Развод у моря

1

— Тея, дорогая, передай мне графин, пожалуйста!

Тея протянула руку и взяла хрустальный графин, полный сливового компота. Она передала его тете Нателе, сидевшей через два человека слева, и откинулась на спинку стула, не в силах ни есть, ни делать вид, что ест. Невыносимо привычный, никогда не смолкающий шум голосов родни и гостей отдавался медленной пульсацией в ушах и перед глазами.

— Конечно, съездим все вместе, — услышала Тея, как Реваз самовольно превращает отпуск, во время которого она надеялась никого не видеть, уехать, в одиночестве прийти в себя, в часть плана отца всей семьей отдохнуть в Бакуриани.

Она не хотела смотреть Ревазу в лицо, но, опустив взгляд, увидела его руку, лениво потянувшуюся к вазе с фруктами. Пальцы с аккуратными ногтями и обилием темных волосков на внешней стороне у костяшек изящно отщипнули виноградину, и, блеснув золотом обручального кольца и дорогих часов, рука поднесла плод ко рту. Тея торопливо перевела взгляд на скатерть, отыскала на ней мелкую крошку и рассматривала, пока губы не открылись и не произнесли:

— Я хочу развестись.

Получился невнятный шепот, мгновенно затерявшийся в шуме застолья.

— Я хочу развода! — выкрикнула Тея, зажмурившись от осознания, что назад пути уже нет.

Тишина. Наконец-то… но совсем не такая, как ей хотелось бы.

— Тея, дочка, что с тобой? — обеспокоенный голос матери.

— У нее в последнее время нервы…

Если Тея и пожалела о сказанном на мгновение, то этот голос, в попытке замять, вернуть все в рамки приличия, говоривший о ней пренебрежительно-заботливым тоном, вернул решимость. Она не может больше ни видеть, ни слышать Реваза. Ни жить с ним.

— Тея, сходи на кухню, подыши свежим воздухом. — Тон отца был полон приближающихся раскатов гнева.

Она молча встала из-за стола и вышла. На кухне золовка хлопотала, разливая каймак по чашкам. Маленький Гио пытался дотянуться и ухватиться за материнскую юбку из ходунков.

— Тея, возьми его, пожалуйста, — попросила Нана, в очередной раз уворачиваясь от детской хватки и продолжая разливать кофе.

Тея вытащила племянника из его тюрьмы и прижала к себе, вдыхая сладкий младенческий запах тонких волосиков на затылке. Гио заерзал в ее руках и, взбрыкнув ногой, задел край стола. Стоявшее на самом краю блюдце рухнуло на кафель вместе с чашкой и каймаком в ней, чашки, в которые Нана уже успела долить кофе, с дребезжанием расплескали напиток по блюдцам и столу. Гио заплакал, на его ползунках расползалось кофейное пятно.

— Я же просила! — устало и зло всплеснула руками Нана. Она выхватила сына из рук Теи и скрылась за дверью, ведущей в коридор.

Тея собрала осколки с пола, вытерла его, и тут на пороге возникла мать.

— Где Нана? Сколько еще кофе ждать? — Она увидела беспорядок на столе и торопливо принялась выливать остатки кофе из чашек в раковину, тут же споласкивая их.

— Не стой, протирай быстрее. Ничего никому нельзя поручить!

Тея протянула руку и, сняв с крючка полотенце, принялась протирать первую чашку.

— А ты… вообще рехнулась? Как такое можно говорить? Что люди подумают? Что мы вас не воспитывали вообще?! И мужа так позорить! Не стыдно?!

Одиннадцать чашек. Тея открыла шкафчик в поисках двенадцатой. Точно такой же не было, поэтому она достала чашку из другого сервиза.

— Реваз хороший парень, любит тебя… родители его души в тебе не чают. Квартиру вам выбили, машину… детей осталось родить. Брак — это на всю жизнь, а не «не понравилось — разбежались». У всех бывают трудности, думаешь, у меня с отцом не было? Эта чашка не от этого сервиза, куда ты смотришь? Вот вечно так, витаешь в облаках…

— Гио разбил от этого.

