Развод с драконом. Я - не твое сокровище!

Глава 1

— Знаешь, когда я обо всем узнал, хотел тебя сразу же казнить, — голос мужа, Повелителя драконьего Дома Аншафт, был ровным и равнодушным, а лицо с резко очерченными скулами и массивной челюстью казалось высеченным из камня. — Просто, без церемоний… Выволочь на главную площадь, как какую-нибудь безродную девку, и вздернуть на виселице.

Широко расставленные глаза цвета расплавленного золота медленно скользнули по моей фигуре, скованной цепями. От этого тяжелого взгляда всё внутри похолодело и затряслось, как студень.

В огромном Зале Советов, где собрались десятки лордов-драконов в сверкающих доспехах и богатых одеждах, повисла оглушительная тишина. Было слышно, как где-то за высокими витражными окнами кричит ворон. Я уловила скрип дубового кресла, когда муж поднялся. Он откинул за спину тяжелый черный плащ, подбитый красным шелком. Скреплявшая его у плеча рубиновая брошь в виде драконьей головы ярко блеснула, поймав случайный солнечный луч, и на мгновение бросила на стены кровавые зайчики.

Пару шагов, и муж подошел ко мне. Наклонился, и его холодные жесткие пальцы впились в мои волосы, грубо задирая голову. Цепь на шее и запястьях оглушительно звякнула, впиваясь в натертую до крови кожу. Я застонала сквозь стиснутые зубы, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не закричать. Не доставлю удовольствия этим надменным драконам, которые жадно впитывают каждую секунду моего унижения.

— Не ожидал от тебя такого, Анна, — муж скривил губы. — Я думал, что ты все поняла. Приняла свое место. А ты… — Он оттолкнул меня, обжигая презрением. — Я мог бы уничтожить тебя. Растоптать. Сжечь…

В этот момент у массивных дверей зала поднялась какая-то суматоха. Он замолчал на полуслове и неспешно вернулся в кресло-трон. Я с трудом повернула затекшую шею, равнодушно наблюдая, как леди Лусильда, любовница мужа, с растрепанными волосами и искаженным яростью лицом, пытается прорваться сквозь шеренгу стражников.

— Пропустите! — рыкнул муж, и стражники послушно расступились.

Леди Лусильда, тяжело дыша и придерживая двумя руками огромный живот, подбежала к его трону и рухнула на колени.

— Повелитель! — она заломила руки, и по ее щекам тут же потекли идеальные слезы. — Я готова поклясться, что она не только убила своего ребенка… — Лусильда рывком повернулась и протянула изящную руку в мою сторону, — …она пыталась отравить и меня с нашим малышом! Вашим истинным наследником! Умоляю, казните эту тварь!

По рядам сидящих в зале благородных лордов-драконов пронесся негодующий шепот, который становился все громче. Страшное преступление. Чудовищное. Непростительное. Казнить стерву! Сейчас же повесить! Посягнула на жизнь истинного наследника! Сжечь, недостойную!

В горле встал ком горькой желчи. Какая лицемерная, чудовищная разница! Смерть моего ребенка их так не возмущала. Но лишь намек на угрозу жизни наследника от истинной вызвал этот шквал праведного гнева.

— Тихо!

Голос Повелителя прогремел под высокими сводами. И все моментально замолчали.

— Я во всем разберусь, — холодно отрезал он. — А пока, — его взгляд снова упал на меня, и в нем был только холод, — я лишаю недостойную родовой силы. Генерал Сантар, — он обратился к грузному седовласому дракону в первом ряду, моему «любезному» отцу, — я верну вам ваш дар. Ваша дочь более не достойна носить его. Анна ты лишаешься родового имени Сантар и магии, дарованной тебе при рождении.

Муж протянул руку в мою сторону.

Я почувствовала, как что-то живое и светлое, клокоча и сопротивляясь, рвется из самой глубины груди. Золотистое сияние, похожее на густой полупрозрачный мед, вышло из меня, унося с собой солнечное тепло и радость, и устремилось к толстому усачу-генералу. Тот поймал его и бросил на меня взгляд, полный такой лютой ненависти, что стало больно в груди. Я вдруг на миг потеряла равновесие, испуганно покачиваясь на коленях, ощущая внутри странную сосущую пустоту. Этот мужчина мне был никем, но его предательство все равно ранило. Почему он даже не попытался разобраться? Вдруг его дочь невиновна?

Повелитель, не опуская руки, продолжил:

— Забираю у тебя имя и защиту рода Аншафт.

От меня отделилась красноватая дымка и неспешно поплыла к нему. Мне вдруг стало так холодно. Пальцы моментально заледенели. Кандалы покрылись инеем и жгли кожу льдом. Я обняла себя за плечи, пытаясь удержать тепло стремительно покидающее тело.

И тут случилось необъяснимое. Красная дымка едва достигнув Повелителя, вдруг остановилась, дрогнула и… ринулась обратно. Она окутала меня мягким, уютным коконом, который вмиг растопил внутренний лед и наполнил ощущением безопасности. Расслабляясь, я с блаженным вздохом опустила звякнувшие металлом дрожащие руки. Как же хорошо!

Муж удивленно хмыкнул и стал задумчиво разглядывать меня, как будто видел впервые. От страха по спине потек холодный пот. Если меня разоблачат прямо сейчас — простым повешением я не отделаюсь! Я не знаю, как драконы относятся к попаданцам, но прямо сейчас проверять не хотела.

Повелитель молчал, поэтому благородные лорды снова зашептались. И тут полоумная беременная леди Лусильда снова впала в истерику:

— Темная ведьма! Смотрите, она пытается украсть силу Дома Аншафт. Сжечь ее!

Гул в зале нарастал, превращаясь в оглушительный рёв. Лорды-драконы вскакивали со своих мест, потрясая кулаками. В воздухе отчетливо запахло костром.

— Сжечь! Немедленно!

— Колдовство! Она опозорила Дом Аншафт!

— На костер ведьму!

Я съежилась на холодном каменном полу, цепь на шее оттягивала голову, словно позорное ярмо. Нечеловеческая ненависть окружила меня ядовитым облаком, придавливая к земле. Надо же, как нелепо и позорно кончается моя вторая жизнь. Когда я очутилась в этом мире, я по-детски наивно надеялась, что злая судьба наконец-то дала мне шанс всё исправить.

В той, другой жизни мне было пятьдесят. Я тихо умерла в своей крошечной, пропахшей лекарствами однокомнатной квартирке. Одна. Измотанная долгой болезнью, никому не нужная. Сколько раз, лежа в постели после очередного приступа, я сожалела, что всю жизнь слушала кого угодно, но только не себя! Боялась осуждения, боялась рискнуть, боялась хоть что-то изменить. Так и жила с нелюбимым мужем, который бросил меня, когда стал так нужен. Без детей, которые были ему не нужны. Даже собаку не заводила, потому что у мужа была аллергия.

Глава 2

И я сдалась. Согласилась, испугавшись немедленной смерти. Но от своего плана сбежать не отказалась. Я подожду немного, пока страсти не улягутся, а потом…

Меня поволокли прочь из Зала Советов. Цепи на запястьях, казалось, вросли в плоть, каждый шаг отзывался тупой болью в плечах. Мы шли по бесконечным коридорам, холодный камень стен сменился тёплым деревом и шпалерами с вытканными драконами из Дома Аншафт. Здесь пахло богатством и могуществом.

И вдруг я увидела её.

В боковой галерее, за спинами двух стражников, металась заплаканная, бледная женщина. Моя… мать? В памяти всплыл смутный образ — нежные руки, поправляющие покрывало, тихий смех над вышивкой. Теперь ее лицо было искажено горем.

— Пустите меня к дочери! Я только обниму ее! — просила она, но стража была неумолима.

Голубые глаза леди Сантар, полные слез, встретились с моими. В них читалась такая безысходность, что моё сердце дрогнуло. Я потянулась к ней, выворачивая руки.

— Анна, родная моя! — крикнула она, и голос ее сорвался. — Не обижайся на отца! Пойми, он хотел как лучше! Отказаться от одной дочери, но спасти будущее для остальных наших детей! Лучше уж гнев Повелителя обрушится на тебя одну, чем на весь наш род!

Я как будто со всего маху врезалась в стену, отшатнулась, повисая на руках стражников. Ее слова вонзались в меня, как отравленные кинжалы. «Хотел как лучше». «Отказаться от одной дочери ради остальных». Так вот какова цена родительской любви в этом мире. Меня предали. Сдали без боя, без попытки защитить. Ради других интересов. В горле встал ком, и мир поплыл перед глазами. Я ощутила себя той самой пятидесятилетней женщиной из прошлой жизни — брошенной, никому не нужной. Ничего не менялось. Ни в каком мире.

Я не смогла ничего ответить. Просто опустила голову, позволяя страже тащить себя дальше. Её рыдания долго преследовали меня, эхом отдаваясь в пустоте, что зияла внутри.

Наконец, мы дошли до моих покоев. Массивную дверь из темного дерева отворили, цепи с лязгом расстегнули, и я, почти не чувствуя ног, переступила порог. Дверь захлопнулась, щёлкнул тяжелый замок.

Я стояла, прислонившись к теплому дереву, и не могла пошевелиться. Потом, собрав последние силы, оттолкнулась и, сделав несколько шагов, рухнула на огромную кровать с балдахином. Пахло лавандой и печалью. Я лежала лицом вниз на шелке покрывала и не могла выдавить из себя ни слезинки. Только дрожала, как в лихорадке.

А потом снова пришёл гнев. Холодный и тягучий, как расплавленный металл. Он наполнял пустоту внутри, давал опору. Отомстить и вырваться отсюда. Эти слова зажглись в сознании, как путеводная звезда в кромешной тьме.

С трудом поднявшись, я подошла к окну. Руки дрожали, когда я раздвинула тяжёлые бархатные портьеры. В комнату ворвался слепящий солнечный свет, заставивший меня зажмуриться. Я вдохнула свежий воздух и ощутила, как решимость кристаллизуется внутри.

Мне нужно было привести себя в порядок. Подойдя к резному туалетному столику, я впервые внимательно посмотрела в зеркало.

На меня смотрела блондинка. Растрёпанные волосы цвета спелой пшеницы падали на плечи. Лицо — бледное, исхудавшее, с огромными синими глазами, не принадлежало мне настоящей, но было… красивым. Очень. Черты — тонкие, аристократические, губы, пусть и прикушенные от боли, имели изящный изгиб. Только синяки под глазами и ввалившиеся щёки портили картину. «Неплохо, — мелькнула трезвая мысль. — Совсем неплохо. Только бы поправиться немного, и будет совсем хорошо».

В зеркале же я увидела, как из глубины комнаты вышла пожилая женщина в простом платье служанки, с добрым, испуганным лицом. Агния.

Я вдруг вспомнила, как не узнала ее тогда после родов. Дала себя обнять оттого, что сил оттолкнуть ее не было.

— Кто вы? — спросила я тогда.

Женщина замерла, ее глаза округлились от ужаса.

— Хозяйка, это я, Агния! Я с вами с самого детства! Вы… вы не узнаёте меня?

Я поняла, что совершила ошибку. Еще не хватало, чтобы меня посчитали сумасшедшей или узнали, что я не настоящая хозяйка этого тела.

— Помню, Агния, — быстро сказала я, стараясь смягчить тон. — Просто… всё как в тумане. Голова тяжёлая.

Она тут же прониклась сочувствием.

— Ах, моя бедная девочка, что они с вами сделали… — Агния всплеснула руками. — Вам нужно поесть! И… — она замялась, с жалостью глянув на мою потяжелевшую грудь, сочащуюся молоком. — сцедиться, госпожа. Иначе мастит начнётся, это очень больно.

Я кивнула, давая понять, что согласна на процедуру. Пока она возилась с тазом и тряпками, я спросила, глядя в окно:

— Агния, та женщина… которая заходила ко мне после родов. Яркая, беременная. Кто она?

Служанка ахнула, как будто я спросила, не зелёная ли трава.

— Да это же леди Лусильда! Истинная Повелителя! Как же вы могли забыть? — она понизила голос до шёпота, полного ненависти и страха. — Повелитель, привёз её пару месяцев назад с похода. Объявил, что она носит его истинного наследника, и что отныне она — хозяйка здесь. А вам, законной жене, приказал во всём ей помогать и угождать. Говорил, оба ребёнка, ваш и её, должны воспитываться вместе, как брат и сестра. А вы… вы должны были остаться в замке, присматривать за ними.

Тогда, после родов я не рискнула задать Агнии главный вопрос, но сейчас, когда она готовилась сцеживать молоко, я решительно спросила:

— Что случилось с моим ребёнком, Агния? Скажи, что тогда случилось накануне родов?

Служанка залилась слезами.

— Я думаю, леди Лусильда вас отравила! У неё в служанках ходит одна… страшная женщина. Ведьма, темная, я уверена! Не смотрите на меня так, госпожа, лучше с ней дела не иметь! Вы тогда должны были ещё месяц дохаживать, но в тот вечер, после ужина… у вас начались схватки. Такие стремительные и болезненные… Вы так быстро слабели, я думала, вы оба с малышкой не выживете. А потом… потом девочка родилась мёртвой. — Она разрыдалась. — Моя бедная девочка…

Я подошла и положила руку на её дрожащее плечо. Холод внутри меня стал абсолютным.

Глава 3

Сердце Правды пульсировало передо мной, как живое. Слепящее и одновременно притягивающее взгляд. Его гудение вибрировало внутри, и я чувствовала, как впадаю в своеобразный транс. «Соврешь — и твоё собственное сердце разорвётся!» Слова Рейнарда эхом отдавались внутри головы.

И я стала запоздало бояться. Я облизала вмиг пересохшие губы и сцепила дрожащие руки в замок. Нет, я не планировала лгать, собираясь сказать все как есть. Я боялась, что меня спросят не о том. Не о леди Анне, а обо мне. О той, что пришла из другого мира. Считается ли это ложью? Будет ли магия считать мое существование здесь обманом? Ведь я не творила никаких ритуалов, чтобы попасть сюда, просто неведомая сила решила меня отправить в умершую во время родов жену Повелителя.

Но отступать было некуда. Собрав волю в кулак, я сделала шаг вперед и протянула руку, чтобы прикоснуться к сверкающей грани алмаза.

— Стой! — резко остановил меня Рейнард. — Сначала клятва. Повторяй за мной.

Он начал говорить на незнакомом певучем языке, который звучал как шум волн. Я не понимала слов, но ритм клятвы завораживал. Я повторяла, чувствуя, как каждое слово проникает внутрь, вместе с чем-то нечеловеческим и очень любопытным. Вся я была, как на ладони, каждый мой темный уголочек был открыт и подсвечен. От этого сделалось так неуютно, как будто меня вывернули внутренностями наружу и теперь внимательно рассматривали.

Как только последний звук сорвался с моих губ, вокруг меня и артефакта с шипением вспыхнула сфера. Она была похожа на гигантский мыльный пузырь, переливалась всеми цветами радуги, но сквозь нее все было прекрасно видно. Внутри освежающе пахло летним лугом и грозой. Не душным освежителем воздуха с химическим ароматом, а настоящим солнечным лугом, с привкусом цветущих трав, оседающих на языке.

— Говори только правду, что живет в твоем сердце, — сурово напутствовал меня Рейнард. А потом, не сводя с меня внимательных глаз, бросил страже: — Привести десять свидетелей. Пусть все запомнят и донесут до каждого в Доме Аншафт.

Время в сфере текло иначе. Минуты растягивались в часы, пылинки завораживающе медленно танцевали в солнечных лучах, как в тягучем меде. Наконец, в зал вошли десять лордов-драконов. Среди них был и мой «отец», генерал Сантар.

Он не спеша шел по залу Советов в середине процессии помпезно разряженных лордов и даже взгляда не бросил в мою сторону. Внутри все скрутило от жгучей обиды, хотя я вроде и успокоилась уже. Я резко выдохнула и отвернулась. Хватит! У этого дракона была своя правда, у меня — своя. Если я им не нужна, то они мне тем более.

Рейнард величественно поднялся с трона. Сложная вышивка на его черном камзоле, стилизованная под чешую, вспыхнула в лучах солнца. Наплечники на широких плечах оскалились отлитыми из черненого золота драконьими головами. Истинный Повелитель драконов. Ни капли жалости или сочувствия.

Его золотые глаза горели торжеством, словно он уже видел, как я запутываюсь в своих же словах и падаю замертво. И в этот миг меня отпустило. Накатило странное, ледяное спокойствие. Я ничего не сделала. Не убивала. Не пыталась отравить. Не колдовала. А то, что я здесь... так не по своей воле. Магия сама меня призвала. Какая уж тут вина.

Я встретила его взгляд без страха. Рейнард, к моему удивлению, довольно хмыкнул и кивнул, словно удовлетворившись какими-то своими мыслями.

— Начнем, — его голос прозвучал слишком громко в звенящей тишине. — Твое имя — леди Анна?

Простой вопрос. Очевидный. Но он вогнал меня в ступор. Внутри все сжалось. Я не Анна. Я — Аня. Пятьдесят лет я была Аней. Произнести чужое имя сейчас, под прицелом этого пульсирующего сердца, казалось самой страшной ложью.

— Да, — прошептала я, и мой голос неуверенно дрогнул.

Сфера мгновенно помутнела, ее радужные переливы сменились грязно-серыми всполохами. Гудение стало угрожающим.

— Это точно правда? — ласково, как крокодил, спросил Рейнард.

Я закрыла глаза, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Я... Аня, — выдохнула я.

Тяжесть тут же ушла. Я открыла глаза и облегченно выдохнула — сфера прояснилась, снова став прозрачной. По залу прошел удивленный шепот.

— Ну, хорошо, Ани, — в голосе Рейнарда прозвучала насмешка. — Ты до сих пор живешь детскими прозвищами. Но, продолжим.

Я опустила голову, скрывая облегчение, смешанное со стыдом.

Следующие вопросы сыпались, как горох из дырявого мешка, но я отвечала на них четко и твердо:

— Делали ли вы что-то, чтобы навредить своему ребенку?

— Нет.

— Покушались ли на жизнь нерожденного ребенка леди Лусильды?

— Нет.

— Применяли ли магию, чтобы удержать покровительство Дома Аншафт?

— Нет.

Сфера оставалась кристально чистой. Уверенность придавала мне сил. Я подняла голову и решила сама бросить вызов:

— А теперь моя правда! Я обвиняю леди Лусильду в том, что она убила моего ребенка! Она сама призналась мне в этом, когда пришла ко мне после родов!

