Развод. Марафон унижений

Глава 1

Я просыпаюсь моментально. Слышу плач моего малыша.

Горло першит, во рту сухо, будто я спала с открытым ртом и кричала всю ночь. Хотя я и правда кричала — внутри. Просто без звука. Я медленно сползаю с кровати, стараясь не разбудить его. Виталя насупился и повернулся на другой бок. Ему надо выспаться, утром на работу.

На кухне холодный свет режет глаза. Я открываю шкаф, тянусь за банкой со смесью и мир вдруг съезжает вбок. Пол плывёт, стены дышат. Я хватаюсь за стол, но не успеваю. Просто сажусь на пол. Осторожно.

Я считаю вдохи. Раз. Два.

В детской ор становится выше. Я слышу, как он захлёбывается, как воздух рвётся через маленькое горло. Я встаю, но ноги ватные, будто не мои.

— Чё ты тут расселась?! — бредёт сонный муж из спальни. — Ты глухая, что ли? Угомони его, башка болит!

Я киваю. Хотя он не видит. Всегда киваю.

Беру бутылочку, руки дрожат. Я боюсь уронить её, боюсь уронить себя, боюсь, что сейчас просто сяду и не встану. Иду в ванную — умыться, потому что тошнота подкатывает волной, потому что кажется, что я сейчас задохнусь.

Холодная вода. Лицо в ладонях. Я поднимаю глаза — и замираю.

На раковине лежит ресница. Длинная. Чёрная. Идеально изогнутая.

Моргаю. Смотрю ещё раз.

Я не наращивала ресницы уже… сколько? Месяца три? Больше. Я даже тушью не крашусь — кому, зачем. Я, если честно, не помню, когда в последний раз были силы подумать о себе.

Ресница лежит спокойно. Уверенно. Как будто ей тут и место.

В голове пусто. Потом приходит мысль:
“Чёрт! Опять плохо помыла ванну!”

Он будет не доволен. Скажет, что я засрала всё. Что от меня воняет. Что руки у меня из жопы. Я завтра уберусь. Надо будет завтра всё перемыть. Протереть раковину. Проверить углы. Я всегда забываю углы.

Я смываю воду, как будто могу смыть и это. Ресница никуда не девается.

— Ты там долго ещё?! — кричит он. — Или тебе по кайфу слушать, как он надрывается?!

Я выхожу, беру ребёнка, прижимаю к себе. Он горячий, маленький, настоящий. Его дыхание сбивается, но постепенно выравнивается. Я кормлю его, сидя на краю кровати, потому что боюсь снова упасть.

Муж смотрит на меня мутным взглядом. Усталость и недосып делают его раздражённым. Это пройдёт, обязательно пройдёт, просто нужно привыкнуть.

— Виталь, можно я завтра к Динаре схожу в салон? С Сёмкой мама посидит пару часов. Наведу красоту, — улыбаюсь с лёгким кокетством, пусть не думает, что я только мать, я всё ещё его жена и всё ещё его очень люблю. Сделаю ему приятное.

— Красоту? — вдруг говорит он. — Ложись лучше, на тебя смотреть страшно. Я серьёзно, ты себя в зеркало видела?

Я молчу. Обидно до слёз. Да, я ещё не оправилась после родов, да набрала и из-за гормонов испортилась кожа и волосы, но я всё верну! Это же всё ещё я! Или… почему он так смотрит? Раньше он так не смотрел.

— Нечего деньги переводить, — продолжает Витя, зевая. — Даже не думай.

Он уходит спать. Разговор окончен.

Я смотрю на свои руки без маникюра. На живот, который всё ещё не мой. На отражение в чёрном экране телевизора. Я не плачу сразу. Я сначала просто перестаю дышать нормально.

Я сама виновата. Запустила себя. Другие же как-то находят возможность быть в форме! Листаю соцсети, смотрю на этих мамочек, которые выглядят как с обложки чуть ли не через месяц после родов. Почему они все могут, а я нет? Вижу онлайн курсы какой-то Лидии Хасс, может, записаться? Листаю. Сколько-сколько?

Ладно, начнём с ресниц, как в старые добрые. Это я точно пока ещё могу себе позволить.

Достаю телефон. Наговариваю аудиосообщения:

— Дин, можно я завтра к тебе приду? Мне… мне очень надо.

И в этот момент я ещё не знаю, что это утро — последнее утро моей прежней жизни.

Глава 2

Сёма плачет третий час.

Я качаю его на руках, хожу кругами по комнате, напеваю что-то бессмысленное. Он заходится криком, краснеет, выгибается. Маленькие кулачки сжаты так, будто он держится за что-то невидимое.

— Ну тише, тише, маленький, мама здесь…

Не помогает. Ничего не помогает.

Виталик ушёл на работу в семь утра. Перед уходом бросил:

— Сделай с ним что-нибудь, а? Я из-за его ора глаз не сомкнул.

