Развод. Не время сдаваться

Глава 1

Запах его любимого рагу, который я томлю уже долгое время, чтобы мясо таяло во рту, теперь кажется мне удушающим. Мне словно не хватает кислорода. Девять вечера. Кухонные часы отстукивают каждую секунду гулким, назидательным тиканьем. Из гостиной доносится приглушенное шуршание. Наша дочь, наша шестилетняя Полина, уже в пятый раз подбегает к двери и прикладывает ухо к дереву, в наивной надежде уловить звуки лифта.

— Мам, ну когда папа придет? — она отрывается от двери и надувает губки бантиком. — Я хочу обнять его перед сном!
— Скоро, рыбка, — мой голос звучит так фальшиво, что хочется тут же проглотить слова обратно.
— Ты так и вчера говорила, но он не пришел.
— Сегодня он обязательно придет и обнимет тебя перед сном, — мне не хотелось ей сейчас врать, но я и сама надеюсь, что он приедет сегодня раньше, чем обычно. — Иди, пока, сделай ему открытку.

Последние месяцы... Нет, последние полгода. Как бы я ни хотела, но в голову лезут черные, липкие мысли. Я их прогоняю, но избавиться от них так и не могу.

Завязывай, Марина. Проекты. Дедлайны. Он просто выжат как лимон. Просто устал.

Усаживаю Полю рисовать, а сама возвращаюсь к елке. Это ее маниакальная идея — поставить елку в ноябре. "Чтобы Новый год побыстрее пришел, мамочка! И желание исполнилось!". Свое желание она шептала мне на ушко: "Хочу, чтобы мы зажгли эти… как их, мам? Светяшки во дворе и смотрели салют. Все вместе!".

— Мам, — Поля вбегает в гостиную, вся сияя, и хватает меня за руку, — а Дедушка Мороз точно не перепутает? Принесет тот самый кукольный дом?
— Если ты вела себя хорошо, то он точно ничего не перепутает, — глажу ее по шелковистой головке. Всматриваюсь в черты. Вылитый он. Те же серые глаза, густые ресницы, ямочка на подбородке.
— Я очень-очень хорошо себя вела! Правда? — она смотрит на меня с таким доверием, что сердце сжимается.
— Конечно, солнышко. Иди дорисовывай. Папа будет в восторге.

Она упрыгивает, а я застываю с последним елочным шаром в руке. Он не простой. Хрустальный. Тот самый, с царапиной у основания, который мы купили, будучи нищими студентами, поклявшись друг другу в вечной любви перед таким же дешевым искусственным деревцем. Этот шар — наш талисман.

В девять тридцать тишину нарушает телефонный звонок. Сердце проваливается в пятки, а горло сжимает подлое предчувствие.

Неужели снова задерживается?

— Алло? — выдыхаю я.
— Марин... — его голос. Пустой. Уставший. Безразличный. — Не жди меня. Ложись.
— Снова? Сережа, что-то не так? — я впиваюсь в трубку, что пальцы белеют.
— Нет. Работа. Всё нормально.

Он скидывает вызов. Гудки. Длинные, пронзительные. Они впиваются в виски, будто сверлят мозг.

Ни пока, ни милых слов. Я стою, как идиотка, и слушаю их, а внутри что-то трескается с тихим, страшным хрустом. Начинается паника. Нет, с чего эти мысли. Конец года. Проекты. Дела. Надо просто подождать. Всё наладится.

— Мам, — доносится из комнаты голосок Поли. — Я всё! Иди скорее!

Я бережно кладу хрустальный шар на стол и иду к Поле. Сергей и сегодня не обнимет ее перед сном. Потираю устало глаза, пытаясь уже придумать оправдание для завтрашнего утра.

Еще вчера я обещала ей почитать сказку. Захожу к ней в комнату, она уже сидит в кровати, укутанная по подбородок одеялом, и от этого ее лицо кажется еще более кукольным.

На прикроватном столике лежит законченный шедевр. Ее открытка для папы. На ней изображены все мы: я, Поля и Сергей, держащиеся за руки под неестественно огромным солнцем. У папы из головы торчит фигурная завитушка, это, как объяснила мне Поля, его мысли утром о том, "Какая я у него умница".

— Сегодня я обещала сказку про принца, — говорю я, присаживаясь на край кровати.

— Нет, — шепчет она, и ее глаза становятся серьезными. — Про ту фею, что жила в саду из хрустальных цветов. Ты же помнишь, мы начали вчера.

Совсем уже потерялась.

