Развод. Мне теперь можно всё

Глава 1 Лидия

— Мам, ну ты чего, всё хорошо с папой, — сын успокаивает меня, предлагая чай.

— Его до сих пор нет! Корпоратив не длится так долго, Лёш.

— Может, он напился?

— Это что, повод не брать трубку? Да и он никогда не делал так раньше.

Лёша опускает взгляд, и мне почему-то начинает казаться, что он знает больше, чем говорит. Сердце пропускает удар. Что он не договаривает? Почему не смотрит мне в глаза?

Неприятное сосущее чувство под ложечкой появляется внезапно, и сначала я списываю его на отголоски отравления, которое подкосило меня вчера. Из-за него я и не пошла вместе с мужем на корпоратив.

Вместо этого я провела вечер в обнимку с унитазом. Так плохо мне ещё никогда не было. Всё тело ломило, в голове шумело, мир расплывался, как будто я попала в параллельную реальность, где нет ничего устойчивого. Муж периодически присылал фото и отчитывался, что у них там всё проходит не так уж и весело. Мол, ничего интересного я не пропустила. Я улыбалась сквозь тошноту, верила ему. Тогда верила.

У меня нет причин не доверять ему. Наши отношения строятся на взаимном уважении и доверии. И на любви, конечно, куда без этого. Он моя опора, моя скала, и я — его. Мы ведь вместе прошли через многое.

Так откуда тогда эта тревога? Не знаю. Предчувствие такое осязаемое, что мне вдруг становится нечем дышать. Как будто в комнате кончился воздух. Ладони холодеют, и я машинально сжимаю их, чтобы хоть как-то согреться.

— Мам, всё хорошо? Ты побледнела. Снова плохо? — суетится Лёша.

— Нет, всё в порядке.

— Давай ты всё же сходишь ко врачу?

— Найду Диму и схожу, хорошо? — понимаю, что не успокоюсь, пока не узнаю, где он и что с ним.

— Давай я этим займусь? Позвоню в ректорат и узнаю всё, — неожиданно предлагает он, и я на секунду замираю.

Что? Лёша сам хочет позвонить в ректорат? Секретарше? Той самой Марианне, которую он на дух не переносит и всегда старается обойти стороной, как только появляется в университете? Это не похоже на него. Совсем не похоже.

Может, он что-то знает или что-то видел. Почему тогда молчит? Или пытается что-то скрыть от меня, уберечь?

Подозрение прорастает внутри, как сорняк сквозь трещину в асфальте. Я смотрю на сына пристально, но он уже отвёл взгляд.

— Ты же хотел гулять идти?

— Эээ, да. Хотел, — виновато смотрит в сторону.

Вот и выяснилась причина такого рвения узнать, где его отец. Если тот будет дома, то Лёшка с чистой совестью сможет уйти к своей компании. Я могу его понять, кто в пятнадцать хочет торчать дома и ухаживать за больной матерью? Мне не хочется мешать ему жить на полную катушку. Пока может.

— Беги. Я справлюсь. Если что — позвоню тебе.

— Спасибо, Лид, ты самая крутая мама!

Секунда — и я остаюсь одна. Ощущение пустоты глухим эхом обрушивается на грудь. В квартире слишком тихо. Даже тикающие часы словно замерли, выжидают. Мне всё ещё плохо, но не настолько, чтобы я легла обратно в кровать. Вместо этого я начинаю обзвон наших общих знакомых.

Звоню Казакову, другу мужа и проректору. Он говорит, что видел Диму вчера вечером, но звучит как-то неуверенно, и я чувствую — что-то недоговаривает. Судя по женскому голосу на фоне, у него сейчас свои заботы поважнее.

Потом набираю Лену, жену одного из коллег. Та сразу отвечает и говорит, что они с мужем ушли с корпоратива рано, а Дима остался с какой-то компанией возле сцены. Обещает уточнить у подруг, если что-то узнает.

Ощущение тревоги растёт. Никто ничего толком не знает. И это пугает меня сильнее, чем любая конкретная новость.

Мельком смотрю в календарь на стене в прихожей. Сегодня пятница, рабочий день. Сентябрь только начался, а значит, муж должен быть на работе. Поэтому звоню секретарю в ректорат.

— Марианна, это Лида.

— Слушаю, — премерзким голосом отвечает, явно недовольная тем, что отвлекла её от суперважного дела. Например, от выбора очередного комплекта кружевного нижнего белья.

— Толмацкий на месте?

— Сейчас посмотрю.

Слышу стук каблуков, а затем попытки открыть дверь кабинета ректора.

— Заперто. Наверное, опаздывает.

Всё это кажется мне очень странным. Мой всегда пунктуальный муж очень серьёзно относится к своей работе, считая её трамплином в высшие инстанции, где он сможет по-настоящему развернуться как гениальный управленец.

То, что его до сих пор нет на работе, ситуация из ряда вон. Скорее всего, где бы он ни был, сейчас очень торопится.

Мне же не терпится убедиться, что все мои непонятно откуда взявшиеся и выстроившиеся в ряд тараканы в голове — всего лишь происки моего ослабленного отравлением организма. Ведь мой муж ни за что и никогда не сделал бы ничего, что плохо отразилось на нашей семье.

Семья для него — не только место, где всегда помогут и поддержат, но и брэнд, который продвигает его по карьерной лестнице. А я рада помогать ему в этом.

Звоню ещё раз, но теперь абонент не абонент. Наверное, зарядка села. Или он отключил телефон. Или...

Так, Лида, отставить панику. Всё с Димой хорошо. Сейчас ты оденешься, вызовешь такси и отправишься в универ. Там дождёшься мужа, и всё станет ясно. Ну не изменил же он мне, в самом деле?

