Развод. Позывной "Свобода"

Глава 1

Иногда так мало нужно для счастья -- просто принадлежать себе.

Просто стать свободной...

Я стянула кроссовки с ног, и они шлепнулись у двери с каким-то унылым звуком, будто разделяли мою усталость после изнурительной смены в больнице. Хотелось только тишины, темноты и чая.

Но прихожая встретила меня не тишиной, а атмосферой напряженных сборов. Воздух был густ от дорогого, резковатого парфюма, который Глеб считал своим амплуа — аромат силы, контроля. От его раздражения было неуютно. Оно, казалось, висело в воздухе, как статическое электричество, того и гляди норовя ужалить молнией.

Он уже был почти собран. Безупречные темные брюки, уложенные волосы. Он всегда выглядел с иголочки, никак ведущий хирург одной из передовых клиник области.

Но сейчас он метался по прихожей короткими, энергичными шагами хищника в клетке, не глядя на меня. Его внимание было сфокусировано на сборах в дорогу.

— Где моя шелковая рубашка? Я же говорил, чтобы ты ее приготовила.

Его голос не повысился ни на децибел. Он был ровным, холодным, лишенным интонации. Именно таким, каким он отдавал указания в операционной.

Звучало как упрек, заранее вынесенный приговор за халатность. Сердце у меня сжалось знакомым, тупым спазмом — и так устала, еще он начинает!

Я сделала глубокий вдох, переводя дух, как перед сложной манипуляцией, и просто подняла руку, указав пальцем на спинку стула у консоли. Там, аккуратно разложенная, наглаженная, лежала та самая рубашка. Безукоризненная. Каждая складка, каждый шов — результат моих двадцати минут у гладильной доски сегодня утром, пока он спал.

Он бросил взгляд, быстрый, оценивающий. И фыркнул:

— Сам вижу!

Это «сам вижу» прозвучало как плевок. Я почувствовала, как по спине пробежала волна жара — стыдливая, нелепая злость на саму себя. Зачем я вообще это сделала? Зачем показала? Надо было молчать, пусть бы дальше искал, раз такой умный!

Я разделась, умылась и вернулась в комнату.

Он возился с кожаной папкой, пытаясь запихнуть туда пачку бумаг. Механически, почти рефлекторно, я сделала шаг вперед, рука сама потянулась помочь, аккуратно подравнять листы.

— Ну что ты лезешь!

Он резко отдернул папку, будто мои пальцы были грязными. Его взгляд, наконец, упал на меня — короткий, раздраженный, сверлящий.

— Я сам знаю, что мне нужно.

Я отпрянула. Проглотила комок, который встал в горле. Мы еще с утра повздорили на работе. Видимо он до конца не отошел, да и не хотелось в дорогу ссориться.

Тишина стала невыносимой, давящей. Мне нужно было ее разбить, заполнить чем-то.

— А ты знаешь, кто-то еще из наших будет на конференции? — спросила я, и мой голос прозвучал еле слышно. Просто чтобы сказать что-то. Просто чтобы напомнить, что я здесь.

Он не отрывался от поисков чего-то в ящике комода, выгребая оттуда зарядные устройства и бросая их обратно с легким металлическим лязгом.

— Да кто там будет? Пердуны одни, — выдохнул он с таким презрением, — Ты же знаешь, если бы мог, я бы не ехал!

Его раздражение не было направлено на меня, оно не имело конкретного адресата, оно сочилось из него, отравляя все вокруг. Я наблюдала за ним, за его собранным, идеальным чемоданом на колесиках — символом его упорядоченного мира.

И стало невыносимо жаль себя. Жаль этого тихого вечера одиночества, которого я вдруг испугалась.

Слова сорвались сами, раньше, чем мозг успел их заблокировать:

— Может, мне тоже в пятницу приехать? — Голос дрогнул. Я выдавила улыбку, которая должна быть легкой, безобидной, но, скорее, вышла вымученной, — Тут всего-то сто километров. В выходные погуляем по городу, к Свете со Степкой в гости зайдем.

В глубине души я уже видела эти выходные — узкие улочки чужого города, запах кофе из новой пекарни. Простая, глупая, человеческая радость — сменить обстановку. Сбежать от этих стен, от расписания, от постоянного недовольства.

Но жизнь, как всегда, играла свой сценарий. Вместо того чтобы развеяться, мне на эту неделю, будто по злому умыслу, наставили смен под завязку. И начальство только развело руками: «Что поделать, Виктория Андреевна, форс-мажор, все заняты».

Обычно так не ставили. Никогда. Чувствовалась в этом какая-то мелкая, но оттого не менее гадкая, преднамеренность судьбы.

Я будто попала в ловушку, где стенами была эта квартира, а решеткой — мое собственное расписание. И эта мысль — что я заперта здесь, пока он… пока он будет там — делала горечь во рту еще острее.

Он замер.

Потом, очень медленно, повернулся ко мне всем корпусом. Его движение было плавным, почти хищным. Он оторвал взгляд от вещей и уставился на меня. Это был уже не взгляд раздраженного мужа.

Это был взгляд хирурга, столкнувшегося с неожиданным осложнением. Ледяной, аналитический, изучающий. Он смотрел на меня как на досадную оплошность. Проблему, которая досадливо вторглась в его безупречно спланированный график.