Рейнард замер на мгновение, его лицо стало непроницаемой маской.

— Привести леди Лусильду, — отдал он приказ. Пока мы ждали, он подошел ближе к сфере. — Чего ты хочешь на самом деле, Ани? — его вопрос прозвучал неожиданно тихо.

И я, опьяненная ощущением собственной правоты и магией, заставляющей быть искренней, ответила то, что таилось на душе:

— Покоя. Просто жить где-нибудь в глуши, в маленьком уютном домике. Чувствовать солнце на коже, вкус свежего хлеба и больше ни о чем не беспокоиться. Просто... жить.

Он смотрел на меня с каким-то странным, непонятным выражением лица.

— Знаешь, Ани, быть кормилицей не так уж и плохо. Это тоже будет простая, понятная жизнь, как ты хочешь. — начал он вкрадчиво. — Это могло бы утешить тебя. Ты будешь заниматься младенцем, кормить, купать его. Вы будете играть и гулять во дворцовом парке. В конце концов, привяжешься к нему, как к своему, и перестанешь страдать по своей потере.

Глава 4

Тишина в Зале Советов взорвалась паникой. Рейнард рванулся к сфере, но радужная пленка, прежде податливая, вдруг стала твердой, как горный хрусталь. Его кулак со звонким стуком отскочил от невидимой стены. По его лицу пробежала тень настоящего шока. Магия, которой Рейнард привык свободно повелевать, вдруг вышла из-под контроля.

— Что ты натворила, ведьма?! — его рык был полон такой лютой ярости, что по моей спине побежали ледяные мурашки.

В его золотых глазах плясали отблески пульсирующего Сердца Правды, делая его похожим на разгневанного демона. Или дракона.

— Я? Ничего! — Я сама, обезумев от страха, попыталась рукой продавить переливающуюся преграду. Она была упругой, как натянутая кожа огромного невидимого зверя, и мягко пружинила, не пропуская наружу. Мы с Лусильдой стали пленниками в сверкающей радужной клетке. — Я сама не могу выйти!

Сердце панически колотилось в груди. Я опустилась на колени рядом с Лусильдой. Вблизи стало видно, что это не театральный обморок, какой можно было бы ожидать от такой интриганки. Ее обычно идеально бледное лицо покрыла мертвенная синева, на лбу и верхней губе выступили крупные капли холодного пота. Она низко утробно застонала, и ее тело вдруг выгнулось в неестественной, мучительной судороге, пальцы скрючились, впиваясь ногтями в швы между каменными плитами пола.

Одно из двух: либо она рожала, либо умирала. Может, то и другое вместе. В голове с холодной, отстраненной ясностью пронеслась мысль, что если она умрет прямо здесь, на моих глазах, меня растерзают, обвинив во всех смертных грехах. Даже Сердце Правды не поможет.

Доставшаяся от леди Анны и приумноженная мной ненависть к Лусильде жгла в груди живым, раскаленным углем. Но мысль о том, что в ней погибнет невинный ребенок, чье единственное преступление — иметь такую мать, заставила меня действовать почти против воли.

С трудом, цепляясь за ее богатую, пропитанную дорогими духами одежду, я рывками поволокла ее по полу. Не смотря на большой живот, она была на удивление легкой и хрупкой, будто полой внутри. Ее голова беспомощно скользила по плитам пола, шелковистые волосы рассыпались вокруг, как корона.

— Держись, — прошептала я, сама не зная, зачем, испытывая странную смесь омерзения и жалости. — Ради ребенка. Держись.

Я сделала последний рывок, переступая границу сферы, чувствуя, как переливающаяся пленка сопротивляется. Но я продолжала давить, и она расступилась перед нами, лопнув с тихим хлопком, как настоящий мыльный пузырь.

Рейнард тут же, с рычанием, наклонился и подхватил Лусильду на руки, как драгоценнейший сосуд

— Лекаря! Немедленно ко мне! — крикнул он на ходу, потом резко обернулся, пронзая меня ненавидящим взглядом. — А эту — в ее покои! Под замок! И не сметь выпускать ни под каким предлогом!

Меня грубо поволокли прочь. И хотя Сердце Правды подтвердило мою невиновность, я чувствовала на себе тяжелые, подозрительные взгляды лордов, присутствующих в зале Советов. Их шепот был похож на ядовитое шипение гадюк. Колдовство. Темная ведьм. Пыталась убить прямо во время ритуала.

Правда для них ничего не значила. Я все равно была виновна. Грудь сдавило от опустившейся на меня печали и безнадежности. Я рискнула, но ничего хорошего не получилось.

В бесконечных, тускло освещенных коридорах притихшая прислуга шарахалась от меня, как от прокаженной, прижималась к стенам, отворачивала лица. Я шла, опустив голову, подавленная и разбитая, ощущая каждый их испуганный взгляд, как тычок или пощечину.

Я ненавидела Лусильду всеми фибрами души. Не знаю, как она сумела обмануть Сердце Правды, но я чувствовала, что это она убила моего ребенка. Но в то же время я не желала ей мучительной смерти. И уж тем более не желала зла ее нерожденному ребенку.

И в этот момент я с облегчением поняла, что не хочу и не буду мстить. Она не вернет мне ребенка, просто сожжет мою жизнь, сделав смыслом жизни бессмысленную вещь. Я просто хочу уехать. Убраться подальше из этого гадюшника, где все пропитано ложью, где у меня нет ни одного друга.

В комнате меня ждала Агния. Ее старческое, испещренное морщинами лицо было искажено немой тревогой. Она молча схватила меня за руки, ощупала, будто убеждаясь, что я цела.

— Госпожа? Живы? Слава Драконьей Силе! Что там было? Говорили, она, Лусильда,... упала замертво.

— Жива я. И раз стою перед тобой, значит, говорила одну правду, — бросила я, плюхаясь на табурет так, что он жалобно заскрипел. Меня вдруг мелочно и остро обидело, что Агния, казалось, была на моей стороне, но не предупредила, как работает Сердце Правды. — Ты могла бы и сказать, что за ложь это чертово сердце убивает. Я чуть не умерла от страха, прежде чем начать говорить.

Агния лишь пожала тощими плечами, ее руки нервно теребили край фартука.

— Магия, госпожа, она вообще штука опасная и непредсказуемая. Думала, вы и так в курсе.

Спорить и выдумывать о своем помутнении и забывчивости, не было сил. Я коротко рассказала ей, как Лусильде стало плохо в сфере, как ее скрутила судорога. Лицо Агнии озарилось торжествующей, знающей усмешкой.

— Вот оно что! Добралась магия до сути. Теперь-то наш Повелитель наверняка узнает кое-какие гнилые секреты этой вертихвостки. Скоро вы на свое законное место вернетесь, госпожа! Вот увидите! Весь обман всплывет, весь раскроется!

Не дай бог!

— Я не хочу возвращаться ни на какое законное место, — устало, но твердо перебила я ее. — Я не для того прошла через этот ад, чтобы снова погрузиться в другую его разновидность. Я хочу развода. Официального, полного и окончательного. И чтобы меня отпустили с миром куда-нибудь подальше, в какую-нибудь глушь, где я никому не буду мешать, и меня никто не будет трогать.

Агния смотрела на меня, широко раскрыв глаза, будто я заговорила на незнакомом языке. Потом покачав головой, тяжело вздохнула.

— Ладно, не буду вас переубеждать. Лучше схожу, постою под дверьми, разведаю, что с той... С ней. А вам бы, госпожа, молоко сцедить, а то грудь камнем стала, и глаза у вас нехорошие, горящие. Вам бы отдохнуть.

Глава 5

Прежде чем я успела что-то понять или возмутиться, в комнату впорхнула, словно стая пестрых птиц, вереница горничных с охапками одежды, а следом слуги внесли и спешно расставили на моем столе бесчисленные хрустальные баночки, скляночки и резные шкатулки, наполненные благоухающими кремами и притирками. Мной овладело полное оцепенение. Это был сон. Кошмар.

— Сюда, госпожа, пожалуйста, не задерживайте, — одна из девушек взяла меня под руку и повела в соседнее помещение, в которое я еще не успела зайти.

Там, на массивных ножках, отлитых в виде драконьих лап с устрашающей детализацией, стояла огромная белоснежная ванна из цельного куска мрамора, покрытая тонкими серыми прожилками. Она была уже наполнена водой, от которой поднимался легкий пар. Две другие горничные вылили в нее содержимое нескольких матовых флаконов, и воздух мгновенно наполнился пьянящим ароматом цветов, меда и чего-то еще, неуловимого и дорогого, а на поверхности появились густые, белоснежные облака пены.

Меня быстренько, без лишних церемоний, раздели. Краем глаза я увидела свое отражение в огромном настенном зеркале в позолоченной раме. Бледная, почти прозрачная кожа, слишком явственно проступающие ребра, острые ключицы, впалый живот. Мне стало дико стыдно и неловко от этой наготы, от прикосновений чужих, уверенных рук. Меня усадили в воду. Она была идеальной, комфортной температуры. Мочалки из самой мягкой люфы заскользили по коже, чужие пальцы, намыленные душистым мылом, вспенили мои волосы. Я сидела, скрестив руки на груди, пытаясь хоть как-то укрыться, чувствуя себя вещью, куклой, которую готовят для очередной важной роли в чужом спектакле.

Потом меня подняли, закутали в огромную, невероятно мягкую простынь и повели обратно в спальню. Началась следующая, не менее унизительная часть церемонии: растирания благоухающими кремами, нанесение на виски и запястья духов с прохладным цитрусовым запахом, легкий макияж, подчеркивающий скулы и скрывающий синяки под глазами. Меня нарядили в платье нежного небесного цвета, с длинными рукавами-крыльями и серебряной вышивкой, изображающей летящих дракончиков. Подол платья как капельками росы был усыпан прозрачными камнями. Наверняка драгоценными. Волосы уложили в сложную, воздушную прическу, обнажив шею и закрепив все шпильками с крошечными сапфирами.

Когда меня, наконец, подвели к зеркалу, я не узнала себя. Передо мной стояла прекрасная, хрупкая и отстраненная незнакомка с большими, подведенными сурьмой голубыми глазами, таинственно мерцающими в свете магических светильников. Фарфоровая кожа, волны белых, блестящих волос... Это была сказочная эльфийка, холодное и прекрасное видение, а не измученная жизнью, сломленная Аня.

Меня с церемонными почестями проводили в Приемный зал. Он был меньше Зала Советов, но оттого не менее, а может, и более величественен. Стены украшали расшитые золотом и серебром гобелены, изображающие в мельчайших деталях подвиги драконов дома Аншафт: битвы с великанами, укрощение стихий, основания городов.

Трон Повелителя, отлитый из червонного золота в виде переплетенных крыльев и хвостов, стоял на высоком мраморном возвышении. На нем, облаченный в парадные одежды из черного бархата, расшитого золотыми нитями, сидел Рейнард. По обеим стороны от него, на чуть менее роскошных, но не менее внушительных креслах, восседали десять лордов: пять по правую руку, пять по левую. Их лица были похожи на каменные, непроницаемые маски. Ни тени эмоции.

Сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках глухими ударами, когда я, сопровождаемая двумя стражниками, поднималась по пологим ступеням к трону. Что теперь? Новое, изощренное обвинение? Публичная казнь под прикрытием «правосудия»? Мои ладони вспотели, и я сжала их в кулаки, стараясь скрыть дрожь.

Рейнард поднялся мне навстречу. Его золотые глаза, холодные и всевидящие, как у настоящего дракона, медленно скользнули по мне с головы до ног, и в них на мгновение мелькнуло удивление.

— Я решил исполнить твою просьбу, Ани, — сказал он равнодушно и холодно. И его голос гулко разнесся под сводами зала. — Я дарую тебе формальный развод. Отныне наши пути расходятся. Ты можешь удалиться из родового замка Аншафт.

От неожиданности у меня перехватило дыхание. Я сглотнула ком в горле, не веря своим ушам. Это... это свобода?

— Магически же наши узы будут расторгнуты окончательно, когда мои советники разберутся, почему связь не поддается стандартному ритуалу, — продолжил он, и в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая нотка раздражения. — Но церемонию отречения и изгнания из Дома мы проведем сейчас.

Он дал знак рукой, и все десять лордов, как один, поднялись с мест. Церемония оказалась долгой, монотонной и невероятно изматывающей. Каждый из десяти лордов, начиная с моего отца, который так и не поднял на меня глаз, произносил ритуальные слова на древнем языке, отрекаясь от меня от имени своего рода, разрывая все духовные, магические и материальные связи с Домом Аншафт.

С каждым произнесенным словом, с каждым ритуальным жестом, я чувствовала, как что-то тонкое, но важное, рвется внутри, будто я отрываюсь от огромной глыбы, которая вроде бы держала меня на месте, но в то же время придавала мне устойчивости. Это было изматывающее действие.

Когда последнее, оглушительное слово «Изгнана!» отзвучало под сводами, я стояла, держась только на подкошенных ногах и силе воли, полностью обессиленная и морально, и физически. За высокими окнами была уже глубокая ночь, и зажжённые для живого ритуального огня факелы отбрасывали на нас длинные, пляшущие тени.

Я машинально, как лунатик, отошла от трона и подошла к огромному арочному окну, вмурованному в стену толщиной в несколько метров. За свинцовыми переплетами царила бархатная ночь, украшенная огромной, холодной, почти полной луной. В темном, как черное зеркало, стекле внезапно отразилась высокая, мощная фигура Рейнарда. Он бесшумно подошел ко мне сзади, нарушая мое уединение.

— И стоило ли оно таких усилий? — тихо, почти интимно спросил он. Его горячее дыхание, пахнущее дорогим вином и пряностями, коснулось моей обнаженной шеи, заставив меня вздрогнуть. — Ты добровольно лишилась моего покровительства, поддержки всего Дома. Была бы женой Повелителя, хоть и бывшей, имела бы вес при дворе, свой штат прислуги, уважение. Как кормилица моего сына растила бы будущего Повелителя, оказывала на него влияние. Поверь, это большая сила, о которой многие мечтают. А что выбрала ты? Ничто. Одиночество и забвение.

Глава 6

Я резко, как ошпаренная, отпрянула от Рейнарда, сердце заколотилось от вспыхнувшего гнева и физиологического отвращения.

— У вас есть ваша драгоценная леди Лусильда! — выпалила я, ненавидя панику, звучащую в моем голосе. — Приберегите эти слова для нее. Я же хочу лишь одного — как можно скорее уехать отсюда. Навсегда.

Он усмехнулся и в его глазах, отражавших лунный свет, заплясали знакомые, опасные искры насмешки и превосходства.

— Что ж, я тебя услышал. Рад, что ты готова соблюдать древние законы и не требуешь поблажек, — сказал он, и увидев недоумение на моем лице, довольно пояснил: — По условиям только что завершенного ритуала отречения, существо, изгнанное из Рода и Дома, должно покинуть стены родового замка до рассвета. До первого луча солнца на шпиле главной башни.

До рассвета?! У меня сердце упало и замерло где-то в районе леденеющих пяток. Было уже точно далеко за полночь.

— Но... можно мне... забрать хотя бы свои личные вещи? — выдавила я, уже мысленно лихорадочно прикидывая, что простое шерстяное платье, в котором я спала, можно надеть, а это, церемониальное, наверняка стоит целое состояние.

Его можно продать в первом же городе, а камни с подола и рукавов аккуратно ободрать и жить на эти деньги, пока не придумаю, чем мне заниматься.

Но Рейнард, словно читая мои пошлые, отчаянные мысли, с ироничной, кривой ухмылкой произнес:

— Это платье, дорогая Ани, — церемониальное. Его носили все жены Повелителей Дома Аншафт, начиная с моей пра-пра-прабабки, основательницы нашей ветви. Оно — часть истории Дома. И оно остается здесь. Как и все драгоценности, что на тебе. Можешь забрать только те, что взяла из родительского дома. Что там у тебя было? Пару ниток жемчуга?

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Кажется, источник заработка придется искать быстрее, чем я рассчитывала. Ну и ладно! А потом я представила, как стою с сундуком возле замкового рва. Надо попросить, чтобы хоть до гостиницы довезли.

— Но... куда же я поеду ночью? В чем? Меня смогут подвести до ближайшего города? — спросила я, ненавидя себя за беспомощность.

— Ты не можешь поехать, куда тебе вздумается, — отрезал Рейнард властно. — Наша магическая связь, хоть и ослаблена церемонией, но не разорвана окончательно. Пока я не пойму природу этого феномена, ты будешь находиться там, где я тебе скажу. Тебя отправляют в ссылку. В Хорсмуд. Жалкий приграничный городок в самых диких предгорьях Сумрачных гор. Там ты никому не будешь мешать и будешь под присмотром местного гарнизона. И запомни, там не будет того блестящего общества, к которому ты привыкла, только общество горных коз.

Отчаяние, острое и горькое, как полынь, подкатило к горлу. Ссылка. Заброшенный, нищий городишко на краю света. Иллюзия выбора.

Хотя, стоп! Козы…? Я едва не засмеялась. Козлы в моей жизни возникают постоянно, поди не пропаду!

— А мою служанку, Агнию, можно взять с собой? — спросила я. Мне так хотелось бы иметь рядом с собой хоть одного знакомого человека.

Рейнард помедлил, оценивающе глядя на меня, затем кивнул, с легкой усмешкой.

— Хорошо. Пусть разделит твою участь. Она вольна последовать за своей госпожой в изгнание.

Не сказав больше ни слова, не кивнув на прощание, он развернулся и ушел. Черный с золотом плащ развевался за ним, как драконьи крылья. Он оставил меня одну в огромном, пустом, зловеще тихом зале. Глава моей жизни здесь, в этом замке, в этом амплуа несчастной жены, закончилась. Совсем скоро я вырвусь отсюда в неизвестность, пахнущую страхом и пылью дальних дорог.

Едва Рейнард вышел из зала, как ко мне подскочила молоденькая, испуганная служанка.

— Госпожа! Меня послала Агния! Вам нужно срочно, сию секунду собираться! До рассвета осталось всего пару часов, и все, абсолютно все, что вы не успеете вынести из замка до первого луча, должно будет остаться в его стенах! Таков закон!

Почти бегом мы помчались по холодным, спящим коридорам обратно в мои покои. Комната, которую я покинула несколько часов назад, напоминала разоренный муравейник. Агния, красная от напряжения и спешки, с растрепанными волосами, суетилась, упаковывая в скромные дорожные сундуки мои самые необходимые и немногие ценные пожитки. Несколько простых платьев, нижнее белье, туалетные принадлежности.