Да нет, Дима не мог. За десять лет брака он ни разу не давал повода думать, что когда-то посмотрит на другую женщину. Это не в его правилах. Да, у него частые командировки, множество женщин как в штате университета, так и в его собственной компании. Если он с кем-то и где-то был, я бы почувствовала.

Ведь почувствовала, да?

Господи, руки так трясутся, что я с трудом вызываю такси. Кладу в сумочку ключи от его кабинета.

Полчаса и я на месте. Тревога змеёй свернулась в груди и сейчас подняла голову, грозно шипя.

Милый, дорогой, любимый, пожалуйста, пусть это окажется просто лишней дозой виски, выпитой вчера за компанию с кем-то. И просто попыткой не мешать мне, не дышать на меня алкоголем, чтобы мне не стало ещё хуже.

Глава 2 Лидия

Марианна отталкивает меня и протискивается в кабинет. При виде той же картины, что открылась мне, как-то по-бабьи всхлипывает. Лицо у неё сейчас такое расстроенное, что складывается ощущение, будто обманутая жена здесь она, а не я. Это вызывает во мне странную смесь раздражения и отчуждённого любопытства — она что, правда считает, что имеет на него какие-то права?

В целом её реакция кажется мне неуместной, слишком гипертрофированной, ведь какой бы скандал ни случился, она всего лишь секретарь. Ей-то что — сместят одного ректора, появится другой. Уж кто-кто, а Марианна умеет подать себя так, что отправлять её в утиль не захотят. Но всё это ровно до тех пор, пока я не смотрю сначала на мужа, потом на блондинистую дрянь рядом с ним, а потом снова на секретаршу. Тут-то до меня доходит. У него и с ней что-то было?

Меня пронзает холодной волной — не от ревности даже, а от чувства тотального унижения. Я видела её почти каждый день, говорила с ней, смеялась. И всё это время — она тоже спала с моим мужем? Я даже не знаю, чего боюсь больше — того, что он изменил однажды... или того, что это была система.

Комната плывёт перед глазами. Я еле удерживаюсь на ногах и прохожу внутрь, сразу сдвигаюсь чуть в сторону и прислоняюсь к стене. Не хватало мне ещё упасть. Надо дышать. Стараюсь делать глубокие вдохи и медленные выдохи. Внутри всё горит — от гнева, от боли, от желания закричать. Но я молчу. Потому что если начну говорить — могу сорваться.

— Дмитрий Александрович? — дрожащим голосом зовёт Марианна.

Оба голубка на диване шевелятся и еле продирают глаза. Количество выпитого алкоголя явно превышает разумные пределы, потому что в кабинете стоит запах перегара. Я почувствовала его сразу, и от этого меня замутило с новой силой. Так что сейчас я борюсь не только с отвращением к тому, что вижу, но ещё и с подступающей тошнотой.

Как только Толмацкий осознаёт, кто он и где он, он отталкивает блондинку с себя и садится. Трёт глаза и морщится. Похмелье не щадит никого, тем более в таком возрасте. Внутренне я почти кричу: «Посмотри на меня! Протрезвей! Скажи, что это сон!» Но он даже не удивляется. Не пугается. Он просто... раздражён.

Я во все глаза рассматриваю его спутницу, пытаясь для себя понять, что в ней такого, что он решил спустить в унитаз наш счастливый почти десятилетний брак. Отмечаю, что у неё кукольные локоны, дорогой платиновый блонд, на который она ежемесячно спускает несколько десятков тысяч рублей. Хорошая фигура с чётко выраженной талией и крутыми бёдрами. Грудь полного третьего размера. Да и на лицо она не уродина, вполне себе симпатичная. И да, по возрасту она ближе к мужу, чем я, ей около сорока.

То есть информация о том, что мужчины предпочитают помоложе, в моём случае не соответствует реальности. Меня предали не ради юной, а ради эффектной. Может, мне надо было всё это время быть такой же? Ухоженной, нарочито сексуальной, вызывающей? Я даже сейчас, посреди всего этого ужаса, думаю о себе в сравнении с ней — и от этого хочется выть.

— Вы же… вы же с ней… — повторяет по кругу секретарша.

— Марианна! — рявкает он так громко, что мы все трое вздрагиваем. — Держи при себе свои умозаключения. Принеси кофе.

— Сколько? — хлопает глазами та, будто реально собирается варить его на четверых.

— Один.

— А… Ну ладно.

— Ты ещё здесь? — грозно смотрит.

Та быстро уходит, явно желая вернуться поскорее и услышать всё самое интересное из первых рук. Потом она будет звездой в местных кулуарах, ведь именно она принесёт интересную информацию, которую минимум неделю будут обсасывать со всех сторон. Сплетни такого масштаба случаются нечасто, так что они на вес золота. Марианна тщеславна настолько, что любое внимание для неё как бальзам на душу.

— Дима, я, наверное, пойду? — блондинка подходит к мужу и интимно касается его плеча. И я понимаю — между ними явно не первый раз. Это не случайность.

— Иди, Оля.

Никого не стесняясь, она поправляет юбку, затем застёгивает блузку, перед этим наклонившись так, чтобы Толмацкий заметил её выдающиеся формы в вырезе. Собирает с пола разбросанные туфли и максимально сексуально надевает их. Встряхивает волосы, а затем подкрашивает губы помадой. Одним словом, ведёт себя так, будто она хозяйка ситуации.

Вышагивает из кабинета, активно виляя бёдрами, и я замечаю, как Толмацкий смотрит на неё. Он её хочет. Раздевает глазами, прямо при мне, ничуть не стесняясь. И это добивает меня. Я больше не чувствую себя человеком — я чувствую себя пустым местом.

Не понимаю. Как можно так поступить со мной? Я ничем не заслужила такого. Все десять лет я была его правой рукой. Поддерживала во всём. Даже, не побоюсь таких слов, именно благодаря мне он достиг тех высот, что имеет.