— А Нана куда смотрела? Вам только дай волю, все разбить норовите, разломать. Включая собственную жизнь, — мать помешивала кофе в турке. — Отнесешь кофе, сядешь рядом с мужем, и чтобы больше я такого не слышала!

Тея потянулась к самому верхнему шкафчику, кончиками пальцев нащупала пачку сигарет. Отцовские. Обычно Тея не курила, но сейчас ей требовалось что-нибудь. Что-нибудь, что могло отвлечь.

— Не кури в помещении! — раздалось, едва Тея сделала первую затяжку.

Мать смотрела на нее, словно взглядом хотела вбить в пол.

Тея открыла дверь на лоджию, и вечерний прохладный ветер лихо отбросил занавеску ей в лицо. Она сделала шаг вперед, в сумерки, оттеняемые уличным фонарем на углу и ветвями высоких пирамидальных тополей во дворе.

— Совсем от рук отбилась! — услышала Тея за спиной, и по раздавшемуся следом звону фарфора о металл, поняла, что мать понесет кофе сама.

— Девочка моя, что случилось? — Недолгое уединение нарушила тетка. — Что Резико сделал? Чем провинился?

Тея любила слушать песни на иностранных языках. Когда слов не понимаешь, куда лучше улавливаешь ритмы, рифмы. Она попыталась представить, что тетя говорит на тарабарском языке. Или что это тополя под ветром сплетничают между собой. Обсуждают, кто за кого вышел, кто с кем спит, кто собрался развестись…

— Я поговорю с ним, отец поговорит… Что бы там ни было, нельзя так. Ты же хорошая девочка…

Тетя Натела положила руку ей на запястье, и Тея тут же сделала вид, что ей надо стряхнуть пепел, чтобы избавиться от этого прикосновения.

Паломничество на лоджию продолжилось и после того, как ушла тетка. Тее почти удавалось вслушиваться больше в шорох тополиных листьев, чем в увещевания. В ход пошла третья сигарета, голова начинала побаливать.

— Иди, отец зовет, — осуждающе позвала мать с порога.

Отец по-прежнему сидел во главе стола. Реваз — на диване, положив ногу на ногу и руку поверх, массивные часы выделялись на фоне темной ткани. Больше, кроме матери, в комнате никого не было.

Тея зашла. Сидеть ей не полагалось, но и от позы провинившейся школьницы было тошно. Она оперлась ягодицами о крышку фортепиано и сцепила пальцы у застежки джинсов.

— Из всех, кто к тебе сватался, ты выбрала Реваза. Сама выбрала. Я не вмешивался. Что теперь не так?

2

Батуми встретил Тею косыми от ветра потоками тропического ливня. Она не успела выйти с вокзала и пробежаться до стоянки такси в тридцати шагах как вымокла до нижнего белья. Если бы не погода, можно было дойти пешком — тетя Дали жила недалеко. Но Тея побоялась, что ее австрийским «лодочкам» и кожаной сумке тогда не выжить. За мутным от воды лобовым стеклом как сумасшедшие мотались «дворники» и пальмы, раскачиваемые ветром. Длинные холодные от воды пряди волос прилипли к мокрой коже и нейлону узорчатой рубашки.

— Тетя Дали, вы уж простите, что я в таком виде, — Тея переступила в немедленно натекшей с нее лужице на полу в прихожей, — и без звонка.

Тетя — троюродная или четвероюродная, Тея вечно путалась — всплеснула руками.

— Господи, моя хорошая, проходи быстрее! Разувайся и проходи. И сразу в ванную, я сейчас халат и полотенца принесу.

— Садись, покушай.

Тетя Дали, пока Тея приводила себя в порядок в ванной, разогрела в кухне обед.

— Спасибо.

Тея чувствовала легкую тошноту, то ли вызванную голодной слабостью, то ли переутомлением. Еда обретала вкус не сразу, а постепенно, с каждым глотком и укусом.

— Очень вкусно.