Я сбросила с себя ненавистное, тяжелое церемониальное платье и с облегчением натянула свое старое, теплое и практичное шерстяное, пахнущее лавандой. Я уже начала лихорадочно помогать ей, сгребая в отдельный узел принадлежности для письма и книгу стихов, которую нашла на столе, как вдруг дверь в покои с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

В комнату, в сопровождении нескольких горничных с каменными лицами, вошла леди Лусильда. Она была все еще смертельно бледна, под глазами лежали густые, синевато-лиловые тени, она опиралась на руку одной из служанок, но в ее распахнутых, лихорадочных глазах горело нестерпимое, торжествующее злорадство. Ее тонкие губы растянулись в слабой, но победоносной улыбке.

— Поскольку я — будущая и единственная законная жена Повелителя, — слабым, но полным яда голосом сказала она, — я буду лично следить, чтобы ты, изгнанница, не прихватила с собой ничего, что не принадлежало бы тебе по праву. Ни пылинки.

Я почувствовала, как лицо краснеет от накатившего возмущения и унижения. Эта женщина, которая только что корчилась в судорогах, сейчас стояла здесь, на моей территории, и диктовала условия? Адреналин, притупленный усталостью, снова закипел злостью в крови.

— А Повелитель знает, что вы здесь леди Лусильда? — Мой голос прозвучал резко и громко, заставив ее служанок вздрогнуть. — По какому праву вы пришли в мои покои? Вы всего лишь беременная фаворитка, которую по какой-то неведомой мне причине пустили в покои законной жены Повелителя. И пока я не покинула замок, эти покои и все в них — моё. У вас нет никакого права здесь распоряжаться и тем более обыскивать мои вещи!

Лусильда побледнела еще сильнее. Ее глаза сузились до щелочек.

Глава 7

Внезапно Агния, сжав губы в тонкую ниточку, резко наклонилась, распахнула крышку сундука.

— Извольте, ваша светлость! — сказала она и с грохотом вывалила его содержимое на пол.

Пара простых шерстяных платьев, несколько смен белья, туалетные принадлежности в скромном мешочке, книга в потрепанном переплете и маленькая, заветная шкатулка с безделушками, которые леди Анна привезла из родительского дома — все это бесформенной кучей легло на ковер.

— Вот! — Агния развела руками, ее голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Всё! Осматривайте! Ищите свои драгоценности и артефакты! Только быстрее!

Лусильда, торжествующе сверкнув глазами, сделала шаг к куче и начала ворошить мои вещи кончиком изящной туфли, с таким видом, будто разгребала ногой навоз. Она подцепила одно из платьев, осмотрела грубый шов, с презрением бросила обратно. Перевернула шкатулку, и простые девичьи украшения покатились по полу.

— Жалко, — процедила она, разочарованно сморщив нос. — Просто жалко. Ты уходишь так же, как и пришла — с нищенским скарбом. Как и подобает твоему статусу. Нищей безродной дряни.

Каждое ее слово било по мне, но я стояла, сжав кулаки, глотая слезы унижения. Я смотрела, как она топчет мое скромное достояние, и понимала, что это — последнее, что я вижу в этих стенах. Последнее унижение. И это придавало сил.

— Довольны? — спросила я ледяным тоном, когда она, наконец, отступила. — Теперь вы можете удалиться. Или вам нужно проверить, не спрятала ли я что-то в складках своего единственного платья?

Лусильда фыркнула, с наслаждением глядя на мое бледное от гнева лицо.

— Я удовлетворена. Можешь собирать свою рухлядь. И постарайся убраться до рассвета. Твой вид оскверняет этот замок.

Она развернулась и, гордо подняв голову, выплыла из комнаты, уводя за собой свою свиту.

Дверь захлопнулась. Я стояла, глядя на разбросанные по полу вещи, и тряслась от бессильной ярости и обиды. Агния первая пришла в себя.

— Госпожа, не время, — она снова засуетилась, начиная быстро и ловко складывать вещи обратно в сундук. — Собирайтесь. Она права в одном — надо уходить. Пока не поздно.

Я молча опустилась на колени и стала помогать ей, мои пальцы дрожали. Каждая вещь, побывавшая под ногой Лусильды, казалась теперь оскверненной. Но это было все, что у меня было. Вся моя жизнь в этом мире, умещавшаяся в один скромный сундук.

Агния с силой втолкнула теплую пушистую шаль в уже переполненный сундук, и крышка с глухим стуком захлопнулась. Всё. Больше здесь ничего моего не осталось. Только горький осадок и память о боли.

Агния, тяжело дыша, подошла к двери, приоткрыла ее, махнула кому-то и тут же отошла, пропуская внутрь щуплого паренька лет шестнадцати. Он был хоть и в поношенной, но чистой одежде замкового слуги. Он смотрел на меня со смесью страха и любопытства.

— Госпожа, это Ларс, — торопливо прошептала Агния, — мой племянник. Он нам поможет.

Не говоря ни слова, Ларс кивнул, подошел к сундуку, схватил за ручки и крякнул от напряжения. Мышцы на его худых руках натянулись, как канаты. Вроде бы и вещей особо не было, но сундук получился тяжелым. Ларс закинул его на плечо и вышел в коридор, мы с Агнией поспешно последовали за ним.

Замок уже просыпался. Из расположенных на первом этаже кухонных помещений тянуло дымком и запахом свежеиспеченного хлеба. Слуги сновали туда-сюда с вёдрами, метлами, связками ключей. Но никто из них не обернулся. Никто не поклонился. Взгляды, если и скользили по мне, были пустыми, как будто я была призраком, тенью, которую уже стерли из памяти этого каменного исполина. Я стала невидимкой.

И лишь когда мы прошли чуть дальше, к комнатам, где обитали компаньонки знатных дам, на меня стали обращать «внимание». Из двери напротив выпорхнули две компаньонки в шелках и кружевах. Их острые и полные нескрываемого презрения взгляды впились в меня.

Одна из них, та, что всего пару дней назад, встретив меня в этом же коридоре, рассыпалась в подобострастных улыбках и сладких как мед комплиментах, сейчас смерила насмешливым взглядом и нарочито громко фыркнула, отвернувшись. Кровь ударила мне в лицо. Надо же, а я все еще помнила, как она восхищалась моим «ангельским терпением» и «аристократической выдержкой». Сейчас же она шарахнулась от меня, как от прокаженной.

Мы почти бежали по бесконечным переходам, спускались по витым лестницам. Наконец, тяжелая дубовая дверь, ведущая во внутренний двор, распахнулась, и я вдохнула полной грудью холодный утренний воздух.

Двор, выложенный массивными каменными плитами, был огромен. По его периметру возвышались казармы, кузница, конюшни. Над всем этим царил сам грозный, неприступный замок с островерхими башнями и узкими бойницами.

Мы почти бегом пересекли двор, направляясь к главным воротам в толстой крепостной стене. Стража на воротах, облаченная в доспехи с гербом Дома Аншафт в виде вздыбленного дракона на червленом поле, не обратила на нас никакого внимания. Для них мы тоже были пустым местом.

Успели. Едва мы вышли на мощёную дорогу за стеной, как прямо за нашими спинами, появился первый, робкий солнечный луч. Он пробился из-за горизонта и упал на самый высокий шпиль главной башни, где на его острие, был укреплен гигантский рубин, ограненный в виде драконьего глаза. Камень вспыхнул ослепительным, кроваво-алым светом, залив багрянцем серые стены и нас. Казалось, сам замок смотрел нам в спину своим горящим оком, провожая в изгнание.

Агния шумно выдохнула и вытерла дрожащей рукой пот со лба.

— Успели... Слава Драконьей силе, успели...

Она потрепала Ларса по плечу и, сунув что-то в руку, отправила в замок. А мы остались стоять под зябким утренним ветерком, который трепал наши платья и заставлял ежиться. Дорога перед нами была пуста. Ни кареты, ни повозки. В груди зашевелились тревожные подозрения. Неужели Рейнард так подло пошутил?

Мысль о том, что придется тащить этот проклятый сундук волоком по пыльной дороге или, что еще унизительнее, вернуться и что-то просить, вызывала во рту привкус желчи. Нет. Лучше умереть от усталости, чем снова увидеть его надменное лицо.

Глава 8

Мир сузился до ободранного салона кареты, которую бешено трясло. Обрыв реки стремительно приближался. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди. Липкая, парализующая паника сжимала горло. И вдруг я как будто опять очутилась в своей крохотной квартирке. Слабость, запах лекарств и ощущение полной беспомощности. Я уже умирала так однажды. Покорно ждала, когда всё закончится. И это ожидание было самым страшным. Я не боролась, позволила жизни пройти мимо, позволила другим решать за себя. И умерла в одиночестве, в то время, как мир даже не заметил моего исчезновения.

— Нет! — прошипела я сквозь сомкнутые зубы.

Я не совершу снова эту ошибку! Я буду вгрызаться зубами в новую жизнь.

Я впилась пальцами в деревянный косяк двери, пересиливая страх, который сковывал мышцы, превращая их в вату.

— Агния! Прыгай! Давай сейчас! — мой голос прозвучал хрипло, но повелительно, не оставляя места для возражений.

Не дав себе времени на раздумья, на новую волну парализующего ужаса, я оттолкнулась от бьющегося в конвульсиях порога и сгруппировавшись полетела в сторону, в мелькающие пятна зелени и земли.

Мир перевернулся несколько раз, небо и земля менялись местами. Удар. Глухой, оглушающий, выбивающий весь воздух из легких. Что-то хрустнуло в плече, по ноге разлилась острая, жгучая боль, словно в мышцы вонзили раскаленные иглы. Я кубарем покатилась по жесткой, усеянной камнями и сухими ветками земле, чувствуя, как ткань платья рвется, а кожа сдирается с локтей и коленей, оставляя на земле влажные следы. В глазах потемнело от боли, в ушах зазвенело.

Подняв голову, заливаясь слезами от боли и бессилия, я увидела, как наша несчастная кляча, с бешено вращающимися глазами, полными животного ужаса, с грохотом и душераздирающим треском ломающегося дерева, исчезла за кромкой обрыва. Глухой плеск, похожий на последний вздох, донесся снизу, приглушенный шумом реки.

— Агния! — закричала я, рыдая от боли, страха и отчаяния, царапая ногтями землю. — Агния!

— Госпожа! Я здесь! Жива!

Голос донесся не со стороны обрыва, а справа, из-за кустов густой, высокой, почти по пояс, травы, которая теперь была примят. Я похромала на ее голос. Тело зверски болело, из содранных коленей по голеням текла кровь. Каждое движение отзывалось огненным импульсом в плече. Агния, вся в листьях, пыли и паутине, но, кажется, целая, уже поднималась на ноги, пошатываясь и держась за бок.

— Я... я хотела крикнуть, чтобы вы прыгали с этой стороны, — забормотала она, испуганно ощупывая себя, проверяя целостность костей. — Тут трава густая, мягкая, как перина. Но вы уже... Ай, госпожа, да вы весь бок разбили! И нога...

— Карета упала, — сказала я безэмоционально, тщательно сдерживая начинающуюся истерику.

Агния молча кивнула. Поддерживая друг друга, мы подошли к краю обрыва. Он был не так высок, как мне представлялось в панике, метра четыре, не больше. Но внизу текла мутная, пенистая и быстрая горная река. Темную мутную воду неистово крутило водоворотами.

— После дождей в горах гляди-ка, как ее вздуло, — печально сказала Агния.

Нашей кареты уже почти не было видно. Темный, безжизненный ящик стремительно уносился неумолимым течением, унося с собою жизни двоих существ.

— Нас... нас точно хотели убить, — беззвучно прошептала Агния, и ее лицо стало серым от осознания. — Даже если бы мы чудом выжили при падении... выбраться на берег не смогли бы... Вода ледяная, течение сильное, подводные камни... Шансов не было. Ни единого.

Я смотрела на уплывающие обломки нашего несостоявшегося гроба и понимала: я только что заново родилась. Если бы я вовремя не переборола свой застарелый страх, внутреннюю покорность и веру в фатум, то… А так я стою на берегу злая, испуганная, побитая, но живая. По-настоящему живая, впервые за две жизни.

— Лусильда, — выдохнула я. — Только она может ненавидеть меня настолько, чтобы придумать нечто столь... изощренное.

Агния кивнула и, глянув на меня с хитрецой, со вздохом продолжила:

— Было бы очень хорошо, госпожа, если бы эта... особа... поверила, что у нее все получилось. Думаю, она была уверена, что все пройдет, как по маслу. Не магу из этой кареты было не спастись. Она знала, что вас лишили родовой магии Сантар. Только вот насчет защиты Дома Аншафт... — она многозначительно посмотрела на меня, и в ее глазах заплясали знакомые искорки, — ...кажется, она не понимает, как та работает. Вы физически не могли погибнуть. Пострадать да, но не умереть. Магия дома Аншафт, та самая, что не пожелала вас отпускать, она спасла вас.

Мысль о том, что Рейнард, сам того не ведая и не желая спас мне жизнь, вызвала странное, противоречивое чувство. Горькая ирония смешалась с холодным страхом. Может, это он так пытается вернуть меня? Загнать в угол, лишить всего, чтобы я, обезумев от страха и боли, сама поползла к нему на коленях, умоляя о защите?

— Я ни за что не вернусь в замок, — тихо, но очень четко сказала я. — Ни за что. Лучше смерть.

Агния выдохнула, и в ее глазах блеснуло не просто одобрение, а нечто вроде гордости.

— Это прекрасно. Потому что там, поверьте старой дуре, нас точно прикончат при первой же возможности. Лусильда не успокоится.

Агния вправила мне вывих плеча, перебинтовала кровоточащие порезы, отрывая полосы от своей нижней юбки. Я тоже перевязала несколько глубоких порезов, посмотрела на огромный синяк на левом боку, но хорошо, что ребра были не сломаны.

Покончив с первой помощью, Агния отошла немного в сторону, подняла руки, ладонями вверх, и легкий, почти невесомый ветерок, появившийся в ее ладонях расправил примятую нами траву, стряхнул с листьев капельки моей крови. Я смотрела на это, завороженная, забыв на мгновение о боли.

— Ты владеешь магией? — пораженно прошептала я.

— Крохами, госпожа, жалкими крохами, — она усмехнулась и провела ладонью над моими туфлями, потом над своими грубыми, прочными башмаками. — От бабки-полудраконицы. Говорят, она была внебрачной дочерью какого-то могущественного лорда, променявшего ее мать на пару охотничьих собак. До меня добрались лишь жалкие крупинки, капля в море. Но замести следы, скрыть, куда мы пошли, чтобы нас сразу же не нашли, на это моих силенок хватит.

Глава 9

Я испуганно посмотрела на профиль Агнии. Скрывать было бессмысленно. Да и не хотелось. Эта женщина только что прыгнула за мной из несущейся к пропасти кареты. Она заслужила правду. Я кивнула, с трудом выдавив из пересохшего горла:

— Да. Я умерла в своем мире, старой, больной и одинокой... и очнулась здесь. В теле Анны. В самый момент ее... их... смерти.

Я ждала упреков, слез, отвращения, крика. Но Агния лишь снова кивнула, медленно и печально, как будто получила подтверждение давней, мучительной догадке.

— Так и думала. Леди Анна... моя девочка... умерла в тот день, когда ее горячо любимый муж привел в дом беременную любовницу и при всех назвал ее истинной. Ее сердце разбилось тогда. До родов жила ее пустая, красивая оболочка, которой ничего не было нужно. Она со всем соглашалась, на все смотрела пустыми глазами, ее совершенно ничего не трогало. Моя Анна угасла, как свеча на сквозняке.

— Ты... злишься на меня? — спросила я робко, чувствуя себя вором, укравшим не только тело, но и чью-то любовь.

Агния резко, почти яростно, покачала головой и вытерла лицо грязным, порванным подолом фартука, размазав по щекам грязь, пыль и навернувшиеся слезы. Я не выдержала, достала из кармана относительно чистый шелковый платок и аккуратно, с нежностью, стерла эти грязные полосы. И тогда она обняла меня, прижала к своему костлявому, но невероятно крепкому плечу и зарыдала. Горько, безутешно, выплакивая все скопившееся за все эти месяцы горе.

— Я... я приняла тебя, — сквозь рыдания проговорила она, — когда увидела, как ты горюешь о ребенке... по-настоящему.... и как не даешь спуску этой выскочке Лусильде, как в тебе загорелся огонь... А раз Сердце Правды тебя приняло, не испепелило... кто я такая, чтобы противиться самой древней и справедливой магии?

Мы шли по лесу, углубляясь в его прохладную, зеленую чащу. Воздух был густым, смолистым, пьянящим. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву вековых дубов и сосен, рисовали на земле, на папоротниках, на наших с Агнией спинах, золотые, пляшущие узоры. Она, утирая последние слезы, рассказывала о детстве леди Анны. О том, каким нежным, ранимым и беззащитным ребенком она была, как боялась гнева отца-генерала, как мечтала о простой любви и как ее выдали замуж за Рейнарда, увидев в этом политическую выгоду. Я слушала, и мне было одновременно горько и светло. Такая короткая жизнь получилась у этой хрупкой девочки.

Когда до деревни, судя по описанию Агнии, оставалось совсем немного, она указала на небольшой, почти невидимый в зарослях папоротника и молочая шалаш, сложенный из еловых ветвей и прикрытый куском промасленной кожи.

— Это Ларс построил, для охоты или чтобы от мира спрятаться. Хороший мальчик. Я его пристроила в замок совсем недавно, думала, смогу ему помочь обжиться, под своим крылом... — она вздохнула, и в ее глазах мелькнула грусть. — Но он умный, сообразительный. Сам во всем разберётся. Не пропадет. Давайте поспим здесь до ночи. Потом, с темнотой, будем идти до самого утра. Так безопаснее.

В шалаше пахло хвоей, чуть подопревшим сеном и землей. Было тесно, но удивительно тепло и сухо. Я прижалась к Агнии, как к родной матери, чувствуя исходящее от нее тепло и странную, тихую силу. И, несмотря на боль в теле и тревогу, я почти мгновенно провалилась в тяжелый, бездонный сон, в котором смешались обрывки двух жизней.

Агния разбудила меня, когда сумерки сгустились до густой, бархатной синевы, и в лесу запели свои первые ночные песни сверчки.

— Пора. Крестьяне рано ложатся, нас теперь никто не увидит.