Поэтому происходящее бьёт больнее во сто крат. Я ведь и не сказала ничего до сих пор только потому, что в голове неразбериха творится. От попыток понять, что произошло, до сравнения себя с этой женщиной, в её пользу, разумеется. Не знаю, как это работает. Видимо, то, что муж предпочёл её, даёт ей какие-то автоматически применяемые в моих глазах бонусы.

Только тогда, когда Дима встаёт и делает шаг ко мне, я поднимаю взгляд на него.

— Стой там. Не подходи.

— Лида, дай мне всё объяснить, — не слушая меня, прёт напролом.

До меня доносится резкий запах перегара, и желудок сжимается. Молчу, потому что изо всех сил пытаюсь проглотить ком в горле. Его лицо, такое знакомое, сейчас кажется мне чужим. В нём нет раскаяния — только страх потерять тот уровень комфорта, что есть.

— Я сам не знаю, как всё произошло. Ничего не помню. Это ничего не значит. Я люблю только тебя, — муж встаёт напротив, ставит руки на стену по бокам от меня.

Смотрит прямо мне в глаза холодным взглядом. Что он хочет сейчас? Чтобы я кивнула, сказала, что всё прощаю, и мы закрыли вопрос? При всей моей любви к нему, я не могу так сделать. Не хочу, чтобы он думал, что со мной можно так поступать. Чтобы потом всё повторилось. Потому что повторится — я уже это чувствую.

Визуализация

Лидия Толмацкая, 30 лет

Преподавательница английского языка в Техническом университете, верная жена и мать. Активно поддерживала мужа во всём и помогала ему создавать имидж примерного семьянина.
Когда-то влюбилась в своего преподавателя, всё закрутилось очень быстро. Не успела оглянуться, как прошло десять лет. И вот, муж ей изменил. Стоило ли оно того?

Дмитрий Толмацкий, 40 лет

Ректор Технического университета, метит в губернаторы. Ради своей карьеры готов на всё. Буквально.
Пока что внешность неизвестна.

Как считаете, вот этот шикарный мужчина - Дмитрий или это будет новая любовь Лиды?
Какой вам больше нравится, в очках или без?

Глава 3 Лидия

Марианна брезгливо смотрит на мужа и выискивает взглядом, куда бы поставить кофе. Видно, как ей не терпится убраться подальше отсюда из этой комнаты. Она держит чашку на вытянутых руках.

Дима делает шаг назад, хватается за рубашку и тянет её вверх, чтобы достать полы из брюк. Всё это делает резко, раздражённый тем, что я не бросаюсь ему помогать.

— Лида… — кидает в мою сторону укоризненный взгляд. Такой знакомый, такой домашний. Будто мы поссорились из-за соли, не из-за того, что он предал меня самым грязным способом.

Мне же в этот момент даже не стыдно. И это, наверное, самое страшное. Потому что в любой другой момент моей жизни я бы кинулась к нему, схватила салфетки, стянула с него рубашку, побежала в туалет, чтобы тут же застирать её. Я бы делала это машинально, по накатанному сценарию хорошей жены. Ведь если на официальной одежде Толмацкого есть хоть какое-то несовершенство — пятно, отсутствует пуговица, застиранный ворот — она из его гардероба пропадает навсегда. Я знаю это. Я следила за этим. Я была хранителем его идеального образа.

Внешний вид — главное. Для него. Для всех. Но не для меня больше.

Причём речь идёт не только и не столько о внешности, сколько о том впечатлении в комплексе, которое производит он и его семья. Прилежный ректор, сильный управленец, надежный муж, человек с идеальной биографией. Человеку с запятнанной репутацией в губернаторы путь будет закрыт. Он всегда смотрел выше, дальше. Университет — только ступень.

И вот я стою в этой комнате, где он предал меня. Наблюдаю эту вялую попытку оправдаться. Ловлю этот укоризненный взгляд, как будто я в чём-то виновата.

Не представляю даже, на что будет готов Дима, чтобы слухи не поползли дальше. А они будут. Уж Марианна постарается. Я вижу, как она внимательно смотрит на нас, как в её голове складывается чёткий план, как рассказать об увиденном так, чтобы получить максимум бонусов и внимания. Её губы поджаты, но глаза блестят.

Кстати, о ней. Едва избавившись от кофе, она разворачивается на каблуках и направляется к двери, оставляя нас наедине. Её спина выражает почти оскорблённое достоинство. Уверена, она слышит, как за её спиной разлетается в клочья наша семейная жизнь.

В этот момент Дима стягивает с себя рубашку и оказывается передо мной голым по пояс. Его тело — как из глянцевой рекламы дорогих часов: широкие плечи, чёткий рельеф груди, крепкий пресс, который не исчез, несмотря на возраст. Кожа чуть загорелая, ровная, без единого изъяна — видно, что он регулярно ходит в спортзал. Невольно скольжу взглядом по его рукам — сильные, с выступающими венами, мужественные. Тёмные волосы на груди и ниже по животу подчёркивают его природную брутальность.

Фигура у него всегда была что надо. Что в тридцать, когда я зелёной студенткой влюбилась в него без памяти, что сейчас, в его сорок. И да, он по-прежнему красив. По-мужски. Всё же теперь мне противно на него смотреть.

Это тело, которое я знала, любила, хотела — теперь кажется чужим. В нём больше нет тепла. Только холод и измена.

Дима разворачивается и подходит к небольшому шкафу в углу, где всегда хранит сменную одежду на случай форс-мажора. Его движения резкие, резче обычного — он напряжён, раздражён, и, кажется, не может справиться с этой новой для нас обоих реальностью. Переодевается в новую рубашку и возвращается ко мне, делая глубокий вдох, словно набирается терпения.

— Лида, давай поговорим, как взрослые люди. Без истерик.

