Развод на троих

Глава 1. Я варю борщ

Аромат тмина и чеснока висит в тесной кухне густым, почти осязаемым облаком. Я помешиваю борщ, наблюдая, как розоватая пена уступает место темно-рубиновому бульону. Через окно падает последнее мартовское солнце, золотя крошки на столешнице и треснувшую плитку фартука. Пять лет в этой квартире. Пять лет у этой плиты.

«Не пересоли», — звучит у меня в голове голос Людмилы Петровны, хотя её нет здесь уже три часа. Я машинально пробую ложкой. В норме. Всегда в норме. Но её одобрения я всё равно не дождусь.

Ключ щелкает в замке, и мое тело напрягается само по себе, как у собаки Павлова. Не от радости. От готовности.

— Тань, я дома! — раздается голос Саши. Немного гнусавый, усталый. Шуршание куртки, стук ботинок о мебельный щит прихожей, который мы купили в «Икее» в первую же совместную зарплату.

— На кухне! — отвечаю я, и голос звучит ровно, тепло, привычно.

Он появляется в проеме, высокий, чуть сутулый, с красивыми, но какими-то невыразительными чертами лица. Целует меня в щеку, пахнет офисом, дешевым кофе и чужим парфюмом. Не моим.

— Пахнет бомба, — говорит он, заглядывая в кастрюлю. Но глаза его скользят мимо, к экрану телефона, который уже вибрирует в его руке.

— Мама скоро будет, — сообщаю я, снимая пену. — Говорила, заедет с соленьями.

Его лицо освещается мгновенной, детской улыбкой. Именно так он не улыбался мне уже… не помню когда.

— Отлично! Молодец, что сварила борщ, она его обожает. А то в прошлый раз говорила, что твой слишком постный.

«Мой». Не «наш». Не «вкусный». «Твой слишком постный». Я стискиваю зубы, и ложка чуть звякает о край кастрюли.

— Я добавила больше свиных рёбрышек, как она любит.

— Умничка, — он уже набирает сообщение, даже не глядя на меня.

В груди знакомо, притуплённое годами, щемит. Я включаю вытяжку, и её гул заполняет пустоту, которая могла бы заполниться словами. Какими? «Как день?» Он скажет: «Нормально». «Что нового?» — «Да ничего». Наш диалог давно превратился в обмен бытовыми сводками и указаниями его матери.

Ровно через двадцать минут, когда я уже расставляю тарелки по засаленному скатерти-клеёнке, раздаётся фирменный длинный-короткий звонок в дверь. Сердечный ритм учащается. Людмила Петровна никогда не звонит в домофон, она звонит в дверь. Как хозяйка.

Я вытираю руки и иду открывать.

Она на пороге — монументальная, в добротном осеннем пальто цвета баклажана, с тщательной химической завивкой и сумкой-тележкой, битком набитой банками.

— Танечка, — говорит она, целуя воздух у моей щеки. Пахнет «Красной Москвой» и влажным весенним пальто. — Пропусти, не стой на пороге, сквозняк.

Я отступаю, и она вкатывает свою тележку в прихожую, как танк, занимая всё пространство.

— Сашенька, родной! — её голос становится томным, певучим.

Александр уже тут как тут, обнимает её, прижимается к её щеке. Она гладит его по затылку, и на её лице расцветает выражение настоящей, глубокой нежности. Той, которую я у неё никогда не видела.

— Мам, заходи, раздевайся. Таня борщ сварила.

— Ну посмотрим, посмотрим, что она там наварила, — говорит Людмила Петровна, уже направляясь в кухню, будто я не здесь. — О, господи, Таня, и полотенце на столе опять мокрое! Всю скатерть промочишь, она же потом вонять будет! Убери сразу!

Я молча хватаю полотенце. Руки чуть дрожат.

Она тем временем с важным видом осматривает кухню. Взгляд её — как луч сканера: пыль на верхней полке (как она её разглядела?), неправильно стоящая хлебница, слишком тусклый свет.

— Садись, мам, я сейчас налью, — суечусь я, пытаясь вернуть контроль над своим же пространством.

Мы усаживаемся. Александр напротив матери, я — между ними, как буфер. Я разливаю борщ по тарелкам, густой, с дымком, с толстым слоем сметаны.

Людмила Петровна пробует. Медленно. Причмокивает. Все замирают.

— Недоваренная свёкла, — выносит она вердикт. — И лаврушку рано вынула. Аромат не успел в бульон уйти. А так… сойдет.

«Сойдет». Высшая похвала.

— Я люблю, когда свёкла помягче, — робко замечаю я.

— Это не по-настоящему, — парирует она, не глядя. — Настоящий борщ — это чтоб свёкла в хруст, а бульон настоянный. Ты, Сашенька, как? На работе-то поел сегодня?

И понеслось. Весь ужин — это её монолог, перебиваемый редкими репликами Саши. Про его работу, про здоровье его начальника, про цены на рынке, про соседку, у которой дочь удачно замуж вышла «за инженера, не то, что некоторые». Последнее сказано с многозначительным взглядом в мою сторону. Я вышла за её сына, простого менеджера, и мы до сих пор в этой двушке-хрущёвке, которую она им «великодушно» уступила после свадьбы, оставив за собой право приходить когда угодно.

Я ем молча. Борщ кажется мне безвкусным, превращаясь в комок где-то в горле. Я смотрю на своего мужа. Он увлечённо кивает матери, поддакивает, смеётся её шуткам. Он здесь, за этим столом, но он — с ней. Всегда с ней.

— …а про детей что думаете? — вдруг вклинивается её вопрос, обращенный формально к нам обоим, но глаза прикованы к сыну. — Тридцатник вам уже. Пора. А то я уж заждалась внуков. Да и квартира пустует. Детская готова.