Мы крались по темной, погруженной в сон деревне, как тени, призраки, не оставляющие следов. Ни одной живой души, ни огонька в окнах, ни лая собак. Тишина была оглушительной. Агния, точно зная путь, привела меня к крайнему, самому добротному на вид дому под толстой, аккуратной черепичной крышей, с резными наличниками на маленьких окошках.

Она поскреблась ногтем в стекло окошка, выходящего, видимо, в сени. Через мгновение в двери отворилась щель, и в ней показалось лицо огромного, бородатого детины, сонного, насупленного. Он узнал Агнию и просиял. Суровое лицо расплылось в улыбке, и он молча, широким жестом, впустил нас в темные, пропахшие дымом и кожей сени, а потом и в сам дом.

В горнице, освещенной тусклым светом лучины, нас встретила женщина, похожая на Агнию, как две капли воды, только чуть полнее, дороднее, и с более усталыми, иссеченными морщинами лицом. Она нервно теребила края своего чистого, накрахмаленного передника и беспокойно оглядывалась.

И тут откуда-то из глубины дома, из-за цветастой занавески донесся плач. Тонкий, чистый, требовательный, младенческий плач.

Все внутри меня оборвалось, замерло. Сердце сжалось в ледяной ком, а потом забилось с такой бешеной силой, что я услышала его глухой, частый стук в собственных ушах. Ноги стали ватными. Это... это… Этого не может быть!

С отчаянной, безумной, почти сумасшедшей надеждой, смешанной с ужасом разочарования, я посмотрела на Агнию.

-----------------------------------

ТОЛЬКО ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ СТАРШЕ 16 ЛЕТ!

Дорогие читатели, я начала писать еще одну историю!

Легкую, с юмором.

Попаданка в разводе. Драконам не беспокоить!

https://litnet.com/shrt/mHyr

Что делать, если бывший муж вместо того, чтобы спокойно отпустить, решается убить ненужную жену из-за приданого? Конечно же, бежать! Лучше подальше! Сбегу на границу к воинственными драконами! Туда муж побоится сунуться.

Открою таверну, начну новую жизнь. Нет, это место не для драконов! Нет, даже таким наглым красавцам вход запрещен! Хотя…

Глава 10

Агния кивнула, и ее глаза заблестели в полумраке от непролитых слез.

— Моя... моя девочка? — прошептала я, срывающимся голосом. — Она... жива?

Не дожидаясь ее ответа, я рванулась на детский плачь, отозвавшийся сладкой болью в сердце. Но тут бородач грозно преградил мне путь своим могучим телом, пока Агния не сказала твердо, властно, каким-то новым, незнакомым мне голосом:

— Пусти, Генц. Она — мать. Это ее кровь и ее плоть. Пусть идет.

Он нехотя, с сомнением в глазах, отступился. Я, не помня себя, влетела в маленькую, темную, жарко натопленную комнатушку. На узкой, грубо сколоченной кроватке, туго запеленатая в чистое, но грубое полотно, лежала кроха, красная от крика, сморщив свое личико в гримаске недовольства. Она была похожа на маленького червячка. Самая красивая на свете!

Я упала на колени рядом с кроваткой, мои руки дрожали так, что я не могла раскрутить пеленки, не могла ничего сделать. Наконец, с тихим стоном, я подняла этот маленький, теплый, беззащитный сверточек. Она была такая легонькая! Я прижала ее к себе, к своему грязному, разорванному платью, гладила ее влажные от слез и пота щечки, ее темные, шелковистые, пахнущие молоком волосики. Она утихла почти мгновенно, уткнувшись личиком в изгиб моей руки, жадно почмокивая. Я почувствовала доверчивое, ровное, теплое дыхание. Ее сладкий, молочный запах ударил мне в голову, опьяняя меня.

Дрожащими пальцами я расстегнула ворот платья и приложила ее к груди. Она с жадностью, с каким-то отчаянным хлюпаньем, начала сосать, и это невероятное, щекотное и немного болезненное чувство наполнило теплом, растекающимся по всему телу. Это было самым счастливым, самым настоящим моментом в моих двух жизнях, вместе взятых.

Я беззвучно плакала, слезы облегчения и счастья текли по лицу. Смеялась сквозь эти слезы и не могла, просто не могла насмотреться на каждую черточку ее лица. На крошечный, идеальный носик-пуговку, на длинные, влажные ресницы, на идеальные, крошечные пальчики, с удивительной силой вцепившиеся в складки моей одежды.

В комнату, нарушая наше уединение, вошли Агния с сестрой Эльзой.

— Нам нужно скорее уходить, — тихо, но твердо сказала Агния. — Каждая минута на счету. За нами и за ней идет настоящая охота.

Эльза с серьезным, решительным лицом, кивнула, подтверждая ее слова. Не дождавшись моей реакции, они вышли за шторку и стали втроем шептаться в дальнем углу горницы. Переговоры были горячими, женский шепот перемежался недовольными вскриками Генца. О чем именно спорят было не понятно, но они явно обсуждали нашу поездку. Вскоре Генц рыкнул и вышел, зло хлопнув дверью. Я твердо знала, чтобы они там без меня решили, свою девочку я точно больше одну не оставлю! Ласково провела по мягким волосикам, любуясь моей… Ангелиной. Да, мой ангелочек! Спи, ягодка!

Эльза решительно отодвинула штору и бросила на пол охапку простой, темной, крестьянской одежды.

— Госпожа, ночь не бесконечная, вам нужно уходить, — с сожалением сказала она.

Да, я и сама это знала. Я осторожно положила уснувшую малышку в кроватку, поцеловала пухленькую ручку с крохотными острыми ноготками.

Эльза помогла мне снять разорванное, грязное платье и надеть черное из грубой, колючей шерсти, и такой же темный, без единого украшения, чепец, наглухо скрывающий мои светлые волосы.

Агния вошла в комнату уже переодетая. На ней было почти такое же черное, аскетичное, монашеского покроя платье. Она так странно выглядела, как будто чужая, но одновременно и своя.

— Мы с Эльзой кое-что придумали, — сказала она, понизив голос. — Эльза с дочерью, возьмут нашу одежду, сядут в телегу и поедут в столицу, притворяясь нами. Пока нас будут искать в столице, мы с вами и малышкой поедем на другой конец страны. Будем притворяться семьей, потерявшей кормильца, едущей к дальним родственникам. Так мы быстрее затеряемся.

— Нет! — сказала я резко, покачала головой. Ангелина захныкала, я взяла ее на руки и начала инстинктивно покачивать. Продолжила шепотом: — Я не позволю! Нельзя подвергать этих добрых людей такой смертельной опасности! Их же убьют, если поймают! Лусильда не пощадит никого! Я не возьму на душу еще две невинные жизни!

После недолгого, но напряженного, полного страсти спора, в котором я стояла на своем с упрямством, которого сама от себя не ожидала, все согласились, что подставлять Эльзу с дочерью — безумие и чистой воды самоубийство. Но Эльза, стиснув зубы, настаивала на своем:

— Тогда Генц вас отвезет. Хоть немного, но поможем вам. Пешком вы далеко не уйдете, а тем более с ребенком.

Они быстро, с привычной крестьянской сноровкой, собрали нам небольшой, но увесистый узел с хлебом, сыром, копченым салом и чистыми, мягкими пеленками из отбеленного полотна. Агния достала откуда-то из глубин шкафа пару гномьих пеленок, а потом поколебавшись, выпорола тайник с заначкой, вшитый в подклад ее платья, и достала несколько монет, а потом разделила оставшееся богатство и сноровисто пришила монетки к своему и моему платью.

— Это я на черный день, на старость копила, — пробормотала она, ловко орудуя иглой. — Но, видно, настал самый что ни на есть черный день, а старость... старость будет теперь другая.

Мне было неловко до слез, до боли в горле. Гордость, воспитанная в другой жизни, протестовала, но трезвый, выстраданный рассудок понимал, что сейчас не время для глупой гордости. Эти деньги могут спасти жизнь моей дочери. И нам с Агнией.

Подобревший Генц помог нам с Ангелиной устроиться в телеге. Я завалилась на сено, прижимая уснувшую дочь к груди. Чтобы не смущать прощающихся, вероятно, навсегда сестер, стала рассматривать спокойную, крепкую лошадку, которая должна будет увести нас в ближайший город Торетс к станции дилижансов.

Наконец, заплаканная Агния молча села рядом, и мы выехали со двора. Генц правил уверенной рукой, изредка покрикивая на кобылу. Дочь, накормленная и перепеленатая, спала у меня на руках, закутанная в теплое одеяло, ее ровное дыхание было самым прекрасным звуком на свете. И глядя на ее спокойное, доверчивое личико, ощущая ее тепло, я приняла решение, которое обдумывала с момента нашего бегства.

Глава 11

Ледяные пальцы паники сжали горло. Каждый шаг по мостовой, ведущий к станции, отдавался гулким эхом в висках. Меня затошнило от воздуха, густо пахнущего навозом, дегтем и потом. Я прижимала к себе маленький, хрупкий, беззащитный комочек, мою доченьку, и едва сдерживала слезы. За несколько часов она стал и самым оглушительным счастьем, и самой мучительной уязвимостью. Ангелина, чувствуя мое напряжение, начала тихо хныкать, утыкаясь мокрым от слез личиком в мою шею, ее крошечные пальцы цепко впивались в складки моего грубого платья.

— Тш-ш-ш, солнышко моё, тише, всё хорошо, — бормотала я, пытаясь укачивать ее на ходу, но мои собственные руки предательски дрожали, а ноги стали ватными.

Стражи у входа повернули головы в нашу сторону почти синхронно. Их взгляды, холодные, сканирующие, как у хищных птиц, скользнули по нашим сгорбленным фигурам, задержались на плачущем ребенке, выискивая что-то подозрительное.

— Госпожа, — прошептала Агния, ее губы почти не шевелились. Она натянула свой потертый платок еще ниже на лоб, почти на самые брови, и ловко поправила мой чепец, оттянув его вперед, чтобы он лучше скрывал черты лица. — Я знаю этих двоих. Из личной охраны внутреннего периметра. Из старой гвардии, матерые. Если старший Горст меня узнает... Лучше уйдем. Вернемся завтра, на утренний дилижанс, может, пронесет, сменят на других.

Сердце упало куда-то в ледяную бездну. Бежать обратно, терять драгоценные часы, когда за нами уже, возможно, выслали погоню, когда Лусильда уже отпраздновала нашу мнимую смерть... Но плач дочери становился громче, требовательнее, пронзительнее. Она была живым, кричащим маяком, привлекающим смертоносное внимание.

— Хорошо, — сдавленно, сквозь ком в горле, согласилась я. — Идем.

Мы развернулись и пошли прочь от станции, ныряя в шумный, пестрый поток на городской площади. И тут я увидела не двух, а целый патруль из шестерых стражников. Они методично прочесывали площадь. Двигались слаженно, перекрывая все выходы, останавливая прохожих, о чем-то коротко и жестко беседуя. Нескольких мужчин, которые выглядели особенно подозрительно или просто им не понравились, стражники технично уводили с собой.

Липкое, холодное отчаяние поползло по спине, заставляя неметь кончики пальцев. Ловушка сжималась, и мы медленно, но верно двигались к ее центру.

Мы шли, стараясь не привлекать внимания, просто две бедно одетые, уставшие женщины с ребенком. Но с каждым шагом свободное пространство перед нами сужалось, а сияющие, в лучах восходящего солнца латы приближались, заполняя собой всё поле зрения.

Один из стражников, молоденький, с еще не загрубевшим, почти мальчишеским лицом, но с таким же надменным, равнодушным выражением, как и у старших товарищей, отделился от группы и направился к нам, разрезая толпу уверенной походкой.

— Стой! — его голос был резким, безразличным. — Кто такие? Куда и откуда направляетесь?

Я замерла, чувствуя, как по телу прокатывается обжигающий жар страха, парализующий волю. Я должна молчать! Вдруг он узнает мой голос, он мог слышать его в замке, пусть и издалека. Я прижала дочь так сильно, что она захныкала громче, возмущенно.

И тут Агния засуетилась, сгорбилась еще сильнее, превратившись в настоящую, сломленную жизнью старуху, и ее голос зазвучал совсем по-другому — нараспев, с характерным деревенским акцентом, щедро сдобренный просторечиями и виноватыми интонациями.

— А мы, батюшка-стражничек, свет наш ясный, из дальних-дальних краев, с самой Шартони, с деревеньки маленькой, — затараторила она, кланяясь в пояс. — Горемычные мы, сироты несчастные, гонимы бедой. Сыночек мой, кормилец единственный, помер, на лесных заготовках... задавило сосной... Оставил сноху вот эту, с дитятком малым, с последней отрадой. А у нас там, в Шартони-то, после весеннего паводка земля-матушка не родит, сгорело всё, есть нечего... Хлебушка последнюю краюху доедаем. Вот и подались к родственникам в город, на милость ихнюю... Местечко ищем, в замок к самому Повелителю в услужение хотели пойти... Может, возьмут куда, в прачки, в судомойки... Лишь бы дитя прокормить...

Она говорила, не умолкая, сыпля подробностями, и стражник, слушая этот бедственный, однообразный поток, слегка поморщился, его взгляд стал скучающим, и он кивнул, уже поворачиваясь назад, явно потеряв к нам всякий интерес. Внутри у меня что-то дрогнуло. Какая-то струна, натянутая до предела, ослабла. Отчаяние, сковывавшее легкие, чуть отступило, сменившись хрупкой, дрожащей, как первый лед, надеждой. Мы сделали несколько шагов, уже почти вырвавшись из зоны его внимания, как вдруг он окликнул нас:

— Эй, вы! Бабы! — тот же молодой голос, но теперь с оттенком досады, позвал нас сзади.

Мы застыли как вкопанные, спина мгновенно покрылась ледяным потом.

— Вам в замок, говорите? — стражник догнал нас в два шага. — Мы как раз туда возвращаемся. Можем подбросить. Места в повозке для обоза хватит. Командир не против будет для старухи и вдовицы сделать исключение.

Внутри все оборвалось, мир сузился до точки. Ехать в замок? Прямо в руки к врагам? К Рейнарду, к Лусильде? В горле пересохло, язык прилип к нёбу. Я не могла издать ни звука, боясь, что как только открою рот, тут же завизжу от досады.

Глава 12

Агния заохала, хватаясь за сердце.

— Ах, соколик, родимый, да мы бы с радостью, с превеликой с тобой поехали, да только с дороги-то мы... еле ноги волочим, косточки ноют. Сноха-то моя совсем без сил, молоко у нее от устатку и страху пропадает, дитя голодное, плачет... Дай нам хоть денек отлежаться, в себя прийти, молоко вернуть. Мы завтрашний денек, может, своими силами...

Я стояла, опустив голову, чувствуя, как тяжелый, оценивающий взгляд стражника скользит по моей фигуре, по ребенку на руках, выискивая ложь. Каждая секунда его молчания была как пытка. Я боялась пошевелиться, боялась дышать.

Вдруг Агния сделала еще более заискивающее и глупое лицо и обратилась к стражнику с новой порцией вопросов.

— А ты, соколик, скажи нам по совести... Может, вы и завтра поедите? Я бы с вами и прицепилась, пока сноха-то в себя приходит, да ребенка от груди потихоньку отучает... Разведала бы все в замке, место присмотрела, поговорила с кем надо... А то мы темные, совсем из глухой деревни, городских нравов не знаем.

Стражник покачал головой, и на его лице мелькнуло что-то вроде сожаления, смешанного с досадой.

— Не выйдет, бабка. Мы сюда всего на пару часов прискакали, дольше и не задержимся. Командиру, чтобы его кикиморы задрали, взбрело в голову все вокзалы да станции проверить. Потом — марш, обратно, в замок. И никаких задержек.

— Ох, дела-дела... Горемычные мы, горемычные... — Агния вздохнула с показной безысходностью и указала на скамейку у заросшего тиной фонтана. — Присаживайся, соколик, отдохни малость, ноги протяни. Хлебушка не хочешь? Дорожного, деревенского, с тмином? И сальца кусочек остался...

Она с театральным вздохом достала из узла краюху черного хлеба и небольшой, заветренный кусок сала. Стражник, после секундного колебания, с видом человека, делающего великое одолжение, развалился на скамейке, сняв шлем и вытирая пот со лба.

Я, стараясь быть как можно незаметнее, устроилась на самом краешке скамейки, прикрывая собой ребенка, и попыталась его покормить, чтобы унять нарастающий плач. Мне было невыносимо некомфортно под его любопытным, немного жадным взглядом. Без шлема стражник казался более человечным и более опасным. Рыжий, веснушчатый, нос картошкой, но с хитринкой во взгляде. Я отвернулась, делая вид, что вся поглощена ребенком, скрывая лицо в тени чепца.

— На, кушай на здоровье, — Агния протянула стражнику хлеб с салом. — Ты уж прости старуху, что отвлекаем от дел важных. Служба твоя, видать, нелегкая, все на ногах, все на ветру.

— Да уж, — с набитым ртом пробурчал стражник, с видимым удовольствием откусывая жесткое сало. — Не сахар, бабка. Одни проблемы с утра до ночи. Еще эта сумасшедшая, бывшая жена Повелителя! Ее дуру в ссылку отправили, а она, вишь ты, взяла да сбежала. Или ее украли, черт ее знает. Теперь ищи-свищи, ветра в поле. А тут еще... — он понизил голос, доверительно, как старому знакомому, — с час назад нарочный прискакал, весь в пыли. Говорят, по течению Черной реки какую-то карету выловили, разбитую в щепки. Наш отряд скоро туда отправится, окрестности прочесывать, искать... ну, ты понимаешь. А раз поедем мимо замка, могли бы и вас подбросить.

От известия о том, что меня перед всеми объявили сумасшедшей, стало как-то не по себе. Я не собиралась возвращаться в замок Повелителя, но слова стражника все равно задели. Рейнард Аншафт поступил подло, хотя другого от него можно было не ждать, учитывая все, что случилось до этого. Может это по его приказу нас сбросили в реку? От страшного предположения судорожно сжалось горло. Если это так, то объявить меня сумасшедшей было гениальной идеей.

В этот момент стражника позвали резким окриком. Он, кивнув нам на прощание, с сожалением бросив взгляд на недоеденный хлеб, натянул шлем и ушел, быстро зашагав к своим.

Когда он скрылся из виду в толпе, я выдохнула, словно только что прошла по канату над пропастью. Каждое мускул в теле дрожал от перенапряжения.