Я едва удерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Истерик? Он действительно думает, что я сейчас начну рыдать, кричать, ломать мебель? Да я стою на обломках нашей жизни и держу спину ровно, как никогда.

— Кто сказал, что я собираюсь закатить истерику? Мне это не нужно. Я всего лишь хочу, чтобы ты понял, что с этой секунды мы с тобой больше не муж и жена.

— На этот счёт я с тобой готов поспорить. Паспорт скажет тебе совсем другое.

— Ты сейчас не в том положении, чтобы заговаривать мне зубы, — говорю, удерживая в голосе сталь, хоть внутри всё дрожит, как лист на ветру.

— Даже не пытался, — поднимает руки вверх. — Всего лишь хочу рассказать, как всё было на самом деле.

— Дай угадаю. Ничего не было, я всё не так поняла?

— Ты всё не так… Да твою мать! — внезапный взрыв ярости, и его кулак с глухим звуком ударяет в стену.

Я вздрагиваю, инстинктивно отшатываюсь назад, сердце колотится в груди.

— Не бойся. Я никогда не подниму на тебя руку, — произносит он уже спокойнее, глядя на меня с тем усталым взглядом, который я раньше считала тёплым. Теперь он просто чужой.

— Я прекрасно это знаю. Такого тебе не спустят с руки СМИ. В этом причина?

Он молчит. Пауза тянется. И когда он, наконец, говорит, голос его звучит глухо:

— Причина в том, что я тебя люблю.

Это должно бы тронуть меня. Но я не чувствую ничего, кроме отвращения и злости.

— Сомнительно, Дим. Скажу банальную вещь, но любящий муж ночевал бы дома. И любящий муж не изменил бы жене.

— Я что, не могу расслабиться по полной раз в год? — бросает на меня тяжёлый взгляд исподлобья, будто обвиняет меня в том, что я смею чувствовать боль.

— Ни в чём себе не отказывай, дорогой. Теперь у тебя на один сдерживающий фактор меньше. Ты ведь свободен, — змеёй шиплю в ответ, но не позволяю слезам взять верх.

Кто бы знал, как мне сейчас хочется вцепиться ему в горло, вонзить ногти, оставить на нём следы. Пусть хоть где-то отпечатается моя боль. Не замечала за собой такой кровожадности раньше. Но и ситуация не рядовая. Мне никогда не изменяли. Никогда так не предавали.

— Ты сейчас в состоянии аффекта. Перенервничала. Ещё и не здорова. Я предлагаю не пороть горячку. Отправляйся домой, пар у тебя сегодня нет. Отдохнёшь, а вечером я приду и мы всё обсудим.

— Как удобно спихнуть всё на меня! — отрезаю. — Я с тобой не хочу разговаривать. Ни сейчас, ни потом. Единственная причина, по которой я всё ещё тут, — это то, что я до сих пор такси не вызвала.

Глава 4 Лидия

"Мне изменил Толмацкий"

Эти слова производят эффект взорвавшейся бомбы. Вибрации и уведомления начинают сыпаться одно за другим. Галя, моя коллега из онлайн-школы, пишет капсом:

"ГДЕ ОН? Я СЕЙЧАС ПРИЕДУ!" — и сопровождает это шквалом сердитых и боевых стикеров, от которых, несмотря на весь накал ситуации, у меня на секунду даже возникает улыбка. Как она умудряется быть одновременно грозной и забавной — загадка.

Марина, работающая в департаменте образования, с холодной яростью в голосе записывает голосовое, в котором спрашивает, дома ли я, и предлагает устроить «мужской разговор» с этим изменником, словно способ решить проблему раз и навсегда.

Таня, хозяйка салона красоты и моя давняя подруга, присылает голосовое с характерным лязгом ножниц на фоне. В её голосе слышится явное возмущение и решимость:

"Лида, я ему причиндалы почикаю! Адрес кидай, где твой ненаглядный".

"Лида, я серьёзно. Ты сейчас одна? Лёшка свинтил?", — интересуется Галя.

Она всегда такая — готовая кинуться грудью на амбразуру, не теряя ни секунды на пустые разговоры. Для неё важны не слова, а действия. В этом её суперсила. Пока Марина с Таней накидают в панамку пару ласковых, параллельно вынашивая планы мести и морального уничтожения врага, Галя успевает приехать, сварить бульон или распить бутылку горячительного, в зависимости от ситуации. Они все разные, но каждая мне дорога и любима по-своему.

Сначала я думаю, что не хочу никого видеть — хочется уединения и тишины. Но молчание давит, и я ловлю себя на том, что совсем одна я не справлюсь. В итоге соглашаюсь — компания сейчас не помешает.

Сказано — сделано. Спустя полчаса Галя звонит в дверь.

— Мать, ты чего такая зелёная? Это тебя так приложило от вида той швабры, что к твоему герою-любовнику в трусы залезла? — деловито подпирает бока Галя, появляясь в дверях с привычной уверенностью и энергией.

— И от этого тоже, — выдыхаю я, пытаясь улыбнуться. — Но на самом деле я никак не могу отойти от вчерашнего. Не знаю, что ещё сделать, чтобы стало легче. Кстати, твой вчерашний совет… сам собой как-то осуществился.

— И как, стало легче? — с надеждой спрашивает Галя, ведя меня в кухню.

— Учитывая, что вырвало меня прямо на Диму, в какой-то момент да. Но ненадолго.

— Ахах! Представляю его лицо, — смеётся Галя, осматривая всё по хозяйски. — Что будем, чай или чего посущественней?

— Прости, Галочка, но я совсем без сил. В холодильнике шаром покати.

— А то, что я имела ввиду, в баре хранится, — подмигивает мне.

— Не упоминай при мне ничего резко пахнущего, иначе рискуешь присоединиться к тому-кого-нельзя-называть, — с улыбкой предупреждаю.

— О, у нас новое правило? — удивляется Галя.