— Кушай, кушай. Я чай заварила, ученики подарили, а у нас пить некому — никто не любит. А тебе сейчас в самый раз — и согреться, и успокоиться. Поспать надо. А вечером кофе выпьем, поболтаем.

— Тетя Дали, у меня к вам просьба, — Тея знала, что проговорить это надо как можно раньше. — Если позвонят из Тбилиси, пожалуйста, скажите, что меня здесь нет.

Тетя мимоходом положила руку Тее на плечо, вставая, чтобы выключить чайник.

— Я ненадолго, как только что-нибудь подыщу… Может, у вас знакомые сдают?

— Ты поешь, поспи, а я уточню.

— Тебе повезло, что ни Дато, ни я еще никого не нашли, квартира пустует. Я все думала, может сдать — все же какие-никакие деньги будут. Но в итоге получится именно так, как Андро сказал — хорошему человеку, которому нужно.

Дом, куда тетя Дали привела Тею, оказался сталинской пятиэтажкой, с высокими потолками и ампирной лепниной. На тронутой патиной бронзовой табличке на двери, пока тетя Дали поворачивала ключ, Тея успела прочитать «№6 Литвиненко О.Н.».

— Олеся очень близкая мне была. Хороший человек и хирург от Бога. Уже полтора года, как ее нет. А сын все время в море.

Тея осторожно зашла вслед за тетей, осматриваясь. В узкой прихожей было темно и пахло старым, много раз смазанным мастикой деревом. Гостиная с большим окном выглядела застывшей во времени. На кухне было непривычно и непрактично много белого, но это Тее как раз и понравилось. Оттуда дверь вела на небольшой балкон с лепными балясинами.

— Дверь в спальню из гостиной, — сказала тетя Дали.

Тея вернулась из кухни. Дверей в гостиной было целых три — в прихожую и видимо еще в две комнаты. Тетя Дали подошла к двери у массивного серванта с красивыми, резными с матовым стеклом створками, и открыла ее.

— Вот это спальня.

Очень плотные шторы создавали полумрак. Кровать — металлическая, односпальная, стояла вдоль стены, высвобождая пространство для паласа и резного трюмо, больше рифмовавшегося с сервантом в гостиной, чем с кроватью. На трюмо было пусто и наверняка уже успела осесть пыль.

— Еще четыре месяца квартира свободна, — сказала тетя Дали.

И под этими словами Тея почувствовала «достаточно, чтобы либо развестись, либо смириться».

Когда тетя ушла, оставив Тею обживаться, она зашла в гостиную, постояла у окна, наблюдая за тихой жизнью батумского внутреннего дворика, положила зажатые в руке ключи на стол и осмотрелась. Взгляд зацепился за портретное фото на стене, сделанное наискосок, как было модно в 1950-е. С фото, слегка нахмурив густые брови, смотрела курносая молодая женщина в платье с кружевным воротничком. Она была не красавица, но симпатичная и решительная. Или симпатичная своей решительностью.

Первую ночь на новом месте Тея спала плохо — не только потому, что так всегда бывает, но и потому что металлическая кровать непривычно и громко скрипела при каждом движении. Что с этим делать, Тея не знала. Возможно, нужно смазать маслом? Но где именно? Так и не решив, она встала под звуки фортепианных гамм, доносившиеся откуда-то сверху. Почистила зубы и, заметив на окне в гостиной сморщившийся от засухи кактус, полила.

Наверху гаммы сменились полонезом Огинского, и Тея с удовольствием одной рукой стучала по воображаемым клавишам вместе с играющим, второй рукой придерживая турку с кофе на плите.

Днем Тея вышла погулять по городу, прошлась по Энгельса, свернула мимо памятника летчице, к Пионерскому озеру. В парке пахло сыростью и застоявшейся водой. Тея неспеша обошла озеро несколько раз, наблюдая, как пионеры по команде тренера сосредоточенно гребут на байдарках, упрямые рыбаки медитируют с удочками, а вода полощет ветки ивы.