— Агния, как ты так провернула? С хлебом этим… У тебя просто стальные… Я бы не смогла так виртуозно…

Но она только многозначительно подмигнула, приложив палец к губам.

— Молчи, госпожа. Уши есть везде. Не время для откровенных бесед.

Мы просидели на скамейке еще с добрый час, не двигаясь с места, пока весь патруль не убрался с площади. Только тогда, когда последний солдат скрылся из виду, мы осмелились медленно, не привлекая внимания, вернуться на станцию.

Внутри было невыносимо шумно, душно, пахло потом, лошадьми и дешевым табаком. Мы с трудом пробились к запыленному деревянному щиту с расписанием, на котором едва можно было разобрать блеклые кривые буквы. Оказалось, прямых дилижансов до Хорсмуда из этой дыры не было.

Агния, поругавшись с половиной очереди, пробилась к единственной кассе и узнала, что прямого рейса действительно нет. Нужно было сначала доехать до какого-то захолустного Бруконка, а там уже, если повезет, пересесть и добраться до места. Нужный нам дилижанс отходил буквально через десять минут.

Мы едва успели вскочить в уже тронувшийся с места экипаж. Кучер даже не притормозил, увидев двух бегущих женщин с ребенком. И его можно было понять, три понурые лошадки с трудом тянули разваливающийся дилижанс. Кажется, остановись они на мгновение, и он тут же рассыплется, так громко он скрипел всеми своими деревянными суставами. Я боялась, что мы даже из города не выедем.

Внутри было тесно, пахло немытыми телами, перегаром и чем-то прокисшим. На скамейке мы сидели так плотно, что с одной стороны я вжалась в Агнию, а с другой в дородную матрону в бархатном потрепанном платье, которая грубо отталкивала меня локтем. Она смотрела на всех остальных пассажиров с нескрываемым, брезгливым презрением.

Рядом с ней, распространяя волны перегара, сидел обтрепанный, краснолицый тип, беспрерывно ковырявший спичкой в зубах. В углу, прижавшись друг к другу, сидели две бледные, испуганные девушки в простых, но чистых платьях, в сопровождении мрачного, сурового мужчины с бычьей шеей, который не сводил с них зоркого, подозрительного взгляда. А напротив нас устроился напомаженный господин в хорошем, но явно поношенном сюртуке. Едва мы втиснулись в дилижанс, как он сразу же нагло уставился на меня с любопытством, рассматривая как диковинку на рынке.

Глава 13

Моя удивительная служанка Агния познакомилась с интендантом военной крепости в Хорсмуде. Не знаю, как она узнала, что он здесь остановился, не знаю каких сил ей стоило уговорить его, но Агния договорилась, что завтра на рассвете мы поедем с обозом. Этот добрый человек согласился подбросить нас до места за скромную мзду. Обоз поедет быстро, с вооруженной охраной. Никаких любопытных попутчиков у нас не будет.

От счастья я кинулась к Агнии и обняла. Она смущенно отстранилась, но я видела, как ей было приятно.

— Хм… леди… Анна, — неуверенно начала она, не зная, как меня называть.

Агнии было трудно звать меня именем девочки, которую она вырастила как мать. А теперь когда она не подозревала, а точно знала, что я — это не она, это было в два раза труднее.

— Зови меня Ани, когда мы одни.

Агния благодарно улыбнулась.

— Ани, нам нужно решить сейчас, как будем вести себя. Я предлагаю так и ехать в Хорсмуд, как свекровь и сноха. Скажешься солдатской вдовой

Я кивнула. Действительно это бы прекрасно объясняло почему две женщины с ребенком едут без мужчины.

— Только на все вопросы господина интенданта о том, зачем мы едем, я отвечала улыбкой, — она глянула на меня умоляюще. — Может и правда, пока не поздно повернем? Что мы там будем делать? И зачем?

— Из-за коз, — тихо сказала я.

— Козы? — Агния удивленно подняла брови. — Какие еще козы?

— Из-за козлов едем, — чуть громче сказала я и лукаво добавила: — Муж сказал, что они там особенные.

Агния секунду смотрела на меня в полном недоумении, а потом фыркнула. Фырк перерос в сдавленный смешок, потом в откровенный, раскатистый хохот, от которого она схватилась за живот. Ее смех был таким заразительным, что я не выдержала и рассмеялась сама, тихо, чтобы не разбудить ребенка.

— Ох, госпожа... Ани... — всхлипывала Агния, вытирая слезы. — Ну ты даешь! Особенные козлы! Чтоб им пусто было!

— Ну, раз уж Рейнард так рекомендовал, — продолжала я, еле сдерживая улыбку, — грех не посмотреть. Может, и правда, повезет нам там… с козлами.

— Да уж! — фыркнула Агния. — С паршивого козла, хоть шерсти клок. Ладно уж, быть по сему. Поедем на козлов посмотрим. Хуже, поди, тех надменных драконов, что в замке сидят, уже не будут.

Мы снова замолчали, но теперь уже не от страха или усталости, а от легкого, почти невесомого чувства, которого я не знала очень давно. От простой, глупой радости. От того, что где-то там, впереди, нас ждали не только опасности и лишения, но и какие-то мифические, особенные хорсмудские козлы. И это, как ни странно, придавало сил.

Рассвет застал нас у городских ворот, где нас уже ждал обоз, состоящий из нескольких открытых телег, запряженных выносливыми, коренастыми лошадками. Интендант, представившийся как господин Мартек, оказался невысоким, жилистым мужчиной с умными, быстрыми глазами и лицом, прожженным ветрами и солнцем. Он кивнул нам, бегло окинул взглядом, оценивая, не станем ли мы обузой, и махнул рукой на самую последнюю пустую телег.

— Садитесь сзади. Там сено есть. Трясти будет, но доедете.

Его охрана, десяток угрюмых мужиков в потертых кожаных доспехах, смотрела на нас без особого интереса. Мы были для них всего лишь мелким, побочным заработком их начальника.

Мы устроились на душистом, колючем сене. Я прижала к себе Ангелину, завернутую в дополнительную шаль, купленную Агнией накануне. Обоз тронулся с скрипом и лязгом, и вскоре городские стены остались позади, сменившись бескрайними, холмистыми просторами, поросшими жухлой травой. Дорога была не такой ужасной, как в дилижансе; пружинившие на ухабах телеги казались почти роскошью после тех деревянных скамеек.

Солнце поднялось выше, разгоняя утренний холод. Однообразный стук колес, покачивание и теплый, пряный запах сена начали убаюкивать. Ангелина спала, и на какое-то время воцарилась тишина, нарушаемая лишь криками птиц и перебранкой возниц.

Именно в этой тишине Агния заговорила. Негромко, глядя куда-то вдаль, на убегающую дорогу.

— Я знала, что Лусильда не оставит тебя в покое, — начала она. — Увидела тогда ее в коридоре, когда тебя унесли рожать и по ее улыбке поняла, что это она во всем виновата. Не знаю, как ей удалось вывернуться тогда. — Агния со всхлипом вдохнула. — Я так ждала, что эту тварь разорвет возле Сердца. Скользкая, мерзкая. Если бы она узнала, что дитя живо… — Агния покачала головой, и в ее глазах мелькнула застарелая ярость. — Она бы прикончила ее. Как куницу леди Анны, которую она… ты так любила. Помнишь, как ее нашли?

Я сглотнула, пронзенная внезапной вспышкой чужого воспоминания. Маленькое, пушистое тельце, безжизненное лежащее на подушке. Мое отчаяние и слезы.

— Поэтому я пошла к повитухе, — продолжила Агния, понизив голос до шепота, хотя нас никто не мог подслушать. — Старая Грета. Жадная, но не злая. Сказала ей, чтобы помогла, сказала, что ребенок мертворожденный, — Агния говорила медленно, как будто слова застревали у нее в горле. — Прости уж, я отдала ей золотой браслет, который ты мне дарила и мамину серебряную брошку. Сказала, чтобы она сделала вид, что заворачивает тельце, и вынесла его, а потом отдала моей сестре, Эльзе, которая ждала у потайного хода в саду. Грета долго не соглашалась, боялась. А все ходила за ней умоляла. Да она и сама не дура, понимала, что Лусильда все равно не позволит жить ребенку. — Агния замолчала, и ее голос дрогнул. —И Грета согласилась.

Я слушала, затаив дыхание, чувствуя, как по щекам текут горячие, беззвучные слезы. Они капали на темную шерсть шали, в которую была завернута моя дочь. Моя дочь. Живая. Дышащая. Спасенная.

— Спасибо... — горло перехватило от сдерживаемых рыданий. — Ты рисковала всем. Если бы кто-то узнал...

— А что мне было терять? — Агния повернулась ко мне, и ее старческое лицо вдруг помолодело от странного, ожесточенного света. — Мою девочку, ту, прежнюю, убили. Сначала душу, а потом тело. Я рада, что ты... ты в нее вселилась, когда та ушла. — Агния всхлипнула, зажимая рот рукой. — Я сразу поняла, когда ее не стало. Она обмякла и окончательно потухла. А ты сразу стала бороться. Я видела это. Сначала не понимала, что происходит, думала, горячка началась. — Она закрыла лицо руками и горько зарыдала, разрывая мне душу. Я потянулась к ней, приобнимая за плечи и Агния склонила голову мне на грудь. А потом отстранилась подняла мокрое от слез лицо и с ненавистью прошипела: — Ненавижу! Как же я их всех ненавижу! Улыбались и шушукались за ее спиной. Они травили мою девочку своими сплетнями и ехидным смехом. А эта беременная тварь! Она не упускала случая унизить и сделать больно. — Агния всхлипнула. — Этот проклятый замок. А все он виноват… — Она не договорила, с силой вытерла глаза костяшками пальцев. — Так что не благодари. Я не для тебя это сделала. Я для нее. И для этой крошки.

Глава 14

На дверь стали давить сильнее, но она уперлась в сундук и дальше не шла. Послышалось сдавленное ругательство. Потом — шаги, удаляющиеся по коридору.

Больше той ночью нас никто не беспокоил. Но мы так и не сомкнули глаз, пролежав в напряжении до самого рассвета, пока первые лучи солнца не пробились в грязное оконце.

Собрав наши жалкие пожитки, мы спустились вниз в общий зал. Утро было хмурым, в зале пахло вчерашним перегаром и было уже накурено. Господин Мартек и его люди сидели за столом, завтракая. Мы с Агнией собирались подойти к ним, как вдруг я увидела знакомое лицо.

В дальнем углу, за столом, уставленным пустыми кружками, сидел пьянчужка из дилижанса. Его одежда была еще более помятой, лицо одутловатым и невыспавшимся, но это точно был он. Он сидел, уставясь в одну точку перед собой, и медленно, с маниакальным упорством, ковырял ножом деревянную столешницу.

Ледяная волна прокатилась по спине. Это не было совпадением. Он следовал за нами. И ночью пытался вскрыть нашу дверь точно он!

Я схватила Агнию за руку и тихо, едва шевеля губами, прошипела:

— Посмотри, там в углу.

Она бросила короткий, цепкий взгляд в сторону пьянчужки. Ее лицо не дрогнуло, но пальцы, сжимающие мое запястье, вдруг стали железными.

— Вижу, — выдохнула она. — Я думала не на него. Идем к господину Мартеку. Сейчас же.

Мы быстрым шагом пересекли зал и подошли к столу солдат. Господин Мартек, доедая какую-то кашу, поднял на нас вопрошающий взгляд.

— У нас образовалась небольшая проблема, — сказала Агния, ее голос был ровным, но я слышала сталь под спокойствием. — Вон тот тип в углу. Ехал с нами в дилижансе вчера, а ночью взламывал нашу дверь.

Господин Мартек медленно повернул голову, его взгляд скользнул по пьянице и так же медленно вернулся к нам. Он ничего не сказал, лишь кивнул одному из своих людей — высокому, жилистому бойцу со шрамом на левой щеке. Тот молча встал, подошел к пьянице, поднял его за шкирку. Странно, что тот почти не сопротивлялся, когда солдат со шрамом волок его на улицу.

От переживаний кусок не лез в горло, но я знала, что мне нужно кормить дочку, поэтому взяла себя в руки и до крошки съела принесенные Агнией пару бутербродов с маслом и запила молоком. Завтрак получился быстрым и нервным, я даже думать не хотела о судьбе нашего бывшего соседа по дилижансу. Явно с ним не случилось чего-то хорошего. Сжав в охапку вещи и прижимая к себе Ангелину, мы вышли на утренний воздух, к нашим телегам. Через пару минут к нам присоединился господин Мартек.

— Разобрались, — коротко бросил он. — Теперь садитесь, мы спешим.

Мы с Агнией переглянулись. Я не была уверена, что хочу знать, что значит «разобрались». Но одно было ясно: наш путь в Хорсмуд гораздо более опасный, чем мы предполагали. Кто-то очень хотел знать, куда мы направляемся. И этот кто-то был готов на всё.

Солнце грело по-настоящему, по-летнему, разливая по моему изможденному телу непривычную, ленивую истому. Его лучи, золотые и тяжелые, ласково касались моих закрытых век, а телега мерно покачивалась на своих грубых рессорах, словно огромная, неуклюжая колыбель. Я разморенно полулежала на душистом сене, подставив лицо живительному теплу, и сквозь прищур наблюдала, как пейзаж вокруг медленно, но верно меняется.

Ровные, поросшие жухлой, выцветшей на солнце травой поля остались позади, сменившись живописными, дышащими покоем холмами, одетыми в сочную, почти неоновую изумрудную зелень. Воздух стал чище, прозрачнее и острее, в нем уже чувствовалась прохладная свежесть приближающихся гор. Где-то вдали, на самом горизонте, забелели призрачные, заснеженные шапки вершин, таких высоких и величественных, что казалось, они подпирают само небо, сливаясь с кучевыми облаками. Так тихо, так спокойно. Здесь мы сможем забыть о бегстве, о страхе, о ненависти, о предательстве. Мне было так хорошо. Ласковое солнце, накатывающая дрема и моя дочь, теплым, доверчивым комочком притихшая у меня на груди, ее ровное, безмятежное сопение было самой прекрасной музыкой.

Обоз, ведомый невидимой рукой господина Мартека, медленно, но верно начал подниматься в гору. Лошади, почувствовав тяжесть подъема, размеренно задышали. Колеса с натужным скрипом цеплялись за крупный, каменистый грунт, и телегу изредка подбрасывало на особенно крупных булыжниках. Я прикрыла глаза, отдаваясь этому монотонному движению, пытаясь впитать в себя каждую крупицу этой хрупкой, украденной у судьбы безмятежности.

Внезапно рядом раздался четкий, ритмичный топот копыт, и холодная, резкая тень упала на мое разгоряченное солнцем лицо. Я инстинктивно открыла глаза и столкнулась взглядом с парой колючих, серых глаз. Это был тот самый высокий солдат со шрамом, который увел пьяницу. Он не спеша ехал рядом с нашей телегой и пристально смотрел на меня. И улыбался. Улыбка его была, в общем-то, обычной, не злой, даже скорее дружелюбной. Но его глаза... они были слишком внимательными и холодными. В памяти всплыло одутловатое, нездоровое лицо пьяницы, и по спине пробежал ледяной, цепкий холодок страха. Я инстинктивно прижала Ангелину к себе, ощущая, как учащенно забилось ее маленькое сердце, и отодвинулась глубже в тень, под защиту высокого борта.

К счастью, в этот самый момент раздался окрик господина Мартека:

— К оружию! Занять позиции! Приближаемся к Волчьему Жёлобу!

Солдат со шрамом мгновенно перестал улыбаться, его лицо окаменело. Он коротко кивнул мне, и почему-то мне снова показалось, что в этом кивке сквозила насмешка, резко развернул коня и пришпорил его, ускакав вперед, чтобы занять свое место в строю.

Господин Мартек, объехав свою маленькую, но грозную команду, остановился рядом с нашей телегой.

— Приготовьтесь, девушки. Впереди опасный участок. Узкое ущелье, Волчий Желоб. Бандиты любят там пошаливать. Слишком удобное для засады место.

Я с неподдельным удивлением посмотрела на него. Почему эту банду до сих пор не уничтожили? Земли Повелителя должны быть безопасны, как стены его замка. Разве не в этом смысл его могущества?

Глава 15

Мы въехали в ущелье.

Оно было таким, каким его, наверное, и должен был быть проход в царство смерти: мрачным, тесным и дышащим скрытой угрозой. Высокие, почти отвесные каменные стены, цвета мокрого пепла, сходились над головой, оставляя лишь узкую, изломанную полоску синего, но почему-то тусклого неба. Свет сюда почти не проникал, было сумрачно, прохладно и сыро, пахло влажным камнем, гниющими листьями и чем-то еще, звериным, острым. А еще царила зловещая, давящая тишина. Не слышно было ни птиц, ни насекомых, ни шелеста листвы. Только приглушенное ржание лошадей и скрип наших телег нарушали эту гробовую неподвижность.

Солдаты быстро спешились. Ни суеты, ни лишних слов. Большие, обитые железом, щиты заняли позиции по краям колонны, образовав живой частокол. Мечи и топоры, до этого мирно покоившиеся в ножнах, блеснули в полумраке холодной, смертоносной сталью. Воздух наэлектризовался, стал густым и тяжелым, им было трудно дышать. Я инстинктивно прижала к себе Ангелину, чувствуя, как учащенно забилось мое сердце, предвосхищая беду.

И тут вокруг засвистело. Сотни тонких, злобных, пронзительных стрел, как стая невидимых, ядовитых насекомых зазвенели в воздухе. Со скал, из темных, зияющих расщелин, на нас посыпался черный, густой дождь стрел. Они летели отовсюду, с обеих сторон, заслоняя и без того скудный свет.

Я коротко и бессмысленно вскрикнула, пригнулась, накрывая своим телом дочь, ожидая, что вот-вот, сейчас, стальные наконечники с противным, сочным чавканьем вонзятся в дерево бортов, в тюки, в спины людей... Но стрелы, не долетев до цели буквально нескольких метров, с резким, шипящим звуком начали вспыхивать яркими, короткими, голубоватыми огоньками и рассыпаться в воздухе мелким, серым пеплом.

Над всем обозом, от первой телеги до последней, дрожа заколебался полупрозрачный, переливающийся, как мыльная пленка, голубой купол. Вот она защита в действии. Магический барьер. Я видела, как стрелы впиваются в него, и от точек соприкосновения по нему бегут круги, как по воде, но купол держался.