— Да, конечно, про фею, — бубню себе под нос.

Ласково улыбаюсь ей, беру книгу с тумбочки и начинаю.

— Мам, — прерывает меня Поля, — а папа снова не придет, да?

— Папа работает… Видимо, очень много дел.

— Понятно, — она тяжело вздыхает, опускает глаза вниз и натягивает одеяло выше.

Я целую ее в лобик и продолжаю сказку с камнем на сердце.

Через время ее веки тяжелеют. Ее дыхание становится глубоким и ровным, а маленькая рука, до сих пор сжимавшая край моей кофты, наконец разжимается и безвольно падает на одеяло.

Я наклоняюсь и целую ее в макушку.
— Спокойной ночи, моя фея, — шепчу я.

Только тогда я поднимаюсь и на цыпочках выхожу в гостиную. Сажусь на диван и взгляд сам находит на столе хрустальный шар. Рука сама непроизвольно тянется к нему.
Все обязательно будет хорошо.

Слышу, как ключ поворачивается в замке. Тяжелые вздохи и шуршание в коридоре.

Через несколько минут он входит в гостиную, но как чужой. Уставший и немного нервный. Оглядывает комнату. Его волосы слегка растрепанные.

— Я же сказал, не жди, — бросает Сергей, проходя мимо. Его взгляд скользит по мне не задерживаясь.

Он проходит мимо и несет с собой шлейф не только зимней свежести и его родного одеколона. Но и что-то чужое. Сладковато-приторное. Очень похожее на дорогие духи. Женские.

Внутри всё обрывается.
Надеюсь, он просто был рядом с коллегой, а не терся об нее…

— Ужин... на плите, — выдавливаю я шепотом, ненавидя себя за эту автоматическую фразу.
— Я ел, — отрубает он, даже не повернув головы.

Скидывает пиджак, тот падает на кресло, как тряпка. Пальцы нащупывают браслет часов. В свете гирлянд позолота бросает мне в лицо холодный, насмешливый блик.

Я сижу, сжимая в ледяной руке хрустальный шар, и смотрю, как мой муж исчезает в ванной. Не взглянув на елку. Не взглянув на меня.

Проходит несколько минут. Из кармана его пиджака доносится резкий, короткий виброзвонок.

Глава 2

Мир замирает в ожидании. Внутри меня поднимается тихая, безумная надежда. Вот сейчас он хмыкнет, скажет: “Да ты что, Марин, неужто поверила?”. Раньше он всегда шутил, а я смеялась взахлеб, и в этот миг я готова отдать ВСЕ на свете за одну такую шутку. Готова рассмеяться, обнять его, вдохнуть знакомый запах и забыть.

Но надежда рушится. Резко, невыносимо больно, будто сердце вырывают из груди.

— Ты без спроса в мой телефон полезла? — его голос режет тишину. — Это называется вторжением в личное пространство.

У меня перехватывает дыхание. Он... он меня в чем-то обвиняет?

— Личное пространство? — еле вырывается из меня. — После того как у тебя появилась семья, у тебя не может быть такого личного пространства.

Он тяжело вздыхает, туже затягивая полотенце на бедрах

— Кто она? — зубы сжимаются до боли. Еле держу себя в руках, чтобы не накинуться на него с кулаками.

— А разве есть разница в том, кто она? — продолжает он, не отводя взгляда. — Это уже не твое дело.

— Серьезно? — волна ярости, горячей и слепой, поднимается от самого низа живота, выжигая весь страх. — Ты это сейчас вообще серьезно, Сереж?! Не мое дело?! — я почти кричу, но тут же закусываю губу до крови, вспоминая о спящей дочери. Предательская слеза скатывается по щеке. — После пятнадцати лет брака я не имею права знать, кто та женщина, которая “скучает по рукам моего мужа”?

Он смотрит на меня холодными, пустыми глазами.

— Я не собирался это скрывать вечно, — бросает он. — Я планировал всё рассказать. После Нового года. Не хотел портить вам праздники.

Новая волна шока, еще более горькая и обжигающая. "После Нового года". Эти слова добивают меня.

— То есть... ты собирался еще два месяца водить меня за нос? — мой голос дрожит, срывается на хриплый шепот. — Целовать меня в щеку, делать вид, что всё в порядке, пока за спиной у тебя есть другая? Это, по-твоему, лучше? Это благородно?!

— Да! — рявкает он, и слово повисает в воздухе, тяжелое и звонкое, как пощечина. — Да, Марин!