— Я придумала его только что.

— Любой каприз, моя хорошая, лишь бы тебе стало легче.

Галя открывает специальный отсек в кухонном гарнитуре и достаёт бутылку.

— Не против?

— Конечно.

Она включает плиту и объявляет:

— Сейчас я тебе забацаю бульончик. Что-то же тебе надо есть.

— Да не нужно. Мне совсем ничего не хочется.

— Ты что, из-за него собралась себя голодом морить? — приподнимает брови Галя.

В представлении Гали Морозовой диета — самое страшное слово, наравне с голодовкой. При том, что Галя — женщина весьма пышных форм, это нисколько не мешает ей оставаться очаровательной и желанной. Мужчины вокруг неё всегда в изобилии. К слову, именно она крутила пальцем у виска, когда я, в свои двадцать, через месяц после знакомства с тогда ещё будущим мужем, с полной серьёзностью ответила "да" на его предложение.

— Нет. Я обязательно поем, потом, — успокаиваю я её.

— Вот на потом и сварю, — решает она, включая плиту. — А ты пока расскажи, что и как там у вас случилось. Насколько всё плохо по шкале от одного до десяти?

— Одиннадцать? — слегка задумавшись, отвечаю.

— Ты что, застала его прямо с корнишоном в пещерке? — смеётся Галя, подкалывая меня.

— Пффф, Галь, ну ты как скажешь, — улыбаюсь от её непосредственности. — Если бы это было так, я бы сказала сто. Да и ты прекрасно знаешь, что у Толмацкого всё в порядке с размерами. Всё было гораздо прозаичнее, она спала прямо на нём, пуская слюну на его рубашку, на диване в его кабинете.

— Зато ментальный размер у него подкачал, раз он тебе изменил. Козлина он!

Галя с чувством вонзает нож в целую курицу, будто это Дима, и прямо сейчас она выпустит все его кишки.

Я же кладу голову на сложенные на столе руки, и погружаюсь в свои мысли.

В какой момент Дима от меня отдалился? Ума не приложу. Перебирая в голове воспоминания одно за другим, кажется, что всё было как обычно. Но я точно знаю на примере многочисленных знакомых, что просто так мужчины не изменяют. Им нужно чувствовать себя важными, нужными, добытчиками и объектами сексуального желания своих жён.

Так что же я делала не так?

— Лидусь? Ты может спать хочешь? — осторожно спрашивает Галя, словно понимая, что я где-то далеко.

— Нет, просто задумалась, — отвечаю я, приподнимая голову.

— О чём? Уж не о том ли, что именно в тебе причина?

— Откуда ты знаешь? — удивляюсь.

— Да у тебя на лице всё написано, красотка. Не вздумай загоняться на эту тему. Кстати, что планируешь делать дальше?

— Собрать чемодан.

— А Лёша?

— Ох… — я закрываю глаза руками, не находя ответа. — Понятия не имею, как ему всё объяснить.

В этот момент хлопает входная дверь.

— Лида, ты дома? — громко и настойчиво спрашивает Дима.

— Тс-с-с, сиди пока, я выйду, — шёпотом прижимает палец к губам Галя, глядя на меня.

— Ну что, гражданин без определённого места жительства, зачем явился? — с усмешкой добавляет она.

— Галя, вот только не начинай. Я знаю, что она дома. Дай пройти, — грозно рычит Дима, пытаясь прорваться.

— А ты мне тут не указывай! На меня твои фокусы не действуют.

Видимо, Толмацкий просто молча отодвигает Галю, потому что в следующую секунду встаёт передо мной, весь такой красивый и с иголочки одетый, пахнущий дорогим парфюмом, и сверлит ледяным взглядом.

Глава 5 Лидия

Тёмный, тяжёлый взгляд Толмацкого медленно скользит по мне, будто физически придавливая к угловому диванчику. Я чувствую, как с каждым его шагом в мою сторону воздух в кухне становится плотнее. Всем своим видом он демонстрирует, что здесь решения принимает он, и только он. А я… я должна подчиниться. Эта негласное правило всегда было между нами — его уверенность, его непоколебимость, и моя привычка следовать за ним.

Такое положение дел в нашей семье устраивало меня долгие годы. Оно было для меня почти естественным, не вызывало ни протеста, ни сомнений. Ведь именно эта его сила, это властное спокойствие, когда он просто смотрит — и ты уже знаешь, что спорить бесполезно, — когда-то и притянули меня к нему. На фоне моих ровесников он казался монументальным, зрелым и невероятно сексуальным мужчиной, таким, от которого, как шептались тогда в коридорах однокурсницы, «трусики слетают от одного взгляда».

Я не была исключением, даже наоборот — стояла в первых рядах тех, кто готов был потеряться в его внимании. Помню, как однажды на лекции, набравшись наглости, я вступила с ним в оживлённую дискуссию. Тогда он поднял на меня свой внимательный, оценивающий взгляд, чуть прищурился, и уголки его губ едва заметно дрогнули. С того дня всё и закрутилось — сначала робкие намёки, потом встречи, и в конце концов я оказалась в центре его жизни.

Я понимала, что преподавателю запрещено заводить роман со студенткой, но противостоять ему не могла. Дима действовал так, будто всё уже решено за меня: уверенно, целенаправленно, не оставляя ни одной лазейки для отступления. Он каким-то образом уладил всё с руководством — до сих пор не знаю, какими методами — и в своём характерном стиле просто поставил меня перед фактом: теперь я буду его женой.

И вот теперь, когда привычка подчиняться въелась в меня, став неотъемлемой частью, мне предстоит пойти против него. Против человека, который всегда был для меня скалой, опорой, и в то же время непробиваемой стеной. Я даже не представляю, как дать отпор этому танку, который привык прокладывать себе путь без оглядки на чужие желания.