Но на этом атака не закончилась. Напротив, она только началась. Из-за камней, из всех тех темных щелей, с оглушительными, пронзительными, нечеловеческими воплями, высыпали коренастые карлики с горбатыми спинами и длинными, волосатыми руками. Их кожа была грязно-зеленого, болотного оттенка, покрытая неприятными наростами. Одеты они были в лохмотья, клочья грязной кожи и ржавые кольчуги, снятые, наверное, с прошлых жертв. В кривых, костлявых руках карлики сжимали зазубренные ножи, тяжелые дубины, утыканные гвоздями, и тупые, ржавые топорики.

Бой закипел мгновенно, с яростью и ожесточением. Воздух наполнился оглушительным лязгом стали о сталь, дикими криками атакующих, хрипами умирающих, грубыми командами господина Мартека. Ошеломленная, я прижала к груди свою драгоценную ношу и смотрела на это побоище широко раскрытыми глазами, не в силах оторваться.

Наши солдаты сражались не только мечами. Те из них, что стояли чуть сзади, у телег, не лезли в рукопашную, а быстрыми, точными движениями бросали в нападавших маленькие, сверкающие, как слезы, хрустальные пузырьки. Те, падая, разбивались о камни или о тела гоблинов с тонким, хрустальным звоном, и из них вырывались сферы малинового пламени, взрывающиеся ослепительными огненными всполохами, которые опаляли все вокруг, или веера острых, как бритва, ледяных осколков, или клубящиеся, ядовито-желтые облака тумана, от которых гоблины очень быстро погибали. Это было одновременно ужасающе и завораживающе. Магия здесь, в этой грязи и крови, была не возвышенным ритуалом, не таинством, а грубым, приземленным, но невероятно эффективным оружием.

И тут, сквозь ужас и оцепенение, я заметила нечто странное. Гоблины, прорываясь сквозь строй солдат, явно, целенаправленно рвались не к телегам с провизией, не к лошадям. Их маленькие, раскосые, горящие примитивной злобой глаза были устремлены на нашу, единственную телегу, где сидели две женщины с ребенком. Они гикали, показывая на нас кривыми пальцами, и бросались вперед, не считаясь с потерями.

Один из них, особенно вертлявый и юркий, с окровавленным до рукояти длинным ножом, проскочил между двумя сражающимися солдатами, пригнулся и с полным торжества ревом, бросился прямо к нам. Его костлявая, покрытая слизью и грязью зеленая лапа с длинными, черными, обломанными когтями впилась в мое запястье. Боль была острой, но куда страшнее было чувство омерзения, смешанное с животным ужасом. Я завизжала, высоко и истерично, пытаясь вырваться. Запах от него был невыносимым — смесь пота, гнили, старой крови и чего-то неописуемо противного.

— Отстань, гоблин, тварь поганая! — рявкнула Агния.

Она изо всех сил ударила его своим грубым, подбитым гвоздями башмаком. Гоблин с визгом отлетел, ударился спиной о колесо нашей телеги и тут же был добит тяжелым мечом подбежавшего солдата.

Бой, несмотря на всю свою ярость, длился недолго, может, десять-пятнадцать минут, но для меня он показался вечностью, проведенной на краю ада. Я вся дрожала, как в лихорадке, прижимая к себе дочь, которая, испуганная криками и лязгом, начала плакать. Этот жалобный звук рвал мне сердце на части. Я пыталась успокоить ее, бормоча бессвязные слова, но мой собственный голос был испуганным и дрожащим.

Наконец, гоблины, не выдержав организованного отпора и магических атак, оставив на каменистой земле с полтора-два десятка тел, отступили, бесследно скрывшись в тех же расщелинах, откуда и появились. Обоз, не медля ни секунды, тронулся с места и на максимальной, почти бешеной скорости, грохоча колесами и лязгая доспехами, пронесся по оставшейся части ущелья.

Когда мы наконец вырвались на простор, вновь оказавшись под слепяще ярким, добрым солнцем, я смогла выдохнуть. Все тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, в ушах стоял оглушительный звон, смешанный с отголосками криков и лязга. Я тут же, лихорадочно, стала проверять Ангелину. Она, слава всем богам, которым я еще верила, была цела и невредима, лишь испуганно всхлипывала, уткнувшись мокрым личиком в мою шею. Я прижала ее к себе, зажмурившись, и чувствовала, как бешено колотится ее маленькое, хрупкое сердечко в унисон моему.

Глава 16

От густого и тягучего, как смола молчания сдавило виски. Даже Ангелина притихла, словно почувствовав окутавшее нас напряжение. Я видела, как побелели пальцы Агнии, вцепившиеся в складки платья. Прищуренные пронзительные глаза господина Мартека не отрывались от нас, выжидая. Он не торопил, давая нам прочувствовать всю тяжесть его вопроса.

Сердце колотилось где-то в горле. Признаться? Выложить всё? Но можем ли мы доверять этому совершенно незнакомому человеку? С другой стороны, он только что спас нам жизнь, а его люди проливали за нас кровь. И теперь он спрашивал за них.

Агния первой нарушила тишину. Ее голос прозвучал тихо, но с неожиданной твердостью, без тени деревенского акцента.

— Ты прав, господин Мартек. Долг твой — беречь своих людей. И наш — не быть для них обузой. — Она глубоко вздохнула. — Мы не бежим от долгов или мелких врагов. Наша жизнь... и жизнь этого ребенка... ничего не стоят для той, что нас преследует. Она уже пыталась убить нас однажды, инсценировав несчастный случай. Сегодняшнее нападение — ее работа. Она обладает властью и ресурсами нанять такого мага. Я думаю, ты слышал ее имя — Лусильда.

Господин Мартек не моргнул и глазом. Я не заметила ни тени удивления на его обветренном лице.

— Фаворитка Повелителя, — сказал он совершенно спокойно. — Носит его наследника. А вы кто ей такие, чтобы так сильно ненавидеть? Такое покушение не будут готовить для проворовавшейся служанки.

Я не выдержала. Горечь и ярость подступили к горлу.

— Я — его законная жена! — вырвалось у меня, и голос прозвучал хрипло и надрывно. — Та самая «сумасшедшая», которая якобы сбежала из ссылки! — Я с шумом выдохнула, пытаясь успокоиться. Может я зря все это ему говорю, но мне на самом деле нечего скрывать. Кроме… я осторожно прижала к себе Ангелину и уже спокойнее продолжила, не отрывая глаз от его заинтересованного лица: — Мы не сбежали. Нас попытались убить, а когда это не вышло, заманили в ту карету, которую нашли в реке, чтобы объявить погибшими!

Господин Мартек изменился в лице. Его брови поползли вверх. Он медленно свистнул, окидывая нас новым, оценивающим взглядом.

— Вот оно как... — протянул он. — Значит, байки про Сердце Правды и оправданную жену были совсем не байками. — Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то вроде мрачного восхищения. — Нагло. Очень нагло. Прямо под носом у Повелителя такие игры заводить.

— Рейнарда не волнует моя судьба, — с горечью сказала я. — Он уже отрекся от меня. Для него я — никто. А Лусильда носит его истинного наследника.

— Гм, — Мартек почесал щетину на подбородке. — Не факт. Если бы не волновало, она бы не стала так рисковать, нанимая бандитов для нападения на военный обоз. Это уже пахнет не просто сведением личных счетов, а изменой. Посягательством на солдат Дома. — Он помолчал, обдумывая. — Вам все равно в Хорсмуд?

— Да, — твердо ответила я. — Это место моей официальной ссылки. Я точно следую приказу.

Уголок рта господина Мартека дрогнул в подобии улыбки.

— Ладно. Спасибо за оказанное доверие. Пока едете под моей защитой, постараюсь, чтобы вас по дороге не укокошили. Но учтите, в Хорсмуде мои полномочия... очень сильно ограничены. Это помойная яма. Официально — форпост Дома Аншафт. Неофициально — место, куда свозят всё и всех, от кого хотят избавиться. Там своя атмосфера. Свои правила.

— Мы это понимаем, — кивнула Агния. — Мы не ждем радушного приема.

— Радушного? — господин Мартек фыркнул. — Там вас, скорее всего, сожрут с потрохами, если узнают, кто вы и что за вами тянется такой... интересный шлейф. Советую ни с кем так не откровенничать, как со мной. Даже с моими солдатами. Вам нужно будет затеряться. Исчезнуть. И ради всего святого, не светитесь. Ваша фамильная внешность, — он кивнул на мои светлые волосы, выглядывающие из-под чепца, — как маяк.

С этими словами господин Мартек развернул своего коня и уехал, оставив нас наедине с нашими тревожными мыслями и бескрайними, внезапно ставшими такими негостеприимными, горными пейзажами.

Путь до Хорсмуда занял еще два долгих, напряженных дня. Мы свернули с основной дороги, останавливались в глухих деревушках, где господин Мартек скупал провиант, и каждый раз я сжималась от страха при мысли, что нас вот-вот догонят враги. Но вид бедно одетых во вдовьи наряды женщин с ребенком ни у кого не вызывал подозрений.

Солдаты, после того как господин Мартек, провел с ними беседу, смотрели на нас с новым, не то чтобы уважением, а скорее опасением и в разговоры не вступали. Даже солдат со шрамом, имя которого, как я узнала, было Гарн, теперь лишь кивал мне молча, встречаясь взглядом, и в его глазах уже не было прежней наглой насмешки.

Наконец, на рассвете третьего дня, когда холод стал по-настоящему осенним, а с вершин потянуло ледяным дыханием, мы увидели Хорсмуд.

Он возник из утреннего тумана, как мираж. Не город, а грязная, бурая язва, расползшаяся у подножия суровых, почти черных скал. Но доминировал над этим убожеством не он. Выше, на уступе горы, возвышалась крепость. Мрачная, циклопическая громада из темного камня. Ее стены, голые и неприступные, с редкими узкими бойницами, казалось, были не выстроены, а выросли из самой горы, впиваясь в небо острыми зубцами башен. Над самой высокой из них, донжоном, едва заметный на фоне свинцовых туч, полоскался стяг Дома Аншафт — вздыбленный дракон. От крепости веяло такой подавляющей мощью, что по спине пробежали мурашки. Это был взгляд хозяина, холодно взирающего на помойку у своих ног.

Хорсмуд на ее фоне выглядел совсем убого. Никаких крепких стен, лишь частокол из кривых, заостренных бревен, кое-как вкопанных в землю и местами уже покосившихся. За ним, внизу, у самого подножия скалы, теснились убогие, кривые домишки из темного, почерневшего от времени и непогоды дерева и дикого камня, с протекающими соломенными крышами. Над всем этим висела густая, серая дымка — смесь дыма из сотен печных труб, горного тумана, вечной пыли и чада из кузниц, расположенных где-то в глубине этого лабиринта. Потянуло сложным, отталкивающим коктейлем запахов: кисловатой гнили, нечистот, горького дыма и перегоревшего масла.

Глава 17

Мы пытались спрашивать дорогу у редких прохожих. Угрюмый старик с пустым взглядом, чистивший у стены своей лачуги какую-то кость, просто проигнорировал нас, словно мы были призраками. Двое оборванных подростков, перебрасывающихся костяшками у стены, лишь злобно рассмеялись нам в след, когда Агния спросила о «Логове Горгоны».

Мы шли дальше, отчаиваясь с каждым шагом. Окраина оказалась еще более заброшенной. Здесь уже не было и намека на порядок — лишь груды мусора, полуразрушенные сараи и бродячие собаки, скалящиеся при нашем приближении. Отчаяние начало подступать к горлу ледяным комом. Может, господин Мартек просто посмеялся над нами? Может, этой таверны не существует?

Наконец, мы увидели мальчишку-подростка, гонявшего по грязи пустую бочку. Он был тощ, грязен и смотрел на нас с нагловатым любопытством.

— «Логово Горгоны»? — переспросил он, хитро прищурившись. — А что дадите?

Агния, вздохнув, сунула ему в ладонь мелкую монетку. Мальчишка моментально преобразился.

— За мной, тетки! — весело крикнул он и побежал между домов.

Мальчишка вел нас по таким задворкам, что мне стало не по себе, но вскоре мы вышли на относительно чистую, хоть и не мощёную улочку и увидели его — «Логово Горгоны». Это был небольшой, но крепкий домик из темного дерева, с резными ставнями и дымком, идущим из трубы. Вывеска со змееволосой женщиной висела ровно и выглядела ухоженной. После окружающего убожества это место казалось оазисом порядка.

Мы робко вошли. Внутри пахло дымом, свежим хлебом и домом. Мой живот позорно взвыл, видимо почувствовав, как близко находится еда. Я смущенно прижала к себе Ангелину и начала осматриваться. Зал таверны был погружен в полумрак, но даже при тусклом свете масляных ламп, стоящих на столах, было видно окружающую чистоту.

За стойкой стояла хозяйка — та самая Бригитта. Женщина лет пятидесяти, с седыми, заплетенными в тугую косу волосами и пронзительным взглядом темных глаз. Руки у нее были сильные, рабочие, в мозолях. Увидев нас, она отложила кружку, которую протирала, и окинула оценивающим взглядом.

— Новые постояльцы? — голос у нее был хрипловатый, но твердый. — Места есть. Но у меня есть строгие правила: никаких драк, никакого воровства, плата вперед.

— Нас господин Мартек направил, — тихо сказала Агния, делая шаг вперед.

Имя интенданта заставило Бригитту взглянуть на нас пристальнее.

— Мартек? Ну что ж... — Она перевела взгляд на меня, на Ангелину, которая, утомленная дорогой, начала потихоньку хныкать. — Вдовы с ребенком. Младенцем. Это плохо. Начнутся проблемы. Другим постояльцам плач по ночам не понравится. Шумные вы.

— Сироты мы, кормильца лишились. Но работы не боимся, — быстро сказала Агния. — И девочка у нас спокойная. Сейчас покормим, и она уснет. В дороге мы пользовались гномьими штуками: пеленками с подогревом от крошечных рунических камней и особыми подгузниками, которые впитывали всю влагу от младенчика. Ни запаха, ни лишнего шума от ангелочка нашего не было. Вот хоть у господина Мартека спросите. Да сейчас и сами убедитесь. Сношенька покормит, все и увидите.

Бригитта подняла бровь.

— Гномьи, говоришь? Дорогие. — Она протянула руку и легонько потрогала край пеленки Ангелины, ощущая исходящее от нее слабое тепло. Я с трудом сдержала желание отодвинуться. — Дельная вещь. Когда совсем худо станет, можно будет и продать. Ладно... Живите. Тем более я вам уже и работу нашла.

Она облокотилась о стойку.

— Сейчас в крепости, — она кивнула в сторону окна, за которым виднелась темная громада замка, — набирают работниц на ферму. Та, что у них при замке, за стеной. Ухаживать за скотом, молоко носить, сыры делать. Работа не сахар, но платят хорошо и кормят. И главное с детьми берут, лишь бы мать работала. Если поторопитесь, места, может, еще остались.

У меня сердце сжалось от страха и повлажнели ладони. Работать в замке? Под самым носом у его обитателей? Это было равносильно самоубийству! А если меня кто-нибудь узнает?!

— Может... может, есть что-то еще? — робко спросила я. — В самом городке? Может, в прачки?..

Бригитта фыркнула.

— В прачки? Милая, здесь белье стирают в той же луже, по которой ходят. А если хотите хоть какой-то работы — добро пожаловать в шахты. На рудники. Там народ попроще, — она иронично улыбнулась.

Я сглотнула, представив себе темные, сырые тоннели. Ангелина в шахте или здесь совершенно одна. Нет, это нам точно не подходит.

Вдруг Бригитта хохотнула и подмигнула.

— Есть правда и другая работа. Полегче. Но вроде склонности к ней в тебе не вижу, но личико у тебя хорошенькое, может получится. На спине поработать. Особо утруждаться не надо, только ноги раздвигать, да стонать не лениться. А денег всяко больше заработаешь, чем на ферме.

Я почувствовала, как краска заливает лицо, и гнев подкатывает к горлу.

— Ни за что! — прорычала я.

— Мы пойдем на ферму, — твердо сказала Агния, сжимая мою руку. — Спасибо вам за наводку.

Бригитта кивнула.

— Успехов. Только поживей. Желающих там работать много.

Я покормила Ангелину, уложила ее в крохотной комнатке Бригитты, которая обещала за ней присматривать пока мы не вернемся. Мы с Агнией быстро съели по миске густой похлебки и, поблагодарив хозяйку, снова вышли на улицу. Теперь наш путь лежал к крепости.

Дорога вверх была тяжелой. Если внизу, в Хорсмуде, царила хаотичная, убогая жизнь, то подходы к замку были подчеркнуто суровы и пустынны. Дорога, выложенная булыжником, вилась серпантином по склону. По сторонам стояли голые, обдуваемые ветром скалы. Воздух здесь был чище, но и холоднее. Чем выше мы поднимались, тем более подавляюще выглядела крепость. Ее стены, сложенные из гигантских, плотно подогнанных блоков темного камня, казались неприступными. Бойницы смотрели на нас, как слепые, злые глаза. От всего этого веяло таким безразличием и мощью, что по коже бежали мурашки. Это был другой мир — мир силы и порядка, презирающий суетливую нищету внизу.

Глава 18

Массивные, окованные железом ворота крепости были распахнуты, образуя темный, зияющий провал, внутрь которого уходила тень от высокой стены. Мы с Агнией переступили порог, и нас словно проглотила сырая, холодная пасть каменного исполина. Внутри был просторный, вымощенный грубым, потрескавшимся от времени камнем двор, где царила оживленная, почти воинственная атмосфера.

Ржание лошадей и гул десятков голосов на миг оглушили. Повсюду сновали солдаты в потрепанных, но до блеска начищенных доспехах с ненавистным гербом дома Аншафт. Звенели молоты о наковальни в открытой кузнице, стоявшей слева. С плаца доносились громкие отрывистые команды сержанта, строящего новобранцев. Воздух был густым, спертым от запахов человеческого пота, раскаленного металла, древесного угля и лошадиного навоза, смешанных в один тяжелый, давящий коктейль.

Я инстинктивно сгорбилась, втянула голову в плечи, стараясь стать как можно меньше, невидимей, раствориться в тени стены. Каждый сверкающий на солнце доспех, каждый случайно брошенный в нашу сторону взгляд заставлял сердце бешено колотиться, отдаваясь глухим стуком в висках. Казалось, вот-вот из-за угла появится знакомый офицер из свиты Рейнарда и...

— Вы? Здесь?