— Чем она... — я закусываю губу, пытаясь остановить этот жалкий вопрос, но поздно. — лучше меня?

Ноги становятся ватными, подкашиваются. Я стою, пытаясь удержать равновесие в рушащемся мире, и смотрю в его глаза. Когда-то теплые, серые, в которых я тонула. Теперь они холодные, пустые. А ведь я чувствовала. Чувствовала кожей каждый его поздний приход, каждое его «извини, работа».

— Да ничем! — его голос внезапно взрывается, но тут же становится тише. — Дело не в том, что она лучше. Дело в том, что ты... тебя просто НЕТ, Марина! Ты бежишь от меня вот уже который год. В Полину, в работу! Я пытался до тебя достучаться, а ты даже не замечала. Ты отдалилась совсем. Какая, к черту, связь? Я живу с тенью. Я задыхаюсь здесь! От этих дурацких шариков, от этой... этой предсказуемости! И ничего не меняется.

Хрустальный шар выскальзывает из моих ослабевших пальцев. Он не падает, он взрывается. Тысячью осколков, которые разлетаются с пронзительным, чистым звоном. Последний крик нашей любви.

Он не вздрагивает. Смотрит на осколки с холодным любопытством, а потом переводит этот пустой взгляд на меня.

— Ну раз уж ты все узнала... Я ухожу. Сейчас.

— Сейчас? — из моего горла вырывается что-то среднее между смешком и стоном. — Просто возьмешь и уйдешь? Пока наша дочь спит, ты бросишь нас вот так, среди ночи?

Он с раздражением проводит рукой по волосам, отчего они становятся еще более растрепанными. Этот жест такой знакомый, он всегда делал так, когда уставал.

— А что ты хочешь, Марин? Истерику? Ты же знаешь, как я это ненавижу. Позже поговорим.

— Пятнадцать лет, Сережа! — голос срывается, в глазах стоят слезы, но я не даю им пролиться. — Они для тебя ничего не стоят?

Во мне все закипает. Горячая, слепая волна ярости поднимается еще выше. Хочется кричать, рвать на себе волосы, закричать так, чтобы он, наконец, УСЛЫШАЛ, что он не прав. Услышал всю мою боль. А в конце влепить ему пощечину, чтобы этот щелчок вернул его в реальность. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

— Позже! — бросает он сквозь зубы, понижая голос и бросая взгляд в сторону комнаты дочери. — Позже все обсудим. Уже поздно. Ты Полину разбудишь.

— Надо же, о ребенке вспомнил! — я шепчу с горькой, ядовитой усмешкой. — Если ты сейчас переступишь через этот порог... обратной дороги не будет. Ты слышишь? Навсегда!

Я смотрю на него, пытаясь найти хоть крупицу сомнения.

Но он молча, с тяжелым вздохом, разворачивается и уходит в спальню. Внутри загорается дурацкая, крошечная искорка надежды.

"Останься, — кричит во мне всё, — ну скажи что-нибудь, дай нам шанс все исправить!"

Может, он просто остынет и останется в комнате?

Десять минут. Всего десять минут нужно человеку, с которым я прожила пятнадцать лет, чтобы вырвать из нашей жизни всё, что было для него важно. Слышу, как он открывает и закрывает ящики. Он выходит со спортивной сумкой. Той самой, с которой мы ездили на море, где он носил меня на руках и шептал на ухо безумные слова любви. Теперь он сбегает. От меня. От нашей "предсказуемой", "дурацкой" жизни.

Я стою посреди гостиной, и земля уходит из-под ног. Всё плывет. Может, это сон? Жуткий, беспросветный кошмар? Сейчас я резко сяду на кровати, вся в поту, а он, сонный, потянется ко мне и спросит сиплым голосом: «Опять тебе снится ерунда какая-то?» И я прижмусь к его теплой спине и буду плакать от облегчения.

Но нет. Это не сон. Он идет к выходу. Не смотрит на меня. Его взгляд скользит по осколкам хрустального шара на полу. Он просто перешагивает, делая широкий, небрежный шаг. И выходит. Щелчок замка.

Это... конец?

Тишина. Глухая, давящая, звенящая тишина после бури. Мои ноги подкашиваются. Я медленно опускаюсь на колени прямо в осколки. Острый край впивается в ладонь, и яркая алая капля выступает на коже. Физическая боль такая ясная, такая простая. Она не сравнится с той, что разрывает мне грудь.

Визуал Марина

Наша Марина.
Ну как такую красотку можно было предать?

Визуал Сергей

Сергей.
Красив, но давайте будем честны, подлец!