Глава 2. Я играю в прятки с самой собой

Утро начинается не с кофе. Оно начинается с тикающего в висках вопроса: «Ольга. Кто такая Ольга?»

Солнце бьет в глаза через щель в шторах, которые мы так и не заменили. Александр храпит, повернувшись ко мне спиной, его пижамная рубашка задралась, обнажая полоску бледной кожи. Вчерашнее сообщение горит у меня в голове кислотным зеленым светом экрана. «Ты спас мой день :)». Смайлик. Эта дурацкая, предательская улыбочка.

Я осторожно выскальзываю из-под одеяла. Холод линолеума обжигает ступни. На кухне все так же, как вчера: кастрюля с недоеденным борщом на плите, три банки с огурцами, выстроенные Людмилой Петровной в идеальный ряд на столе, как солдаты на параде. Я включаю чайник, и его шипение — первый нормальный звук за последние двенадцать часов.

Мне нужно вести себя как обычно. Это самое важное. Никаких истерик, никаких вопросов. Я проверяю лицо в отражении микроволновки: бледное, с синяками под глазами, но это можно списать на усталость. Я даже пытаюсь улыбнуться. Получается гримаса.

— Тань, кофе есть? — из спальни доносится сонный голос.

— Сейчас будет! — мой голос звучит удивительно бодро, почти как у телеведущей утреннего шоу.

Я насыпаю в чашку его дешевый растворимый «Арабику». Две ложки сахара, как он любит. Мои руки не дрожат. Я наблюдаю за ними со стороны, как будто это не мои руки, а чьи-то очень послушные и хорошо обученные.

Александр выходит, потягиваясь. Он в одних боксерах, утренняя эрекция оттопыривает ткань. Раньше это меня смущало, потом — заводило, теперь — оставляет равнодушной. Он целует меня в лоб, берет чашку.

— Спасибо, родная.

Он садится, начинает листать ленту новостей на телефоне. Смотрит спокойно. Не торопится проверить сообщения. Значит, не ждет ответа. Значит, все уже обсудили вчера. После «спасибо».

— Как спалось? — спрашиваю я, прислоняясь к столешнице. Держу кружку в обеих руках, чтобы скрыть возможную дрожь.

— Нормально. Ты ворочалась.

— Да, — говорю я. — Не могла уснуть. Думала про мамины слова. Про детей.

Он отрывается от экрана, смотрит на меня с легким удивлением. В его глазах мелькает что-то вроде вины. Или раздражения. Сложно понять.

— Тань, не начинай с утра. Мама просто беспокоится.

— Я знаю, — мягко говорю я. — Она хочет нам только добра.

Моя покорность, кажется, его обезоруживает. Он даже откладывает телефон.

— Просто… сейчас не время. Работа нестабильная. Да и мы с тобой… — он ищет слова, машет рукой.

«Мы с тобой что?» — хочется крикнуть. «Мы с тобой ничего? Мы с тобой — это ты и твоя мама, а я — приложение к этой квартире?»

— Я понимаю, — говорю вслух. — Ты прав.

Он улыбается, облегченно, и снова утыкается в телефон. Кризис миновал. Его все устраивает. Его мир, где жена покорна, мама права, а какая-то Ольга благодарит за спасенный день, — этот мир цел и невредим.

Мне нужно на работу. Я иду в душ. Горячая вода смывает с меня остатки сна, но не смывает липкое, тошнотворное чувство. Я вспоминаю каждую «Ольгу», которую когда-либо слышала. Была Ольга из бухгалтерии на его прошлой работе. Полная, с добрым лицом. Была Оля-клиент, про которую он говорил с раздражением: «Вечно все путает, приставучая». Новая? Молодая? Красивая?

Мое отражение в запотевшем зеркале расплывчато, нереально. Я растираю стекло ладонью. Женщина в зеркале смотрит на меня пустыми глазами. «Что ты будешь делать?» — спрашивают эти глаза. И у меня нет ответа.

Я одеваюсь в свою униформу: черные брюки, белая блузка, темный кардиган. Безлико. Удобно. Невидимо.

— Я ухожу! — кричу в квартиру.

— Давай, удачного дня! — доносится из спальни, где он, наверное, уже снова дремлет.

На улице мартовский ветер бьет в лицо колючими порывами. Дорога на работу — это десять остановок на автобусе. Обычно это время я трачу на то, чтобы тупо смотреть в окно. Сегодня мой мозг работает с бешеной скоростью, как перегруженный компьютер.

Вариант первый: устроить скандал. Прийти, выложить факт. «Кто такая Ольга?» Последствия: истерика Людмилы Петровны («Как ты смеешь проверять телефон мужа! Да он замученный, ему хоть какое-то внимание нужно!»). Оправдания Александра. Возможно, даже слезы. Потом — холодная война. Или, что хуже, «примирение» на его условиях. Нет. Это путь в никуда. Это подтвердит его и её мнение обо мне как об истеричке.

Вариант второй: собрать информацию. Молчать. Смотреть. Узнать врага в лицо. Это страшно. Это значит жить в этом цирке дальше, целовать его, готовить ему ужин, зная, что он… Что он что? Флиртует? Встречается? Спит?

Желудок сжимается в тугой болезненный комок.

Автобус трясется на колдобинах. Рядом сидит подросток, громко слушающий какой-то рэп. Мне хочется закричать, чтобы он выключил. Но я молчу. Я всегда молчу.

Работа. Супермаркет «Экономь-ка». Касса номер три. Моя крепость и моя каторга одновременно. Механические движения: провести штрихкод, положить в пакет, назвать сумму. «У вас карта или наличные?» Улыбаться. Всегда улыбаться. Сегодня улыбка кажется мне маской, приклеенной к лицу суперклеем.