Резкий голос был узнаваем, но от страха я никак не могла понять кому он принадлежал, поэтому замерла на месте и стала растерянно оглядывалась, пока из-за угла низкой каменной казармы не вышел господин Мартек. От облегчения ноги вдруг ослабли. Что за черт! Нужно было срочно успокаивать нервы. С таким настроением я не смогу работать в замке.

Господин Мартек смотрел на нас с нескрываемым удивлением, смешанным с досадой и усталостью. На его мундире виднелись свежие пятна грязи.

— Нас Бригитта направила, — быстро, опережая мой испуганный, беспомощный лепет, ответила Агния, делая шаг вперед, словно прикрывая меня собой. — Говорила, на замковой ферме работницы нужны. Мы пришли попытать счастья.

Господин Мартек задумчиво потер щетинистый подбородок, его острый, пронзительный взгляд скользнул по моему бледному, испуганному лицу, сжатым на груди руками, и наконец остановился на Агнии, задержавшись на ней чуть дольше.

— Бригитта... — задумчиво протянул он. — Ну что ж. — Господин Мартек кивнул, как будто подтверждая свои мысли. — Попытка — не пытка. — А потом повернулся к Агнии и ткнул пальцем в сторону большого каменного здания с высокими трубами, откуда тянуло аппетитным запахом жареного лука и мяса. — Пойдем со мной. На главной кухне вечно народу не хватает. Руки у тебя, гляжу, знающие, работы не боятся. А ты... — он повернулся ко мне, и его палец теперь указывал в противоположную, где виднелись низкие, приземистые хозяйственные постройки и откуда доносилось нетерпеливое блеяние. — Иди туда. Спросишь ключницу Фрису. Скажешь, что от интенданта. Хорошо, что без ребенка пришла, больше шансов устроиться.

Агния бросила на меня тревожный, почти материнский взгляд, полный беспокойства, но я, стиснув зубы, кивнула. Как ни горько это было осознавать, господин Мартек был прав. С Ангелиной на руках мне бы точно отказали, сочтя неподходящей для тяжелой работы. Агния, после короткого молчаливого прощания, полного немых вопросов и обещаний, ушла за интендантом, обернувшись на прощание еще раз.

И я осталась одна. Совершенно одна в этом огромном, шумном, враждебном лабиринте из холодного камня и чужих, недружелюбных, равнодушных лиц. За все эти дни непрерывного бегства и постоянной опасности я так привыкла, что Агния всегда рядом, что она думает за нас двоих, все решает, находит выход, обо всем договаривается. А теперь... Тело охватила мелкая, предательская дрожь. Ноги стали ватными, колени ослабели. Я стояла, вжавшись в стену, не в силах сдвинуться с места, чувствуя, как холодная, липкая паника подбирается к горлу, перехватывая дыхание. Куда идти? Что говорить? Какой будет эта Фриса?

Собрав всю волю в кулак, заставила себя дышать глубже. Оттолкнулась от шершавого камня и сделала первый шаг. Потом другой. Я шла, не поднимая глаз, уставившись в землю, по направлению к тому месту, откуда доносилось жалобное блеяние и стоял стойкий, едкий, знакомый с детства запах навоза, смешанный с сладковатым ароматом свежего сена. На миг я вдруг окунулась в прошлую жизнь, в свое беззаботное деревенское детство, где я так любила ухаживать за животными. Я всегда по ним скучала.

На заднем дворе крепости располагались длинные, низкие хлева, деревянные курятники, загоны для скота и сложенные в аккуратные штабеля дрова. Земля под ногами была утоптана тысячами ног и перемешана с соломой, образуя плотный, пружинящий слой. В воздухе плотным облаком висела надоедливая мошкара, вьющаяся вокруг навозных куч.

Возле небольшого крепкого каменного домика толпился народ: человек двадцать оборванных, исхудалых, с потухшими глазами женщин и несколько таких же изможденных, сгорбленных мужчин. Все они пришли в надежде получить работу.

И тут на крыльцо домика вышла женщина, от вида которой у меня в буквальном смысле перехватило дыхание. Ростом под два метра, с плечами, которым позавидовал бы иной кузнец, и лицом, обветренным и обожженным солнцем до цвета старого, потрескавшегося кирпича. Это и была ключница Фриса. Она с пугающей легкостью, держала за шкирку двух небритых мужиков.

Когда она заорала, я едва не присела.

— Чтоб духу вашего пьяного здесь больше не было! Я вас в последний раз предупреждала! На хозяйские харчи нажираться, а работу не делать?! Валите к чертовой матери, пока я вас через ворота не перебросила!

Фриса буквально вышвырнула их за низкую ограду, отделявшую хозяйственный двор от остальной территории, и, тяжело дыша, словно разъяренный бык, обвела взглядом остальных кандидатов, заставляя их съежиться. Съежилась бы и я, если бы могла стать еще меньше. Но ее острый взгляд зацепился за меня, замершую в стороне, в тени большого чана с водой.

— Ты чего тут в сторонке топчешься, моль бледная? — голос Фрисы прозвучал так громко, как будто это она только что орала на новобранцев на плацу. — Пришла работу искать? Так иди ближе. Вид у тебя, как у задохлика! Неженка! Белоручка! Сдохнешь от нашей работы. Если сейчас же не докажешь, что от тебя будет хоть какой-то толк, проваливай отсюда, пока я сама тебя не вышвырнула вслед за этими отбросами!

Глава 19

Из толпы молча, как тень, вышла угрюмая, суровая женщина лет сорока с безразличным лицом и взмахом руки велела мне идти за ней. Она провела меня через весь хозяйственный двор, минуя хлева с мычащими коровами и овчарни, к небольшому, но крепкому, сложенному из темного, почти черного камня строению в самом конце хоздвора, у самой крепостной стены. Внутри, вопреки ожиданиям, было не только чисто, но и на удивление уютно. Пахло свежим, душистым сеном, сушеными травами, развешанными пучками под потолком. В двух просторных, идеально чистых, отделенных друг от друга стойлах содержались козы.

Я замерла на пороге, пораженная. Это были не обычные, знакомые мне с детства деревенские козы. Шерсть этих была невероятно белой, ослепительной, и такой пушистой, что казалось, они были сотканы из сахарной ваты. Длинные, изящно закрученные рога отливали слоновой костью, а большие, миндалевидные, темно-янтарные глаза смотрели на меня с умным, почти человеческим, изучающим любопытством. Козы были прекрасны!

Что-то внутри меня дрогнуло, нежность и умиление потеснили страх и отчаяние. Я не удержалась и, медленно войдя в стойло, протянула руку, чтобы погладить ближайшую козу. Та бодро, почти грациозно подскочила, потыкалась мягким, теплым носом в мою ладонь и тут же принялась довольно бодать меня в бок, требуя продолжения ласки.

— Не обольщайся ее внешностью, милая, — раздался за моей спиной дребезжащий старческий голос. Из маленькой подсобки, пристроенной в углу помещения, вышла маленькая, вся в морщинах, словно печеное яблоко, старушка. — Эти две бестии просто сущее наказание для всех нас. Прикидываются ангелочками неземной красоты, а сами — прожженные тролли в овечьей шкуре. — Она оперлась на загородку рядом со мной и потрепала другую козу по голове. — Да только все им прощается. Молоко у них особое. Не простое. Генерал наш, лорд Торгрим, его обожает. Требует, чтобы каждое утро и вечер ему на стол подавали свежее, парное. А эти... эти тварюшки молоко прячут! Не даются доить! Совсем! Никакие уговоры, ни угрозы не помогают. Много кто пытался. Только Фриса на них управу находит, да я иногда.

Эйфория, вызванная красотой животных, мгновенно испарилась, уступив место тошнотворному страху, сковавшему желудок. Смогу ли я их подоить? Я ведь не делала этого так давно. А вдруг у меня не получится? Еще и молоко для самого лорда, командующего всем гарнизоном. Кошмар! Если я провалю испытание, Фриса не станет давать мне больше шансов, просто вышвырнет и все. Но я не смогу и не хочу работать в шахтах! Значит придется постараться подоить! У меня выхода другого нет.

Старушка, представившаяся бабушкой Зейной, сунула мне в руки металлическое ведерко и низкий, видавший виды трехногий стульчик.

— Попробуй, голубушка. Все пытаются. Ни у кого не выходит. Может, тебе повезет, — но не смотря на подбадривающие слова, в ее голосе звучала не надежда, а привычная покорность судьбе.

Она ушла, и я осталась наедине с козами. Следующие полчаса стали для меня унизительной, изматывающей комедийной погоней. Я пыталась подойти с ведром — коза игриво и ловко отпрыгивала в противоположный угол. Пыталась ухватить за вымя — она виртуозно уворачивались, словно читая мои мысли. Я бегала за каждой из них по очереди, спотыкаясь об охапки сена, в то время как они весело переглядывались и блеяли, словно смеясь над моей беспомощностью. Вот же… козы!

Постепенно веселая злость сменилась отчаянием. Оно накатывало волнами, с каждой минутой становясь все сильнее. Я чувствовала, как слезы подступают к глазам, горький комок встает в горле. Всё пропало. У меня не получится, как и у многих до меня. Шахты... Разочарование было таким острым, таким всепоглощающим, что на мгновение даже пересилило страх. В конце концов, в полном изнеможении, вся в соломе и поту, я плюхнулась на пол между двумя стойлами, закрыла лицо руками и тихо, безнадежно заплакала.

И тут произошло нечто странное, почти необъяснимое. Обе козы, до этого демонстративно игнорировавшие мои потуги, вдруг, как по команде, подошли. Та, что была белее, легла рядом, просунула свою тяжелую, рогатую голову сквозь жерди загородки и положила ее ко мне на колени. Другая, чуть поменьше, принялась нежно, почти ласково бодать меня в плечо, тычась мягким носом. И я почувствовала... тепло. Не физическое, исходящее от их тел, а какое-то иное, легкое, пульсирующее, едва уловимое. Оно обволакивая меня, как невидимое покрывало. Магия. Та самая, о которой говорила Агния. Она была здесь, в этих необычных существах.

Инстинктивно, все еще плача, я начала их гладить. Я не знала, как управлять магией, у меня ее не было в той, другой, моей жизни. Но я пыталась вложить в прикосновения всю благодарность за эту минутную ласку, свою надежду, свою беззащитность, свою мольбу о помощи. Я мысленно просила их дать мне шанс. И, кажется, они меня поняли. Тепло, исходящее от их тел, стало мягким, успокаивающим. Оно текло по моим пальцам, согревая озябшие руки.

Я медленно, осторожно поднялась. Козы стояли смирно, смотря на меня своими бездонными, умными глазами, в которых теперь читалось не насмешливое веселье, а какое-то странное одобрение. Я взяла ведерко, подошла к одной из них. И она позволила себя подоить. Потом вторая. Теплое, чуть желтоватое молоко било в металлическое дно ведерка ровной, сильной струей, наполняя сарай тихим, умиротворяющим звуком. Я была на седьмом небе от счастья, от облегчения, смешанного с изумлением. У меня получилось! Необъяснимо, волшебно, но получилось!

Стоило мне закончить, как в сарай заглянула бабушка Зейна, как будто дожидаясь, когда я закончу. Увидев почти полное ведро, она ахнула, схватилась за грудь и стала судорожно оглядываться, ее лицо исказилось не радостью, а настоящим, неподдельным страхом.

— Матерь Драконья, заступница... Никому ни слова, деточка! Слышишь? Ни-ко-му! — прошептала она, продолжая лихорадочно оглядываться. С силой схватила меня за руку. — Лучше бы у тебя совсем не получилось! Беда это... большая беда!

Глава 20

Ледяной ужас, знакомый и липкий, сковал по рукам и ногам. Горло в миг пересохло. Я отступила, прижимая кувшин с молоком к груди, как жалкий, ни на что не годный щит.

— Гарн! У тебя что, дел нет? Сейчас быстро организую! А ну-ка пошел в казарму! — раздался резкий окрик господина Мартека.

Он стоял неподалеку, у входа в казарму, его лицо было темным и грозным, а рука лежала на рукояти тяжелого кинжала на поясе.

Гарн на мгновение задержался, бросив на меня долгий, многообещающий взгляд, полный наглой уверенности, похоти и чего-то еще, тревожного и опасного, а затем, нехотя, плюнув себе под ноги, поплелся выполнять приказ, но ухмылка не сходила с его обезображенного лица.

Я стояла, дрожа, как осиновый лист на ветру, не в силах пошевелиться. Вся радость от полученной работы была в один миг полностью отравлена этим коротким, но таким многозначительным столкновением.

Господин Мартек недовольно нахмурился, когда я подняла на него взгляд, чтобы отблагодарить. Он был зол. И уж точно не на Гарна.

У самых ворот, под безразличными взглядами двух стражников, меня догнала сияющая, запыхавшаяся Агния. Узнав, что я завтра выхожу на ферму, она радостно выпалила:

— Госпожа! А меня взяли на главную кухню! И я буду жить здесь, в замке! У них есть свободная комнатка для меня, маленькая, но своя! — Ее глаза сияли, как у молодой девушки. Но, взглянув на мое бледное, испуганное, почти больное лицо, она тут же обеспокоенно спросила: — Что случилось? Что-то произошло? Может... может, я останусь с тобой? Не буду я тут жить, если тебе одной страшно...

Я посмотрела на Агнию, на ее сияющие, наполненные надеждой глаза, в которых впервые за все это долгое время увидела проблеск собственного, отдельного от моих бед и страхов, счастья. Я вспомнила, как в дороге она и господин Мартек иногда обменивались долгими, понимающими взглядами, как он касался ее руки.

У Агнии появился шанс на личную жизнь, на кусочек покоя и, возможно, даже на любовь. А она, верная, самоотверженная, готова была ради меня, ради моей трусости, всем этим пожертвовать. Нет. Я не могу. Я не имею права быть для нее вечной обузой. Она и так отдала всю свою жизнь леди Анне, а теперь, без колебаний, опекает и защищает меня, чужую душу в теле ее девочки.

— Нет, — сказала я, заставляя свои губы растянуться в подобие улыбки, а голос звучать ровно и твердо. — Все в порядке. Я просто... очень устала. И перенервничала. Ты остаешься здесь. Тебе здесь хорошо, я вижу. А я... я сама со всем разберусь. Я должна научиться самостоятельно заботиться о себе и дочери. Тем более ты будешь рядом.

Мы пошли обратно в город, вниз по серпантину дороги. Агния, не замечая моего напряженного молчания, с восторгом и горящими глазами рассказывала о просторной, светлой кухне, о добродушном, усатом главном поваре, о том, как все в замке продумано для удобства слуг, о предвкушении спокойной, сытой жизни под защитой крепких стен.

— А ты? Как тебе понравилось на ферме? — спросила она наконец, когда мы уже подходили к частоколу Хорсмуда.

— Отлично, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и даже немного радостно. — Работа пустяковая, всего лишь с двумя козами. Другие работницы сказали, что они с характером, но я как-нибудь справлюсь. С завтрашнего дня выхожу на полный день.

— О, это чудесно! — искренне обрадовалась Агния. — Тогда мы будем рядом! Ты сможешь переехать ко мне! На этаже для прислуги, я видела, есть свободные койки в общей комнате! Я смогу частично взять на себя заботу об Ангелине!

— Нет! — вырвалось у меня слишком резко и громко. Я увидела, как ее глаза округлились от удивления и легкой обиды, и поспешила смягчить тон, найти хоть какое-то правдоподобное объяснение. — Я... я не хочу показывать Ангелину в замке. Мало ли что... Слишком много глаз. И потом... — я нервно провела рукой по лицу, — мне нужно привыкнуть ко всему постепенно. Одной. Осмотреться.

Агния кивнула, но в ее глазах читалось явное непонимание и легкая тень обиды.

— Ты так недовольна, — тихо сказала она после паузы, — потому что из знатной госпожи, жены Повелителя, превратилась в простую работницу, в скотницу? Я понимаю, это должно быть унизительно после роскоши замка...

— Нет! — на этот раз мое возражение прозвучало абсолютно искренне, из самой глубины души. — Вовсе нет. Ты не понимаешь. В моей прошлой жизни я и не была никакой дворянкой. Я была... никем. Простой женщиной, которая прожила серую, несчастливую, бесцветную жизнь, полную сожалений и страхов. Так что быть здесь, иметь крышу над головой, работу, которая меня кормит, и возможность самой строить свою судьбу — это уже огромное счастье. Я не скучаю по дворцам, Агния. Я скучала по простому человеческому теплу и покою.

Агния снова кивнула, на этот раз более задумчиво, но я видела, что она мне не поверила до конца. Она думала, что я просто стараюсь сохранить лицо, скрыть свое падение в собственных глазах.

Хорошо, что мы не успели даже распаковать свои вещи, Агния отделила свою сумку от наших и забрала с собой спящую Ангелину на второй этаж. А я осталась внизу, чтобы поговорить с хозяйкой таверны наедине.

— Бригитта, я устроилась на работу в замок. На ферму. Куда вы и рекомендовали. Не могли бы вы... присматривать за моей дочерью, пока я на смене? Я буду платить. Ежедневно.

Бригитта, вытиравшая стойку грубой тряпкой, остановилась и удивленно, даже скептически подняла на меня свою густую, уже седеющую бровь.

— Присматривать? А почему бы тебе не взять ее с собой? — спросила она. — В замке, на том же хозяйственном дворе, полно детей прислуги. Старшие за младшими всегда присматривают, пока матери работают. Это обычное дело. Ты что, не видела? — она пристально посмотрела на меня, и ее взгляд стал жестче. — Ты чего-то не договариваешь, девка. Врать не надо. Там и кров дадут и прокормиться там легче, никто в здравом уме в Хорсмуд каждый день бегать не станет. В замке и безопаснее в сто раз, и сытнее. В чем подвох? Чего ты боишься?

Глава 21

Дверь в нашу каморку захлопнулась за Агнией, и я осталась одна в оглушительной, давящей тишине. Она сказала, что решила остаться на ночь в замке, забрала свои вещи и ушла. Оставила меня одну с ребенком в этой убогой комнатке, в этом городе-помойке. Я ее понимала, вставать нужно было очень рано, путь до замок долгий. Но понимание не смягчало острой боли одиночества и предательства. Хотя нет, какое это предательство. Агния уговаривала меня пойти с собой. И это был и мой выбор тоже. А она… она имеет право на свою жизнь. Но черт возьми, как же страшно!

Я подошла к колыбели, где начала возиться и хныкать Ангелина. Я взяла ее на руки, прижала к себе, вдыхая молочный младенческий запах.