Глава 3

Утро. Я открываю глаза от назойливого звона телефона. Веки, тяжелые и опухшие, с трудом разлепляются. Тянусь к аппарату, рука ватная, непослушная. В глазах мутно, я пытаюсь разглядеть экран, но вижу только расплывчатое светящееся пятно. Провожу пальцем по стеклу, принимая вызов.

— Да, — выдыхаю я, и мой голос хрипит.
— Марина, доброе утро! Прости, что так рано, но у нас срочный заказ! — тараторит в трубке Светлана. Ее бодрый голос впивается в виски, будто раскаленные иголки. Чувствую себя погано, словно вчера из меня не просто выбили душу, а выскребли всё нутро. — Оформление корпоратива в «Сиянии». Как я поняла, устраивает его ваш муж.

Сердце не бьется. Оно делает один рваный, болезненный толчок, замирает, а потом пускается в бешеную скачку.

Предатель. Подлец. Разорвать бы все связи с ним к чертовой матери.

— Сказали, очень срочно ответить. У них сроки горят.

Сроки у них горят, а у меня здесь вся жизнь в огне!

— Очень срочно. Берем? Такая хорошая возможность.
— Я… — начинаю я, и голос срывается.

Не бери. Вышвырни его имя из своей жизни.

Гордость так и душит, но надо быть сильной. Смешивать личное и рабочее… Как же мои сотрудники. Как же наша жизнь с Полиной. Конечно, Сергей точно не оставит нас без крошки, хотя… Он обещал всегда любить, а что по факту?

— Хорошо, Свет, давай. Просто сделаем это.

Светлана еще что-то радостно лопочет, но я уже не слышу. В ушах лишь навязчивый звон и гул собственной ненависти. Вешаю трубку.

Тишина. Гробовая. Я перевожу взгляд на вторую половину кровати.

Наша кровать. Наше ложе. Наше... всё, что осталось.
Как ты мог?
Слезы подступают вновь, горячие и безжалостные. Как ты мог так с нами поступить?
Память выстреливает кадром: разбившегося хрустального шара. И этот сладковатый, приторный шлейф чужих духов.

— Маам? — слышится тихий голосок за дверью. — Ты проснулась?

Дверь приоткрывается. Я стремительно, почти с яростью, смахиваю предательскую влагу с щек. Она не должна этого видеть. Поля проскальзывает в комнату и забирается на кровать, вся такая маленькая и беззащитная.

— Мама, а ты что... плакала? — ее огромные серые глаза, его глаза, смотрят на меня.

Ее ладошка, теплая и мягкая, прикасается к моей щеке.

— Все в порядке, солнышко, — лгу я. Какое проклятие. — Просто... сериал смотрела вечером. Растрогалась.
— А зачем их смотреть, если потом плачешь?

Вот такая она, взрослая жизнь. Один сплошной душераздирающий сериал.

— В следующий раз мультик с тобой посмотрим, хорошо?
— Хорошо! — радостно вскрикивает она и тут же замолкает, насупливаясь. — А папа? Он так и не пришел?

Сердце сжимается в ледяной, тяжелый ком. Командировка. Старая, как мир, уловка для идиотов и шестилетних детей.

— Уехал. Срочно. По работе.

Вижу, как ее губки складываются в недовольный бантик, а ручки скрещиваются на груди.

— Он же обещал! — ее голос срывается, а глаза становятся влажными.

Ладно. Меня растоптал. Нашел себе развлечение. Но дочь... Дочь-то тебе что сделала? Она была такой долгожданной. Пятнадцать лет брака, и лишь на девятый год у нас появилось это чудо. Этот ангелочек. И что в итоге? Поигрался во взрослую жизнь и ушел?

— Он обещал, что приедет! И ты обещала! — по ее щекам ручьями текут слезы, и мне хочется провалиться сквозь землю от бессилия. — Не люблю его больше! — выкрикивает она, сжимая кулачки.
— Солнышко, — тянусь к ней, но она отталкивает мои руки, вся напрягшись. — Не надо так о папе. Папа тебя любит.
— Не любит, раз обманывает! Он обещал мне елку нарядить, — всхлипывает она, — а сам... Сам даже не посмотрел на нее!

Она совсем заливается слезами, а я сгораю заживо. Проклинаю его сто тысяч раз и еще пару тысяч сверху!