— Дима, сядь, пожалуйста, — тихо, но твёрдо говорю я, пытаясь не выдать дрожь в голосе.

— Насиделся уже. Судя по тому, что Морозова готова была мне по морде дать, все твои подруги уже в курсе? — он смотрит исподлобья, в голосе раздражение.

— Да, я рассказала им.

— Поговорить со мной сначала ты не хочешь? Уже вынесла приговор?

— Да о чём тут говорить? — искренне удивляюсь. — Я всё видела своими глазами. Дополнительные разъяснения ни к чему.

— Готов послушать, к каким же ты пришла выводам, — он скрещивает руки на груди, бёдрами упираясь в кухонный гарнитур.

Вот опять его приёмчики. Он знает, что, пока стоит, нависая надо мной и давя всем своим ростом, я чувствую себя как бы на ступень ниже. Поэтому, несмотря на слабость в коленях, я встаю с диванчика и медленно отхожу к противоположной стене, пытаясь отвоевать себе немного пространства и воздуха.

— Я уже говорила тебе, и с тех пор ничего не поменялось. Давай разводиться.

— Нет.

— Ты… Ты совсем? Изменил мне прямо на работе!

— Ты свечку держала? Может, у тебя видео есть? Ну или фото непосредственно в момент, когда я тебе изменял? — подаётся вперёд, разворачивая плечи, отчего становится визуально больше.

— Мне это не нужно, Дим. Неужели тебе хочется ещё больше меня унизить?

— Не выворачивай всё так, будто я монстр.

— Ты пытаешься повернуть всё так, будто я видела что-то другое, я это прекрасно понимаю. Вот только у тебя не выйдет.

— Но и у тебя доказательств нет. А то, что видела меня с Филисовой, ещё ни о чём не говорит.

Захлёбываюсь возмущением, словно глотаю густой, липкий воздух, который застревает в горле и давит изнутри. Господи, как же мерзко! Даже сейчас, когда всё уже очевидно и доказательства почти кричат сами за себя, он упрямо держится за свою ложь, словно за спасательный круг. В этом весь он — Толмацкий в чистом виде. Если есть хоть крошечный, призрачный шанс повернуть ситуацию в свою пользу, он вцепится в него мёртвой хваткой. Мастерство манипуляций, отточенное годами, стало его второй кожей.

Но я ведь наблюдала за ним целых десять лет, видела, как он выстраивает эти свои психологические ловушки, изучала каждую реакцию, каждый приём. Эти трюки на меня больше не действуют. Любой другой на моём месте, возможно, уже бы усомнился в том, что увидел, и решил, что Толмацкий и правда ничего не понимает, а его версия — единственная истина.

И всё же в его словах скользнула деталь, которая зацепила. Женщину я видела впервые, но теперь, сложив её фамилию с воспоминаниями, понимаю: это та самая чиновница из министерства образования, которая так «вовремя» и «по-дружески» помогает ему выбивать финансирование для университета. Пазл сложился. Видимо, очередное финансовое вливание оказалось настолько внушительным, что он не побрезговал самыми… личными методами убеждения. Или — и от этой мысли меня передёргивает, как от ледяного душа, — между ними есть чувства. Бр-р-р, зачем я вообще об этом подумала?

Этот вариант ещё отвратительнее. Меня буквально начинает трясти, дрожь пробегает от кончиков пальцев, и, конечно, это не ускользает от его внимательного, слишком цепкого взгляда.

— Лида, ну вот зачем ты себя накручиваешь? Давай я помогу тебе лечь, принесу чай. Ты отдохнёшь, и всё станет не так ужасно, как тебе кажется.

— Ну хватит, — обрываю, чувствуя, как во мне вскипает раздражение. Его интонация — словно он разговаривает с душевнобольной. — Прекрати сейчас же!

— Может, я тебе успокоительного схожу куплю?

Смеюсь во весь голос. Театр абсурда.

— Не делай из меня дуру и истеричку, Толмацкий. Я имею право испытывать те чувства, что есть. И да, мне сейчас очень больно. Не каждый день мне изменяет муж.

— Опять двадцать пять, — он раздражённо щурится. — Хватит тыкать мне в лицо своими обвинениями по кругу. Я хочу, чтобы ты успокоилась, — и неожиданно хватает меня за локоть.

Глава 6 Лидия

— Лида просто немного перенервничала и плохо себя чувствует. Сейчас всё решу, — Толмацкий произносит это своим особым тоном, тем самым, который не терпит возражений и будто автоматически ставит всех на место. — Посидишь пока у себя?

— Да я вообще-то хотел кое о чём поговорить… — голос Лёши звучит неуверенно.

— Потом, — резко обрывает его Дима, и, встав в дверном проёме, заслоняет меня собой, а заодно и чемодан.

— Мам, у тебя всё в порядке? — Лёшины глаза цепляют меня, тревожные, слишком взрослые для его пятнадцати лет.

— Конечно, Лёш, — отвечаю машинально, лишь бы он не копал глубже. И тут же натыкаюсь на взгляд мужа — пристальный, тяжёлый, требовательный.

Слышу, как сын, не получив внятного объяснения, нехотя уходит к себе, но дверь не закрывает, оставляя её приоткрытой, как знак: он рядом, он слушает. И от этого у меня сердце сжимается ещё сильнее. Как же сложно говорить с Толмацким, не срываясь на крик. Я ведь не хочу, чтобы всё это грязное месиво наших проблем хоть как-то ударило по Лёше. Подростковый возраст — он и без того минное поле. А тут ещё мы со своим браком, трещащим по швам.

Я боюсь представить его реакцию, когда он узнает о разводе. Только недавно начал понемногу доверять отцу, звонить, если задерживается. Я видела, как он преодолевает свою колючую замкнутость, и сердце радовалось. А теперь — снова всё рушим.

— Так, всё, Лид, — Дима резко отодвигает меня в сторону. — Заканчиваем.