— Солнышко мое, — прошептала я, сквозь слезы. — Мое самое сладкое солнышко!

Я опустилась на жесткую кровать, пытаясь ее укачать. Но моя крошка категорически не хотела спать. Я развернула пеленку, с умилением разглядывая каждую черточку ее личика: крошечный носик, пухлые губки, длинные ресницы. Она смотрела на меня своими синими, бездонными глазами, улыбалась, пуская пузыри.

Как же мало я теперь буду ее видеть! Целый день в замке, а вечером буду приходить уставшая, измотанная... Моя девочка будет расти без меня. Слезы текли по щекам, капая на распашонку. Я плакала от жалости к ней, к себе, от безысходности. Я хотела свободы, а попала в другое рабство.

Расстегнула платье и приложила Ангелину к груди. Она жадно присосалась, но почти сразу с недовольным кряхтением отпустила сосок и снова начала хныкать. Я сжала грудь, она была почти пустой. Из-за стресса, недоедания, усталости молока стало катастрофически мало. Я вспомнила, как Агния сцеживала его, но сейчас и сцеживать было нечего. Паника снова подкатила к горлу. Я морила голодом собственного ребенка! А что будет завтра, когда я уйду на работу?!

И тут мой взгляд упал на глиняный кувшин, стоящий в углу на тумбе. Козье молоко от моих вредных подопечных. Оно могло быть волшебным, странным... но мой ребенок плакал от голода, и я должна была хоть что-нибудь сделать. Я поковырялась в сумке и достала небольшой рожок, с помощью которого Агния кормила дочь в первые дни, налила туда немного молока.

Ангелина сначала с недоверием выплюнула кончик рожка, но потом распробовала, жадно прильнула к нему и начала сосать. Она причмокивала с таким с удовольствием. Я смотрела на нее, и сердце разрывалось от смеси облегчения и непреходящей тревоги. И вдруг я заметила нечто странное. В тусклом свете масляной лампы кончики ее светлых волосиков начали мягко светиться, излучая нежное, золотистое сияние. Она стала похожа на маленького ангела с нимбом. Я замерла, охваченная суеверным страхом. Что это? Магия? Откуда? И почему Агнии сейчас нет рядом? Она бы точно знала, что происходит, и рассказала бы мне.

В конце концов успокоившись, я поняла, что дальше сияния дело не идет, и для себя я решила, что так у Ангелины просыпается магия. Как у ее отца-дракона. Мысль о Рейнарде заставила внутренне сжаться, но сейчас было не до него. У меня появилась новая проблема: моя дочь была сыта, довольна, только светилась, как крошечная лампочка! Убаюканная странным молоком, она быстро заснула у меня на руках, а ее волосики все еще мерцали таинственным светом.

Я осторожно уложила дочь в колыбель и отошла к окну. Ночь была безлунной, за окном царила непроглядная тьма Хорсмуда. Мне было страшно. Как же мне было страшно! Страшно идти в замок. Страшно встретить Гарна. Я сжала кулаки, пытаясь внушить себе храбрости и решимости с ним разобраться.

— Хватит! — прошипела я сама себе, как мантру. — Хватит бояться!

Я теперь не та старая Аня, которая позволяла всем вытирать об себя ноги. Если этот солдат посмеет подойти, я скажу ему прямо в лицо: «Отстань! Убирайся! Не подходи ко мне больше никогда!»

Никакие отношения с мужчинами мне больше были не нужны. У меня уже было двое мужей, и толку-то! Один оказался тряпкой, бросившим меня в самое сложное время. Другой — тираном, вышвырнувшим на улицу. А теперь я обойдусь без них! Со всем справлюсь сама! Никому нельзя доверять, любой может предать, когда совсем не ждешь.

Я стояла у окна, встречая рассвет, и мысли, как назойливые мухи, кружили в голове. Наконец, краешек неба окрасился в грязно-розовый цвет. Я с обреченностью повернулась, чтобы начать собираться... и застыла на месте. Сердце вмиг сжалось от ужаса.

Моя дочь парила в воздухе. Примерно в метре над люлькой. Она спала, свернувшись калачиком, одеяло мягко колыхалось в такт ее дыханию, а сама Ангелина плавно покачивалась в воздухе, как пушинка.

Испуганный вопль застрял у меня в горле. Я бросилась к люльке и осторожно, дрожащими руками, подхватила ее. Дочь была теплой и сонно-тяжелой. Я прижала ее к себе и рухнула на кровать, не выпуская ее из объятий, чтобы она не взлетела снова. Ужас сковал меня. Что это? Как это возможно? Неужели теперь магия будет вырываться вот так?

И тут в голову пришла еще одна паническая мысль. Я осторожно выдохнула и закусила губу. А как быть с Бригиттой? Я же ее совершенно не знаю и не доверяю ей, но так вышла, что готова доверь свое главное сокровище. Она же не слепая, увидит, как Ангелина парит над колыбелькой. Бригитта сразу поймет, что отец Ангелины дракон. Ведь, как говорила Агния, магией здесь владеют только драконы и их потомки. А если она с кем-нибудь поделиться своими мыслями? А если ее подкупят люди Лусильды?

Я в панике оглядывала комнату, не зная, что предпринять, и тут мой взгляд упал на кувшин с остатками козьего молока. Под лучами еще не ушедшей луны его поверхность переливалась точно таким же мягким, золотистым светом, как и волосы моей дочери. От облегчения тело, сведенное судорогой, расслабилось. Молоко. Все дело в молоке! Я вспомнила испуганное лицо бабушки Зейны, ее слова про большую беду. Нужно сегодня же ее расспросить про коз и это молоко.

Я встала, подошла к тумбе и отпила глоток молока прямо из кувшина. На вкус оно было... просто очень вкусным козьим молоком. Ничего необычного. Я глянула на себя в маленькое мутное зеркало. Лицо было бледным и испуганным, но волосы к счастью не светились. Значит, молоко оказывало действие только на ребенка?

Глава 22

Дорога в крепость показалась мне путем на эшафот. Каждый взгляд редких прохожих, казалось, обвинял в трусости. Нервы напряглись до предела, и когда я вошла в замок, то у меня было лишь одно желание — поскорее встретиться с Гарном. Мысленно я репетировала жесткий разговор, где выскажу ему все. Так прямо и скажу, чтобы убирался и не смел меня запугивать. Но, как на зло, Гарна нигде поблизости не оказалось.

В хозяйственном дворе уже во всю кипела жизнь. Мычали коровы, блеяли овцы, работники сновали с ведрами и вилами. Я увидела вдали могучую фигуру Фрисы и, сделав глубокий вдох, направилась к ней. Она раздавала распоряжения, и на меня не обратила никакого внимания. Когда она отправила двух пастухов на дальние луга и сделала паузу в своих бесконечных указаниях, я робко спросила:

— Госпожа Фриса, нужно ли мне выводить моих коз на пастбище вместе со всеми?

Она презрительно фыркнула и грозно рявкнула:

— Только посмей! Эти небесные козы дадут деру, не успеешь и глазом моргнуть. Если бы не зачарованная ограда вокруг их сарая и не защитные амулеты, они бы давно уже паслись на своих высокогорных лугах! — Я покорно кивнула и уже собралась уходить, когда Фриса внезапно рыкнула: — А ну, стой!

Я замерла, не зная, что и подумать. Она что, решила меня не брать? Или может хочет на другой фронт работ отправить. Фриса закончила отдавать приказы и, медленно повернулась ко мне. Прежде чем я успела что-либо понять, она мощной рукой вцепилась мне в воротник и с силой встряхнул, как котенка. Я вскрикнула от неожиданности и принялась барахтаться.

— Ну что, допрыгалась, пташка, — просипела она, притягивая мое лицо к своему. — Комендант, лорд Торгрим, вызывает тебя к себе.

Фриса отбросила меня, и я едва удержалась на ногах.

— За... зачем? Что случилось? — прошептала я, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки.

— К завтраку узнаем, — злорадно усмехнулась Фриса. — Тебе приказано лично принести ему козьего молока. Ну, шевелись, чего застыла!

Вместе с Фрисой мы направились к сараю с моими любимыми козами. По дороге меня буквально колотило, и я сжимала руки в кулаки, стараясь успокоиться. Я же обещала себе с этого дня стать храброй. Главное, чтобы этот поход к коменданту не закончился катастрофой.

Небесные козы, увидев меня, радостно подбежали к загородке. Я открыла большой общий загон и вошла внутрь. Они тут же обступили меня, тычась мягкими носами в руки. Я машинально гладила их по головам, мысленно умоляя: «Пожалуйста, не давайте много молока. Не сегодня. Не губите».

Как всегда незаметно появилась бабушка Зейна. Она молча помогла мне обмыть вымя и прошептала прямо в ухо, пока Фриса отвлеклась на прибежавшего за указанием работника:

— Не старайся слишком, деточка... Слышишь?

В этот раз козы подоились легко, но молока было гораздо меньше, чем вчера. Оно закрыло дно ведра всего на четыре пальца. Фриса забрала его и довольно кивнула.

— Ладно, ты принята на работу. Отныне с Зейной будешь ухаживать за небесными козами.

Я с облегчением улыбнулась и взяла вилы, чтобы набросать сена, но Фриса снова остановила меня.

— Бросай все, и за мной!

Она привела меня в свой домик и вручила чистый, хоть и поношенный, комплект форменной одежды.

— Иди, приведи себя в порядок. Умойся, причешись. И смой эту грязь с лица, смотреть тошно!

Паника накрыла меня с головой. Я не могла оставить лицо чистым, к нему начнут присматриваться и обязательно хоть кто-нибудь да опознает.

— Я... я не могу идти! Я не пойду! — взмолилась я. — Может лучше вы одна сходите?

Фриса усмехнулась.

— А надо было вчера не выставлять себя такой мастерицей! А ну, живо одевайся, а то вышвырну отсюда в два счета! Ишь, выделываться она надумала!

Я переоделась и с ужасом посмотрела в крошечное зеркальце. Вместо моего спасительного чепца к форменному платью полагалась простая косынка, почти не скрывающая очищенное от грязи лицо. Вот такую меня узнает любой, кто хоть раз видел жену Повелителя. Со слезами на глазах я выбежала к Фрисе.

— Я не пойду! Лучше смерть!

Фриса внимательно, с неожиданной проницательностью посмотрела на меня.

— Действительно... личико-то у тебя слишком... смазливенькое. Солдатики мигом по казармам затаскают. А где ж я еще найду такую дуру, которая с этими козами управится? Ладно.

К моему несказанному облегчению, она разрешила мне надеть старый чепец. Сама подала комок ваксы, чтобы я затемнила лицо, а потом, вдруг развеселившись, прилепила мне на кончик носа здоровенную, похожую на бородавку, мушку из смолы. Я злилась на это унижение, но была бесконечно благодарна за маскировку.

Мы с Фрисой и кувшином молока направились в центральную часть замка. Я шла, опустив голову, краем глаза отмечая суровую мощь крепости: грубые каменные стены, узкие бойницы, через которые виднелись клочки блеклого неба, открытые двери арсенала, где двое солдат чистили оружие. Мы миновали несколько дворов, и с каждым шагом мое сердце билось все чаще, а ноги шли все медленней. В воздухе витал запах влажного камня и дыма затапливаемых печей.

Наконец, мы вошли под низкие своды хозяйственной части замка и нас окутало теплом и гулом голосов. Кухня замка представляла собой огромное помещение с гигантскими очагами, где в медных котлах что-то кипело и шипело. Воздух был густым и пряным. Пахло свежеиспеченным хлебом, жареным мясом, луком и ароматными травами. Повсюду сновали служанки и поварята. Одни месили тесто на огромных столах, засыпанных мукой, другие крутили вертелами с тушками, третьи чистили овощи. И все кричали, перебрасывались шутками, где-то в углу ругались. Это был настоящий муравейник, живой, шумный и полный энергии.

И посреди этого хаоса я увидела Агнию. Она стояла у большого корыта с квашней с руками по локоть в липком тесте. Ее лицо раскраснелось от царившей жары, но на нем сияла настоящая искренняя улыбка. Она что-то говорила соседке, и та заливисто смеялась. Агния выглядела... своей. Счастливой.

Глава 23

Фриса осталась на кухне, я с завистью смотрела, как она основательно усаживается на краю стола, а одна из женщин в измаранном в муке фартуке ставит перед ней дымящуюся чашку с супом. А мы со слугой оставили шум и тепло кухни позади и углубились в более тихую, официальную часть замка. Я шла за ним, сжимая в потной ладони теплую булочку, не в силах заставить себя ее съесть. Каждый шаг отдавался грохотом в висках. Дурное предчувствие, холодное и цепкое, сжимало сердце ледяными пальцами.

Коридор казался бесконечным. Поблекшие гобелены со сценами охоты и битв плыли мимо, как тени былого величия. Щиты и старинное оружие на стенах смотрели на меня пустыми глазницами. Даже в коридорах замка чувствовалась холодная упорядоченность военной цитадели.

Наконец, мы подошли к массивным дубовым дверям, украшенным резными драконами. По обе стороны от нее стояли стражники в парадных доспехах. Слуга кивнул им, и один из них отворил дверь.

Обеденный зал коменданта оказался просторным и мрачным. Высокие стрельчатые окна пропускали скупой утренний свет. В комнате одуряюще пахло жареным мясом и дымом из камина, который пылал в дальнем конце зала. Длинный дубовый стол был занят меньше чем на половину. В глазах плыло, поэтому я даже пересчитать присутствующих не смогла.

В центре стола на кресле, похожим на трон, восседал лорд Торгрим. Это был грузный мужчина с багровым от постоянного гнева и хорошего вина лицом. Коротко стриженный, с седой щетиной и маленькими, свиными глазками. Рядом с ним расположились двое его офицеров. А на другой стороне стола, напротив коменданта сидел... Рейнард Аншафт. Я узнала его, даже не видя лица. По осанке, по властному, чуть отстраненному наклону головы. Широкие плечи, темные волосы, собранные у затылка. Рейнард. Я заледенела.

Опустила глаза, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а в ушах начинает звенеть. Казалось, сердце сейчас выпрыгнет из груди. Я стояла, сжимая в руках дурацкую булку, чувствуя, как взгляд слуги, стоящего чуть в стороне, прожигает мне спину.

Лорд Торгрим, не обращая внимания на мой испуг, подозвал меня взмахом руки, словно дворовую собаку.

— Ну, подойди же, девка! Давай, не мнись там!

Я сделала несколько шагов, чувствуя, как подкашиваются ноги. Слуга в это время подошел к коменданту и налил молоко в массивный серебряный кубок.

— Так-так! — лорд Торгрим уставился на меня своими свиными глазками-буравчиками. — Ну, так кто ты такая? Откуда здесь взялась? Из какой деревни?

— Я... я из дальних деревень, ваша милость, — прошептала я, чувствуя, как спазмом сжимает горло. — С Верховины.

— Вчерашнее молоко было бесподобным! — провозгласил он, поднимая кубок, словно для тоста. — Я пил и словно крылья за спиной росли! Давно я себя таким молодым не чувствовал! — Он с пафосом отхлебнул из кубка. И его лицо мгновенно изменилось. Багровый румянец на щеках поблек. Он с силой швырнул кубок на стол. Молоко брызнуло на скатерть, заляпав ее белыми пятнами. — Это не то! Совсем не то! — Лицо коменданта стало малиновым. Он ударил кулаком по столу, заставив звякнуть посуду. — Ну? Что ты вчера делала? Что подсыпала в молоко? Какое зелье варила? Признавайся, ведьма!

В его жирных ладонях вспыхнули и заплясали два огненных шара. Жар ударил в лицо. Воздух загустел от магии и злобы. Я стояла, парализованная, видя только эти два маленьких солнца, готовых меня испепелить. Вся моя новая, хрупкая жизнь, Ангелина, надежды, страхи, все это должно было вот-вот обратиться в пепел.

Офицеры перестали есть, с интересом наблюдая за разворачивающимся спектаклем.

И тут раздался тихий, ровный, без единой эмоций голос Рейнарда, от которого у меня по спине пробежали ледяные мурашки. Этот вымораживающий голос заглушил все остальные звуки в зале.

— Оставь ее, Торгрим. Видно же, что девушка не в себе. Испугана до полусмерти. Возможно, и вовсе дурочка. Выпей лучше вина.

В ужасе, против воли, я подняла голову и встретилась взглядом с Повелителем Дома Аншафт. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и держал в длинных пальцах бокал с красным вином. Его холодные золотые глаза равнодушно скользнули по мне. Сверху вниз. От моего замызганного чепца до стоптанных башмаков. И в них не было ни капли узнавания. Ни тени удивления или интереса. Только легкая, почти незаметная брезгливость и скука. Я была для него пустым местом. Ничтожеством. Пылью. Меньше, чем пылью. Никем.

В этот момент пружина напряжения, которая долго накручивалась внутри меня как будто распрямилась. Я даже услышала короткий дзиньк, и по телу прокатилась волна жара. Голова вдруг закружилась, перед глазами плыли оранжевые пятна, я сделала пару неуверенных шагов и почувствовала, как слуга железной рукой вцепился мне в локоть, пытаясь удержать на месте.

— Точно дура! — сквозь шум в ушах услышала я визгливый голос коменданта. — Пошла вон, идиотка!

Эти слова произвели на меня неожиданный эффект. Перед глазами внезапно прояснилось, а в груди зажгло от ярости. Мерзкий свин!

Продолжавший сыпать оскорблениями лорд Торгрим, вдруг закашлялся, как будто подавившись своими мерзкими словами. Я бросила быстрый взгляд на захлебывающегося слюнями борова-коменданта, он беспомощно сипел, рванул верхние пуговицы камзола. К нему тут же бросились сидящие рядом офицеры. Откуда-то понабежали еще слуги. Засуетились вокруг задыхающегося коменданта.

Меня грубо рванули за рукав. Испуганный слуга, с которым мы пришли из кухни, тащил меня к выходу.

— Беги, дуреха! — шипел он, бледный как смерть. — Очухается комендант, сразу казнит на месте! Здесь с этим не церемонятся!

Мы понеслись по коридорам. Камень под ногами был не просто серым. Я по-настоящему увидела его только теперь. Видела прожилки лилового и коричневого, отсветы влаги в швах, мерцание пылинок в косых лучах света. Я бежала, и дышать было легко, как будто с плеч свалилась гора. Как будто я сбросила невидимые цепи, которые таскала на себе всю жизнь. В обеих жизнях.