— Любимая моя девочка, — пытаюсь я снова, голос дрожит. — Папа правда очень занят, но он тебя очень любит.
— Не верю! — подытоживает она, шмыгая носом и вытирая лицо рукавом. — Я его больше не люблю!
— Не надо так, — шепчу я. Вся в отца, такая же упрямая. — Давай позавтракаем, а потом посмотрим мультики?

После недолгого молчания она с неохотой кивает, и мы идем на кухню.

Я открываю холодильник. Оттуда на меня вываливается тот самый, удушливый запах вчерашнего рагу. Его любимого рагу, которое ему, оказывается, осточертело. Меня выворачивает наизнанку. Я с силой захлопываю дверцу, что аж Полина подскакивает и замирает.

— Поль, — смотрю на ее растерянное лицо, — а может, закажем что-нибудь? Что хочешь?

Ее лицо сразу же меняется.

— Картошку фри! И наггетсы! — радостно вскрикивает она.

Да. Сегодня нам можно всё.

— Только вначале кашу поешь, а то доставку долго ждать.

Она послушно кивает.

— Мам, а давай напишем Деду Морозу. Он же все может исправить?

Я разогреваю кашу и внимательно вглядываюсь в ее серьезное, задумчивое личико.

— Напишу ему, чтобы у папы не было работы!

Вот это по-взрослому. Жестко. Обанкротить собственного отца.

— О боже, солнышко, мы не можем такое загадывать.
— Но почему? — возмущается она. — Работа только мешает!

Снова надувает щеки.

— Но тогда мы не сможем есть картошку с наггетсами, — говорю я, опускаясь на ее уровень.

Она поднимает на меня взгляд.

— Потерпи немножко, перед Новым годом он всегда очень занят, — снова лгу я, ненавидя себя.
— Но если после праздников он не придет домой, то я... то я... Больше не буду любить его!

Я просто киваю, горло сжато так, что, кажется, вот-вот лопнут сосуды.

Кажется, ты попал, Сергей. По самую макушку.

Она быстро соскакивает со стула и бежит в комнату. Приносит листок с карандашом и радостно усаживается на стул. Отдает мне все, а сама ставит ближе к себе тарелку с кашей. Жует ее и очень невнятно диктует. Я пишу. Каждая буква дается мне с трудом.

Глава 4

Распахиваю дверь.

На пороге стоит курьер. Ухмыляющийся парень в яркой форме. И в его руках букет. Огромный, чересчур пышный, театральный букет алых роз.

— Марина? Вам. Распишитесь.

Мне? Сердце на мгновение замирает, делая рваный удар. Не может быть. Он? После вчерашнего? Это какая-то жестокая шутка.

Я автоматом ставлю подпись. Беру цветы. Руки трясутся, когда я вытаскиваю открытку и переворачиваю ее.

«Марина, я понимаю, как тебе, наверное, тяжело. Но то, что случилось между нами... это не спонтанность. Сергей задыхался в вашем браке. Я просто... дала ему глоток воздуха. Сделай же ему одолжение, отпусти. Не усложняй. Это никому не нужно. О.С»

Я стискиваю зубы.

Усложняю?

Она вломилась в мою семью, как вор, и учит меня жизни?

Тишина, наступившая после прочтения, оглушительна.

Она думает, что может диктовать мне условия?

Они что, издеваются?
Сначала вырывают душу, а потом шлют цветы, чтобы что?

Букет чуть ли не падает на пол.

Я смотрю на эти алые, почти черные в свете прихожей цветы. Прикрытие бархатной оберткой. Сергей ведь сам не любил красные. Всегда говорил, что они пафосные и безвкусные. Дарил мне только белые тюльпаны или гортензии. Значит, выбирала она.

От цветов тянет сладким, удушающим ароматом, от которого еще сильнее тошнит.

— Мама, что это?

Поворачиваюсь. Поля осторожно выглядывает из-за угла.

— Ничего, солнышко. Ошибка курьера, — выдавливаю я, пряча открытку в карман.

— Красивые, — она подходит и тянется к бутонам носом. — Я думала, папа.

Сумасшествие.

— Просто недоразумение, — глажу ее по голове.

Она еще пару раз вдыхает их аромат, а потом убегает в свою комнату.

Сжимаю букет. Шипы впиваются в руку, протыкая кожу. Просто выбросить их... Но я иду на кухню, будто в тумане. Достаю из шкафа высокую стеклянную вазу, ту самую, в которую он ставил цветы ко дню нашего примирения после первой большой ссоры. Наполняю ее водой, руки все так же дрожат, и капли разбрызгиваются в разные стороны. Вставляю букет в вазу.