Я почувствовала, как по телу побежали мурашки, и сжала пальцы, впившись ногтями в ладони, чтобы они не дрожали.

— Если ты забыла, я работать еду, а не развлекаться. И я устану. Я не хочу никаких прогулок. Я после всей этой нервотрепки хочу выспаться. У меня на следующей неделе операции одна за одной. Ты это прекрасно знаешь.

Я вздохнула.
Все-то я понимала, но…

— Такси через десять минут. В субботу буду. Может даже поздно, если в клинику заехать придется. Все. Давай. Не жди.

Сухой поцелуй в щеку. Щелчок двери.

Глава 2

Письмо было стандартным, шаблонным, но детали...

«Уважаемый Глеб Михайлович! Рады подтвердить ваше бронирование: Люкс «Каминный» с 10 по 13 апреля. Заезд с 14:00, выезд до 12:00...»

Я сидела и тупо смотрела на строки.

Лю-юкс??? Не стандартный одноместный номер, который всегда оплачивала клиника. Люкс! В бутик-отеле, а не в скучном «Мариотте» при конгресс-центре.

Первой пришла простая, бытовая досада, горькая и щемящая. Вот так, значит. Классно он устроился. Видимо, очень устал, раз решил побаловать себя. Клиника, конечно, покроет только базовый тариф, разницу он доплатит сам — для него это мелочь.

И легкая, едкая зависть тут же накрыла с головой. Я могла бы сейчас быть там. Не на скучных докладах, а просто гулять по этому городу, спать до полудня в этом шикарном «люксе», дышать другим воздухом. Устроить себе маленькие, уютные выходные.

Вместо этого — смены под завязку, эта пустая квартира и эта... непонятная, липкая тоска.

Я закрыла почту резким движением мышки, как будто могла таким образом закрыть и само это знание, и чувство легкого предательства, которое оно всколыхнуло. Не предательства с его стороны — нет. А словно предательства самой жизни. Та самая ловушка, решеткой которой было мое собственное расписание и мои же невысказанные желания.

С чувством тяжелой, бессильной досады я потушила свет и пошла спать. Завтра в шесть утра на смену! Реальность была неумолима и расписана по минутам.

Показалось, что только я коснулась щекой подушки, как тут же прозвенел будильник.

Будь он не ладен!

Утро встретило меня хмурой, промозглой хмарью и тянущей болью в висках от недосыпа. Больница, как гигантский улей, уже гудела своим специфическим гулом — скрипом каталок, приглушенными голосами по трансляции, запахом антисептика и сладковатым, тошнотворным духом столовской пригоревшей каши.

Едва я переступила порог главного коридора отделения, на меня, как коршун, спикировала Валентина Семеновна, наша старшая медсестра. Ее маленькое лицо с кулачок, вечно напоминавшее насупленную мышку, сегодня было искажено праведным гневом.

— Виктория Андреевна! Наконец-то! — ее высокий голос, способный пребить даже гул аппарата ИВЛ, заставил вздрогнуть даже пару санитаров в дальнем конце коридора. — Это что за безобразие?! Где отчеты по палатам 307-312? Я вчера ждала их до семи! Мне их в статистику сдавать! Я теперь из-за вас просрочу, мне за вас краснеть?! Я напишу докладную, я не позволю так работать!

Она стояла, уперев руки в бока, ее белый халат на выпяченной груди трепетал от возмущения. Все вокруг старались не смотреть, ускоряя шаг, чтобы ее гнев не перекинулся на них.

Я остановилась, медленно выдохнула. Утренний кофе еще не начал действовать, а эта сцена высасывала последние силы.

— Валентина Семеновна, срок сдачи — сегодня, до 12:00. Я все сдала вчера электронно, — мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Кроме бумажной копии сводной таблицы. Вот она. Я сняла с плеча сумку, достала аккуратную синюю папку и положила ее на стойку регистрации рядом с ней. — Между прочим, пришлось дома распечатать. Потому что в нашем принтере, за состоянием которого следите вы, закончилась краска еще в понедельник, а вы не позаботились ее пополнить.

Ее глаза округлились. Она захватала воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег, губы беззвучно зашевелились, перемалывая начавшуюся тираду.

Я не стала ждать продолжения. Развернулась и пошла по коридору к своему кабинету, оставив ее давиться собственным негодованием.

Выяснять отношения с этой злобной фурией с утра не было ни малейшего желания. Впереди был долгий день, и энергия мне требовалась для другого.

У двери моего кабинета меня ждала Таня, моя медсестра-помощница. Молодая, обычно жизнерадостная девушка, сегодня она выглядела потерянной и ошарашенной. Ее глаза были широко раскрыты, а пальцы теребили край халата.

— Виктория Андреевна… — прошептала она, кивнув на дверь. — Там… там…

— С расписанием что-то не так? — наморщилась я, снимая куртку.

— Нет, просто… Он пришел сам. И, кажется, он… не совсем в себе.

Ее смущение было таким явным, что я, забыв на мгновение все невзгоды этого утра, быстро открыла дверь.

Кто это хозяйничает в моем кабинете в мое отсутствие?