Он нагибается, выгребает охапку одежды из чемодана и с силой пихает её обратно в шкаф, даже не разбирая, что куда.

— Если ты не уйдёшь, это сделаю я, — упрямо стою на своём, чувствуя, как внутри меня поднимается волна упрямства, сильнее всякого страха.

— И куда ты собралась, интересно? — хмыкает он, уверенный, что загнал меня в угол. В его тоне звучит насмешка: он прекрасно знает, что здесь у меня нет родни.

Так-то оно так. Но он забыл про подруг. Они всегда рядом, всегда готовы подставить плечо. И этот козырь он явно не предусмотрел.

— Это теперь не твоё дело, — отрезаю холодно, почти с наслаждением от того, как его челюсть чуть напрягается.

— Моё, — парирует он мгновенно. — Даже если мы в ссоре, ты всё ещё моя жена.

— Иди и кулаком по столу стучи перед своей Филисовой, — выплёвываю я с такой ненавистью, что даже самой становится страшно от силы этой фразы.

— Лида… — его голос срывается, будто он хочет успокоить, но выходит наоборот — ещё больше раздражает.

— Что Лида? — я резко вскидываю голову. — Я тебе сразу говорю: в одной квартире мы не останемся. Выбирай. Либо уйдёшь ты, либо я.

Сажусь на край кровати, словно отгородившись от него невидимой стеной, и впиваюсь в него взглядом. Он стоит посреди комнаты, сжатыми кулаками, бледный от злости и бессилия. Впервые за долгое время чувствую, что именно я держу ситуацию в своих руках.

Толмацкий явно не ожидал, что я упрямо встану в позу и не отступлю. Он привык, что спор, даже самый горячий, заканчивается моей попыткой сгладить углы. Но не сегодня. Поэтому сейчас он ходит по комнате взад-вперёд, как зверь в клетке, с каждым шагом всё больше раздражаясь.

— А Лёшка? Про него ты подумала? — выпаливает он, бросая этот аргумент, как козырную карту.

— Вот только не начинай, — поднимаю руку, будто физически пытаюсь остановить его слова. — Не смей перекладывать вину, будто я единственная не думаю о ребёнке. Это низко даже для тебя.

Он останавливается, тяжело дышит, и на секунду мне кажется, что он впервые за весь разговор растерялся.
— Даже не думал, что когда-то будем с тобой вот так разговаривать, — говорит глухо. — Ты каждое моё слово в штыки воспринимаешь.

— Ну так и проступок у тебя не пустяковый, Дим, — отрезаю я. — Или ты и измену считаешь мелочью? Я что, должна глаза закрыть и улыбаться, как ни в чём не бывало?

В его взгляде появляется что-то новое — не злость, не раздражение. Скорее растерянность, в которой проскальзывает и страх.

— Скажи… ты меня любишь?

— Странный вопрос, — невольно усмехаюсь, но голос дрожит. Он пытается заставить меня сомневаться, сбить с курса, затащить в ту самую психологическую ловушку, где виноватой окажусь я.

— Нормальный, — упрямо кивает. — Ты моя жена. Я тебя люблю. А ты… меня?

И вот теперь он смотрит прямо в глаза, не отводя взгляда. И от этого вопроса, от этой прямоты у меня внутри что-то болезненно сжимается, как будто меня пытаются вывернуть наизнанку.

Этот бесконечный день когда-нибудь закончится? Кажется, время нарочно тянется, смакуя каждую секунду моего мучения. И что я должна ответить на подобный вопрос? Ещё вчера я бы не задумывалась ни минуты, конечно, «да». Конечно, люблю. Ответ сорвался бы с губ автоматически, как дыхание.

Но теперь… теперь всё иначе. Я не хочу подкидывать дров в его и без того раздутый костёр самодовольства. Он же даже сейчас не пытается объясниться, не произносит простого «прости», которое, может быть, стало бы спасением для нас обоих. Вместо этого — одни и те же мантры: «ты должна», «у нас семья», «я тебя люблю», «подумай о сыне».

А я? Конечно, мои чувства не исчезли. Они ведь не выключаются по команде, нет волшебного рубильника «люблю-ненавижу». Вот если бы он существовал, это было бы моим единственным спасением. А так приходится тонуть в этом бездонном ощущении ненужности. Словно я больше не женщина, а просто мебель, удобный фон для его побед.

Даже рассказав кому-то о случившемся, всё равно остаюсь наедине со своим грузом. Потому что переживать это должна я, сама, до конца. Пройти все те этапы, о которых пишут в умных статьях: отрицание, злость, торг, депрессия, принятие. И, кажется, прямо сейчас я застряла на стадии злости.

— Я тебя ненавижу, Дима, — слова вырываются, прежде чем я успеваю их обдумать. — Ты воспользовался моим доверием, моим уязвимым положением, и всадил нож в спину. Ни о каком примирении даже речи быть не может! Так что хватит делать вид, будто всё под контролем. У тебя ничего нет — кроме твоей напускной выдержки. Единственное, что ты сейчас в силах контролировать, это себя!

Глава 7 Лидия

Поверить не могу, что он всё знал. Сколько ещё в моей жизни событий, о которых я и понятия не имела? Если Лёша узнал об измене, значит, это не единичный случай. Кто знает, сколько ещё женщин было у Толмацкого за все эти годы?

— Сколько? — вырывается из меня, и в этом одном слове — вся боль и предательство, которые я пытаюсь переварить.

— Ни одной, — отвечает он мгновенно, даже не моргнув. Ни секунды сомнений.

— Я надеялась, что хотя бы сейчас ты скажешь честно, — мой голос дрожит, но я не отступаю. — Неужели так и будешь трусить?

Ещё недавно он с пафосом заявлял, что имел право «отдохнуть», а теперь, выходит, примеряет на себя образ святого? Отрастил нимб и крылья? Это за гранью. У меня не хватает выдержки слушать это враньё.