И тогда во мне что-то срывается с цепи. Слепая, яростная волна накрывает с головой. Во что он играет, когда вначале оставляет меня ночью со всеми мыслями и чувствами, говорит о другой, а потом бессовестно отправляют это?

Я хватаю телефон, пролистываю контакты. Его имя "Сергей” с сердечком, режет глаза. Палец замирает над экраном. Позвонить. Сказать, что он совсем путает все границы! Что после пятнадцати лет совместной жизни, только полные сволочи так поступают!
Я нажимаю “вызов”.

Он отвечает на четвертый гудок. Голос сонный, раздраженный.

— Марина? Что опять случилось?

Опять. Словно я его главная головная боль.

— Вы там с ума посходили?! — мой голос хрипит. — Поиздеваться захотелось?!
— Ты о чем? — в его тоне чувствуется усталое раздражение.
— О цветах, Сергей! Алых розах! — почти кричу я.
— Какие цветы?
— Мне пришел букет с запиской от твоей О.С.! Не притворяйся, что не в курсе!

С той стороны повисает тяжелое, давящее молчание. Слишком долгое.

— Я... не знал. Не заказывал, — наконец говорит он. — Господи, Марин, честное слово.

Честное слово. Какая насмешка. Его честность кончилась в тот миг, когда он впервые мне изменил. А впервые ли это случилось?

— Твое “честное слово” я в аду последний раз видела, — шиплю я в трубку. — Утихомирь свою любовницу!

— Марина, ты в своем уме? — зло цедит он. — Это бред. Успокойся.

Успокойся?

Сергей молчит. Я молчу, и кажется, воздух вокруг меня начинает трещать от напряжения. Внутри все сжимается. Он бы не смог. Это и вправду не в манере моего мужа. Уже почти бывшего.

— Ладно, — он тяжело вздыхает в трубку. — Я поговорю с ней.

Почему так больно?

Последнее предложение бьет резко в сердце. Одним выстрелом.

Я сбрасываю трубку и отшвыриваю телефон. Он с грохотом ударяется о стол. Все тело бьет крупная дрожь, как в лихорадке. Я закрываю лицо руками. Внутри разливается жгучая ненависть. К нему. К ней. К самой себе за эту беспомощность.

Мне нужно время все обдумать. Разве может быть все как раньше?

Воспоминания флешбеками проплывают перед глазами.

Глупая.

Оторвать как пластырь, как бы невыносимо это ни было.

Не прощу ему это! Нет!

Падаю на стул и беру телефон в руки. Листаю контакты. Мама. Единственный человек, который может сейчас немного помочь. Набираю ее номер. Она поднимает трубку почти сразу, но вместо ее голоса сначала слышу непонятные звуки.

— Да, Мариш? Привет, — ее голос, привычно теплый и озабоченный, я слышу на фоне приглушенный стук ножа по разделочной доске. Она готовит. — Что-то случилось?

— Привет, мам, — голос снова предательски дрожит, и я закрываю глаза, пытаясь взять себя в руки. — Тут такое дело. Ты можешь посидеть с Полей? Я сама привезу тебе ее.

С той стороны на секунду воцарилась тишина, и я почти физически чувствую, как обостряется ее материнский радар.

— Конечно, могу, — звуки на фоне замолкают. — На сколько?
— Хотя бы на пару дней, — выдыхаю я. — Если не можешь, ничего страшного.

Я слышу, как что-то металлическое упало в раковину. Вилка или ложка.

— Пару дней? — ее тон меняется, становится более собранным и серьезным. — Марина, голубушка, ты скажи честно, что у вас там произошло? С Сергеем что? Поссорились?
— Все хорошо, мам, — нагло вру. — Просто срочный заказ перед Новым годом. И у Сергея тоже.

Она вздыхает, и я снова слышу шум посуды, теперь более резкий.

— Бросайте вы уже эти работы. Жизни из-за них никакой, — ворчит она. Прямо как Поля. — Потом семьи рушатся. Ох... Ладно, не терзайся. Собирай ей вещи. Я завтра сама заберу. И, Марина... — она делает паузу, и ее голос становится тише, мягче. — Сварила тут куриный бульон, твой любимый. Привезу тебе. Ты поешь, хорошо?
— Хорошо, — хрипло отвечаю я, и ком в горле сжимается так, что становится больно.

Она кладет трубку. Договорившись с мамой, я чувствую слабый прилив облегчения. Хотя бы на несколько дней я смогу отключиться, не боясь, что дочь увидит мои слезы или мою ярость.