Чуть дальше за озером поднимались новостройки, недостройки, подъёмные краны — туда Тее идти не хотелось. Она снова вышла на Энгельса и мимо старого дома с табличкой, гласящей, что в нем когда-то останавливался Есенин, вышла на бульвар. Гуляла долго, пока ноги не загудели.

На лестнице Тея встретилась со старушкой, чьи глаза были явно бодрее ног — пока ноги медленно с усилием поднимались на каждую ступеньку, глаза внимательно осмотрели Тею до мельчайших деталей. Медлительность старушки была явно болезненной, но и выгодной тоже — она успела разглядеть, в какую квартиру шла Тея и даже не скрывала, что наблюдает намеренно.

В прихожей Тея включила свет, чтобы разуться, и с удовольствием поставив уставшие стопы ровно, босиком, обнаружила, что на тумбочке, куда она, войдя, положила ключ, прижатая телефоном лежит записка. Тея осторожно потянула бумагу, гадая — заходил ли кто-то в ее отсутствие или она просто раньше не заметила бумагу в полутьме.

«Здравствуйте, гость!

Надеюсь, вы подружитесь с моей квартирой. Мне кажется, она плохо переносит одиночество. Или точнее, мне кажется, что жилье, в котором не живут, очень быстро начинает пахнуть и ощущаться иначе — как покинутое место. В этом есть что-то «упаднически» печальное, как впрочем, и в том, чтобы возвращаться в пустую квартиру одному. Поэтому после смерти матери, уходя в рейс, я прошу пожить в моей квартире какого-нибудь хорошего человека. В этот раз я не успел найти его сам, но вполне доверяю выбору Дато и Дали Георгиевны.

3

Тея взяла кольцо — золотое, с фианитами и сапфиром в центре — подарок Реваза. Она не пошла в «Ювелирторг», потому что знала — там спросят паспорт, запишут фамилию. Вместо этого, прогулявшись до рынка, нашла окошко с надписью «Ремонт часов, очков и украшений», постучала и спросила у очень худого, горбоносого мужчины в берете и синем рабочем халате, не знает ли он, где можно продать кольцо. Умными, цепкими глазами мужчина обежал Тею взглядом и сказал:

— Зайдите со двора.

Старый, сырой и облезлый двор встретил Тею длинным темным проходом, но она продолжила идти вперед. Открылась дверь и тот же мужчина, выглянув, снова внимательно осмотрел Тею с головы до ног. Она ответила спокойным взглядом, зная, что ее внешность и вещи говорят в ее пользу.

— Проходите, — последовало сухое приглашение.

Мужчина осмотрел кольцо с лупой в свете маленькой, но яркой лампы, освещавшей его рабочее место, и сказал:

— Золото по весу, камень по каратам.

Тея поняла, что это означает «по цене лома», но согласилась. Деньги ей были нужны.

Тея надеялась, что сможет устроиться учительницей рисования в какую-нибудь школу, возможно даже в сельскую, где-нибудь в окрестностях Батуми — ведь квартиру все равно надо будет освободить к возвращению хозяина. Паспорт у нее был с собой, но для трудоустройства ей нужна была еще хотя бы трудовая книжка. А та лежала в отделе кадров театра, где работал Реваз и куда художником-оформителем ее устроил по блату свекор вскоре после свадьбы.

Тея написала заявление на увольнение по собственному желанию и письмо Кетеван — подруге, с которой они вместе учились в Академии художеств, с просьбой передать это заявление, без конверта и не лично в отдел кадров театра. «Лучше всего, попроси отнести кого-нибудь из мальчишек на углу у школы», — написала Тея. Кетеван была единственной, кто был достаточно эмансипирован и при этом не входил в круг общения Теи последних лет. Оставалось надеяться, что обида прерванного общения не заставит Кети отказаться.

Утром, покормив Арбузика, сходила на Главпочтамт, купила конверт, марку и отправила письмо в Тбилиси, обратным адресом указав здание вокзала.

С даты отправки Тея отсчитала четыре недели. На всякий случай накинула еще пару дней.

