выжигала меня изнутри — не плоть, а всё, что связывало меня с ним. Метку выжёг он. А боль выжигала воспоминания. Слой за слоем. Как пламя лижет страницы письма — буквы корчатся, чернеют, превращаются в пепел.

Последней умерла его улыбка. Та самая, что он редко показывал другим. Я знала — она существовала. Но не могла её увидеть. Боль выжгла её изнутри, как Гельд выжёг метку с моего запястья.

И остаётся только вопрос: «Было ли это вообще?»

Я не знала, сколько длилась эта боль. Время словно сжалось…

Я поняла: это — последняя боль. И эта мысль меня утешила.

Дверь распахнулась, а кто-то вбежал в комнату, но я не увидела. Сквозь боль я даже не видела, кто это был…

Хлопок двери и топот.

«Он не придёт, — шептало проклятие сквозь мои собственные мысли. — Он сидит с Бонеттой. А ты умираешь одна. Как умирала в прошлом мире. Как будешь умирать в следующем».

Глава 11. Дракон

Отец говорил: «Истинность — это цепь, которая связывает вас».

Я отложил древние книги. Я все еще чувствовал боль за нее, моя душа все еще рвалась к ней, словно в ней одной я могу найти утешение.

И мне это не нравилось. Выжженная метка может ослабить истинность. Но не убить ее до конца. Я это чувствовал, когда шел на казнь придворного мага.

Мой взгляд упал на окно башни, в котором я видел ее силуэт и силуэты двух стражников. Я хотел, чтобы она видела смерть своего любовника. Чтобы потом со слов стражи узнать, плакала она или нет. Кричала ли она его имя или молчала.

Я хотел понимать, любит ли она его. Или нет. А еще я был ужасно зол на эту проклятую метку, которая не давала мне покоя. Словно с руки она перебралась прямо в сердце.

Мне нужно было проверить. Смогу ли я отвлечься на другую женщину. Позволит ли мне метка сделать это? Достаточно ли она ослабла, чтобы я смог жениться на другой?

«Смог бы я жить без нее?» — поправил меня дракон. Он все еще рвался туда, в сторону окна, в котором застыл силуэт Корианны.

И я понимал, что с каждым разом он это делает все сильнее и сильнее. Да, ему больно. Да, он не просил предательства. Но он все еще хочет ее.

Я увидел красавицу, которая смотрела на меня так, словно я — единственный мужчина на свете. Кажется, раньше она маячила среди фрейлин Корианны. Одна из многих. Впрочем, сойдет любая.

Словно почувствовав, как я смотрю на нее, на губах у красавицы тут же появилась улыбка. Она робко сделала шаг вперед. Это была дерзость с ее стороны. Я поманил ее.

«Никто не должен видеть слабость императора!» — прозвучал голос отца.

И я понимал. Я не должен показывать слабости. Я должен показывать силу. Грустный и тоскующий император — это худшее из всего, что можно увидеть на троне. Я должен показать всем, что я сильнее боли. Что жизнь продолжается. Что я еще способен на брак, способен на наследника. Что боль предательства не сломала меня.

«Как только подданные увидят твою слабость, они тебя сожрут! Наедине с собой — пожалуйста, переживай сколько влезет. Но не на людях. На людях ты должен быть сильным», — усмехнулся в памяти отец.

Одного жеста достаточно было, чтобы красавица подошла и присела рядом с троном в реверансе. Я видел, как вздымается ее грудь.

«Давай, покажи, что боль тебя не сломала! Покажи, что ты сильнее боли!» — рычал я на себя.

Я сделал над собой усилие и взял красавицу за руку и поцеловал. Внутри не отозвалось ничего.

Тогда я усадил ее себе на колени, как когда-то сажал жену. «Пусть видят, что я не предаюсь скорби. Пусть думают, что я не страдаю. Пусть верят в то, что я забыл неверную жену, как она забыла меня! Пусть не видят моей боли. Боль — непозволительная роскошь для императора!» — думал я.