Я тоже не сомкнула. Но это почему-то не считается.

К обеду я уже не понимаю, где заканчиваюсь я и начинается этот бесконечный плач. Он проникает под кожу, вибрирует в костях. Я начинаю плакать вместе с ним — тихо, без звука, просто слёзы текут, и я не могу остановить.

Что-то не так. Что-то не так с моим ребёнком.

Трясущимися руками открываю приложение поликлиники. Наш педиатр, Зинаида Павловна, принимает только послезавтра. Послезавтра — это вечность. Листаю расписание. Есть окно на сегодня, через два часа. Какой-то Давыдов М.В.

Записываюсь, не думая.

В поликлинике как-то становится спокойнее. Сёма наконец затих, уснул в автолюльке, измученный собственным криком. Я боюсь дышать, чтобы не разбудить.

На стульях вдоль стены сидят несколько мамочек и одна бабушка с внуком лет пяти. Бабушка смотрит на меня поверх очков, потом на Сёму, потом снова на меня.

— К Марку Валерьевичу? — спрашивает она.

Я киваю, не сразу понимая, что Давыдов М.В. — это, видимо, и есть Марк Валерьевич.

— Повезло вам, — бабушка качает головой. — К нему не попасть обычно. Золотой врач. Мы вот специально из Бирюлёво ездим.

Молодая мамочка слева, с идеальным хвостом и ребёнком в дорогом комбинезоне, поднимает глаза от телефона:

— Не то слово. Мне подруга рассказывала, у неё дочка не говорила до трёх лет, все врачи отмахивались. А Марк Валерьевич сразу нашёл причину, направил куда надо. Сейчас не замолкает.

— И внимательный такой, — подхватывает бабушка. — Не то что эти, которые “следующий” через пять минут. Всё расспросит, всё объяснит.

Я слушаю и чувствую, как внутри шевелится что-то странное. Надежда? Или страх, что сейчас выяснится что-то плохое?

Дверь кабинета открывается.

— Следующий, — говорит медсестра.

Это мы.

Он встаёт из-за стола, когда мы входим.

Это первое, что я замечаю — он встаёт. Зинаида Павловна никогда не вставала. Никто из врачей, к которым я ходила, не вставал.

Второе — он высокий. И широкоплечий. И у него тёмные волосы с едва заметной сединой на висках, внимательные серые глаза и большие уверенные руки.

Господи, о чём я думаю. У меня ребёнок болеет.

— Проходите, присаживайтесь, — голос низкий, спокойный. — Давайте знакомиться. Я Марк Валерьевич. А это у нас кто?

— Сёма. Семён. Пять месяцев.

Я ставлю люльку на кушетку, начинаю расстёгивать комбинезон. Сёма проснулся и снова начал хныкать. Ещё немного и снова разревётся. Мои руки всё ещё дрожат. Марк Валерьевич замечает: я вижу, как его взгляд на секунду задерживается на моих пальцах.

— Не торопитесь, — говорит он. — Расскажите, что беспокоит.

И я рассказываю. Про плач, про бессонные ночи, про то, что он выгибается и краснеет, про то, что я не знаю, что делать, что я, наверное, плохая мать, раз не могу успокоить собственного ребёнка…

Где-то на середине понимаю, что говорю слишком много, слишком быстро, слишком жалко. Замолкаю.

— Так, — он кивает, будто я сказала что-то совершенно нормальное. — Давайте посмотрим малыша.

Он берёт Сёму на руки и происходит чудо. Мой сын, который орал три часа подряд, который просыпался от каждого шороха, вдруг затихает. Смотрит на Марка Валерьевича круглыми глазами. Не плачет.

Я моргаю. Потом ещё раз.

— У вас тёплые руки, — глупо говорю я.

Он улыбается. Коротко, одними уголками губ.

— Дети это чувствуют.

Он осматривает Сёму: слушает, щупает животик, проверяет рефлексы. Всё это время разговаривает с ним — тихо, серьёзно, как со взрослым. Сёма не сводит с него глаз.

А я не свожу глаз с его рук.

На правой — обручальное кольцо. Ободок из белого золота, в центре – желтое.

Конечно. Такие мужчины не бывают свободными.

— Так, — Марк Валерьевич передаёт мне Сёму, садится за стол. — Ничего страшного, это колики. Сильные, да, но в пределах нормы. К трём-четырём месяцам обычно проходит, но у вас мальчик крупный, может затянуться до шести.

— То есть он здоров? — я прижимаю сына к себе, боясь поверить.

— Здоров, — он кивает. — Я выпишу капли, которые помогут. И покажу массаж, будете делать перед кормлением.

Он показывает на моём сыне, своими большими тёплыми руками. Объясняет: по часовой стрелке, мягко, не давить. Сёма лежит и улыбается беззубым ртом.