Развод. Новые инопланетные отношения

Глава 1. Точка невозврата

Оля стояла на лестничной площадке и смотрела на дверь, которая только что захлопнулась за её спиной. Звук получился глухой, чугунный, без права на возвращение.

Два пакета с вещами стояли у ног. В одном кое-какая одежда и документы, Наташкин любимый плюшевый заяц с оторванным ухом и Колина коллекция камешков, которую он собирал с трёх лет. В другом три банки огурцов, пачка макарон, полбуханки хлеба и луковица.

Она смотрела на дверь и не могла поверить, что это происходит на самом деле. Ещё вчера утром за завтраком они созванивались с мужем, а на фоне дети спорили из-за последнего бутерброда. Обычное утро обычной семьи. Муж в командировке и обещает скоро вернуться. Говорить, как скучает по ней и по детям.

А теперь дверь заперта, ключи забрала хозяйка квартиры и не удосужила развалившуюся семью даже снисходительным взглядом.

Оля до последнего надеялась, что это сон. Что муж одумается. Что это какая-то глупая шутка.

Но когда вышла на площадку с пакетами и дверь захлопнулась за спиной, поняла, наконец, что всё взаправду.

Двенадцать лет брака. Двое детей. Кредит на машину. Бессонные ночи, когда Наташка болела отитом. Первый Колин пятак за контрольную. Совместные шашлыки по майским. Всё коту под хвост.

– Мам, а дальше куда? – Коля стоял, прислонившись плечом к стене, и старательно изображал взрослого. Десять лет – серьёзный возраст, между прочим. Он смотрел не на мать, а куда-то в сторону, на облупившуюся краску на стене. Чтобы она не увидела в его глазах того же, что сама чувствовала.

Оля моргнула. Раз, другой. Третий. В горле застрял ком, который невозможно было проглотить.

– Мам? – Наташа дёрнула её за руку сильнее. Восемь лет, тонкие косички, веснушки на носу и совершенно детское непонимание происходящего. – А тетя сказала, что мы теперь не будем здесь жить. А где мы будем?

Тетя сказала.

Очевидно, потому что папа не смог сам этого сказать.

Оля сжала губы так сильно, что они побелели. Папа, который уехал в командировку две недели назад и не вернулся. Папа, который прислал вчера вечером эсэмэску. Сухую, как прошлогодняя трава: «Оль, я не приеду. У меня другая семья. За квартиру не платил три месяца, завтра придет хозяйка. Прости, так вышло».

Так вышло.

Оля перечитала это сообщение раз двадцать, надеясь, что смысл изменится, что буквы сложатся в другие слова. Но нет. Всё было именно так, как написано. Он не приедет. У него другая семья. Квартиру не оплатил. Прости.

Прости.

За двенадцать лет она осталась с одной только эсэмэской «прости». Она поэтому и вещи не собрала еще вчера вечером, потому что не верила, что это может быть правдой. Да и кто бы в такое поверил?

– Мам, ты чего молчишь? – Коля наконец посмотрел на неё. Взгляд серый, колючий, как ёрш. – Папа нас бросил, да?

– Бросил, – кивнула Оля. Сын уже большой. Врать ему бесполезно, только доверие потеряешь окончательно. – Квартира съёмная, он не платил три последних месяца. Мы не можем здесь больше жить.

– А вещи наши? – Наташка всхлипнула. – Мои игрушки? Книжки?

– Потом заберём, – пообещала Оля, хотя сама не знала, когда и как. – Сейчас главное – уйти.

– А куда? – Наташка дёргала руку. – К бабушке?

– Бабушки нет, Наташ.

Это было самым страшным. Мама умерла пять лет назад. Сердце, скорая, реанимация, и всё. Папа три года спустя, словно не мог без неё. Инфаркт на огороде. Оля тогда приезжала хоронить, продала их домик за бесценок, потому что срочно нужны были деньги на бизнес мужа.

Осталась одна. Совсем одна, если не считать этих двоих, которые сейчас смотрели на неё и ждали, что мама Оля знает, что делать.

Оля не знала.

Она перебирала в голове варианты. К подруге Ленке? У той однушка, сама с мамой и ребёнком, не впихнуть. К Серёжиным родителям? Те на дух её не переваривали, считали, что это она сына испортила. В ночлежку? С детьми?

В кармане куртки зашуршала бумажка. Оля машинально сунула руку, нащупала сложенный вчетверо конверт, пожелтевший по краям. Достала, развернула.

Письмо пришло полгода назад. Какая-то дальняя родственница из деревни, о существовании которой Оля и не подозревала, писала, что бабушка Агафья, мамина двоюродная сестра, умерла и оставила Оле дом. Если Оля захочет, конечно. А если нет – так и так, деревня мрёт, никому тот дом не нужен.

Оля тогда сунула письмо в карман и забыла. Дом в глухой деревне? С двумя детьми? Без работы? Бред.

А теперь?

– Есть одно место, – сказала Оля медленно, сама не веря в то, что говорит. – Деревня. Заборовка называется. Там у нас дом от двоюродной бабушки остался.

– Дом? – Наташкины глаза загорелись сквозь слёзы. – Настоящий? Деревянный? С печкой?

– С печкой, – кивнула Оля, хотя понятия не имела, что там за печка. Может, и печки никакой нет. Может, там одни развалины.

– А далеко? – Коля нахмурился. – Мне в школу надо.

– В школу... – Оля прикусила губу. – В деревне наверняка школа есть. Маленькая, но есть.

– А если нет?

– Значит, будем ездить в районную. – Она старалась говорить уверенно, чтобы дети не видели её страха. – Коль, пошли. До электрички час, успеем, если поймаем попутку до станции.

Она не обернулась, выходя из подъезда. Не посмотрела на окна четвёртого этажа, где ещё вчера висел Наташкин рисунок – солнце, дом, мама, папа и две фигурки поменьше. Наверное, тот рисунок так и остался висеть. Ну и пусть.

На улице было холодно. Апрель только начинался, снег почти стаял, но ветер пробирал до костей. Оля на ходу застегнула куртку Наташке, Коля справился сам. Он теперь всегда старался все делать сам.

Попутка попалась быстро. Мужик на старой «буханке», вез пустые ящики из-под овощей обратно на станцию. Увидел тётку с двумя детьми и пакетами, притормозил.

– Садитесь, подброшу. Далеко?

– До вокзала, – Оля впихнула детей в салон, залезла сама.

В машине пахло бензином, капустой и собачьей шерстью. Наташка прижалась к матери, Коля уставился в окно. Мужик молчал, только покосился на них в зеркало заднего вида, но вопросов задавать не стал.