— Что за детские приёмчики? — хмурится он. — На слабо меня решила взять? Мой ответ не изменится: нисколько.

— Дима, сейчас Лёша нас не слышит. Можно говорить, как есть. — Я почти шепчу, умоляя. — Пожалуйста, перестань выкручиваться. Я разве недостойна того, чтобы услышать правду?

Толмацкий подходит ближе. Опускается передо мной на корточки, так что наши взгляды оказываются на одном уровне. Его ладони тяжело ложатся мне на бёдра и сжимают, подвигая к себе, как будто он всё ещё имеет на это право. Сквозь ткань я ощущаю обжигающее тепло его рук — прикосновения, которые раньше дарили уверенность, а теперь оставляют невидимые ожоги.

Я хочу отстраниться, ударить, хотя бы оттолкнуть его, но застываю. Его взгляд парализует, и я снова оказываюсь в ловушке.

— Я сказал правду, — произносит он твёрдо.

Я выдыхаю, еле слышно. Смотрю на него и впитываю каждую деталь, словно пытаюсь сохранить в памяти образ мужчины, которого любила, и которого мне придётся отпустить. Волевой подбородок, резкие скулы, красиво очерченные губы, которые так часто я ловила своими. Высокий лоб с чуть заметной морщинкой между бровей, появляющейся всякий раз, когда он злится или сосредотачивается. Густые брови, придающие взгляду ещё больше тяжести и власти.

А эти серые глаза… В них всегда было слишком много — спокойствие и буря, нежность и холод. Стоит только встретиться с этим взглядом — и весь мир растворяется.

Чуть отросшие волосы, тёмно-русые, с привычным вихром на затылке, который я когда-то любила приглаживать ладонью. Широкие плечи, от которых исходила привычная надёжность, и сильные руки, способные как защитить, так и причинить невыносимую боль. Даже запах его — лёгкий аромат одеколона, смешанный с чем-то родным и домашним — всё ещё цепляется за меня, мешает оттолкнуть.

Я помню, как гордилась им, когда мы появлялись вместе: высокий, статный, с этой почти хищной осанкой человека, привыкшего быть первым. Он всегда выделялся в толпе. И сейчас — всё то же самое. Только теперь это не восхищает, а рвёт изнутри.

Я уже поднимаю руку, чтобы коснуться его щеки, но вовремя опомнившись, резко отдёргиваю. Толмацкий тут же перехватывает мою ладонь и прижимает её к лицу, как будто силой хочет удержать привычную близость.

— Давай не будем рубить с плеча. Дай мне шанс.

— Нет у тебя никаких шансов. Ты все их потратил.

— Не будь такой жестокой.

— Я? — горько усмехаюсь. — Ты каждый раз поворачиваешь нож в моей ране и называешь это любовью. И после этого ещё говоришь о моей жестокости?

— Я понял. Тебе нужно остыть. Я дам тебе время. Немного.

— Какая щедрость, — едко бросаю. — Уже уходишь?

— Уходим.

— Хочешь забрать Лёшу с собой?

— Поедем к маме. Она давно жаловалась, что не видит внука месяцами.

Меня будто обдало ледяной водой. Представляю, как опустеет квартира, когда дверь захлопнется за ними. Что я буду делать одна среди этих стен, пропитанных нашими воспоминаниями?

К Лёшке я за эти годы искренне привязалась, старалась заменить ему маму, изо всех сил быть для него опорой. И кажется, у меня получилось. Но всё равно внутри назойливая мысль: логично, что он уходит с отцом. Дима — его кровь, его семья по праву рождения. А я?

После его красноречивого молчания мне даже не за что зацепиться. Да, я хорошая мама, но кровь — не водица. И в итоге он выбрал отца.

Молча наблюдаю, как Дима возвращает вещи обратно в чемодан. Но берёт только самое необходимое, словно оставляет себе лазейку. Будто и правда надеется вернуться.

Интересно, я имею право поменять замки? Что будет, если он однажды не сможет сюда попасть? Делаю мысленную зарубку: завтра первым делом узнаю об этом.

— Лёш, собери с собой вещи на пару дней, погостим у бабушки, — Дима выкатывает чемодан в коридор и заглядывает к сыну в комнату.

— Бабушка опять будет отчитывать меня за каждый чих. Не хочу, — бурчит он.

— Алексей, — применяет секретный приём муж.

Думаю, каждый ребёнок знает: если родители вдруг называют тебя полным именем, значит, сейчас будет что-то неприятное. Вот и Лёша моментально всё понимает.

— Это твои косяки! С какого перепугу я должен куда-то уезжать? Ты и едь! — огрызается он, но в голосе больше обиды, чем настоящего бунта.

— Это не обсуждается, — сухо отрезает Дима.

— Лида, — Лёша высовывается из комнаты и смотрит на меня с какой-то трогательной, совсем детской непосредственностью, — ты что, не хочешь, чтобы я тут оставался?

Именно в такие моменты я понимаю, что какой бы взрослый он ни казался со своими подростковыми замашками, передо мной всё равно ребёнок. Ребёнок, которому нужна уверенность, что его любят, что он нужен.

— Я не против, чтобы ты жил здесь и дальше, — стараюсь говорить мягко, хотя внутри всё сжимается. — Просто папа прав, бабушка не желает тебе ничего плохого. Иногда её нужно навещать.

— Но я могу сюда вернуться? — уточняет он, будто взвешивает, не обманываю ли я.

— Конечно, в любой момент, — уверенно киваю.

Будто торгуясь сам с собой, он исчезает в комнате. Слышу, как там шаркают шаги, гремят молнии и застёжки, а через десять минут он выходит в коридор с рюкзаком, куда, судя по форме, засунул впопыхах половину шкафа.