Арбузик все так же сбегал, едва пожрав, но Тея теперь не торопилась его кормить, сообразив, что в режиме ожидания он как раз стремится быть видимым — сидит на перилах. Так что Тея сначала рисовала, потом кормила и пила кофе, а потом шла гулять в Пионерский парк. Там она по настроению тоже делала наброски — ив, платанов, бликов на воде. Получалось чуть лучше, чем раньше, но все равно она была недовольна.

Денег Тея старалась тратить поменьше — основная сумма от продажи кольца предназначалась для поездки в Тбилиси. Тея не хотела забирать с собой сумку с вещами, которую привезла — и чтобы не возить вещи туда-сюда как лишнюю тяжесть, и чтобы оставить в Батуми что-то осязаемое, подтверждающее — она здесь была и вернется. Но понимала, что может не вернуться. Поэтому перед отъездом, купив билет, написала записку.

«Андро, если к Вашему приезду, меня здесь не будет, но останется часть моих вещей, прошу не беспокоиться и не искать меня.

Так вышло, что мне нужно уехать, и я не могу заранее знать, когда (и смогу ли) вернуться в Батуми.

Остающиеся вещи в основном не новые. Если сочтёте возможным, отдайте их тем, кому они могут пригодиться. Мне было бы приятно знать, что они послужили кому-то ещё. Если что-то покажется Вам лишним — поступайте по своему усмотрению.

За время, которое я провела в этой квартире, я искренне Вам благодарна. Здесь мне удалось немного прийти в себя и подумать. Это важно, и я этого не забуду.
С уважением и благодарностью,
Тея»

Оставлять вещи или записку тете Дали Тея не стала — не хотела впутывать пожилую женщину в возможный конфликт с ее родителями еще больше.

А записку, адресованную Андро, положила в гостиной, на столе, поверх стопки набросков Арбузика. Собрать вещи в сумку ей не хватило мужества, она оставила все, как есть, за исключением кухни, где выкинула все скоропортящиеся продукты и нарезала в блюдце Арбузику всю оставшуюся колбасу. Если сам за один раз не съест — вернется еще. Или другие коты учуют и доедят.

На вокзале в Тбилиси Тея позвонила из автомата в театр и спросила, получено ли ее заявление на увольнение и когда можно прийти за трудовой книжкой. После секундной заминки голос ответил, что да, получено, и она может подходить после обеда. Тея осторожно выдохнула, поблагодарила и положила трубку.

На автобусе она доехала до ЗАГСа и там заполнила заявление на расторжение брака. Поколебавшись, все же вписала в графу причина «не сошлись характерами». Сотрудница спросила:

— А муж где? И его заявление?

— Муж в командировке сейчас.

Работница ЗАГСа пробежалась по заявлению глазами еще раз, посмотрела на Тею и протянула заявление обратно:

— Развод по заявлению только одного из супругов только через суд.

За время обеда Тея успела доехать до театра. Глубоко вдохнув, сжала пальцы и вошла с черного входа. В отделе кадров сотрудница с непроницаемым лицом выдала ей трудовую и заставила расписаться в книге учета. Вот здесь надо было уже не просто торопиться, а бежать. Да, Реваз был на гастролях, но Тея была уверена, что свекру позвонили — не могли не позвонить, ведь это он устраивал ее на работу.

Быстрым шагом Тея вышла на улицу, толкнув тяжелую дверь. В переулке, куда выходил черный вход, было тихо и совсем мало прохожих. Оставалось свернуть на улицу, дойти до остановки, поймать такси или сесть на автобус.

Ее схватили за локти сзади, едва она свернула с переулка. Тея пыталась сопротивляться, но лишь ударилась локтем о дверцу машины, в которую ее запихнули. Там уже сидел один из друзей брата, следом втиснулся второй. Тея оказалась плотно зажатой посередине. И пока шипела от боли в локте, Тамази хлопнул передней дверью и завел машину.

— Надо же, до замужества меня не воровали, — пошутила Тея. Ушибленный локоть отдавал в плечо и запястье противной, электрической болью.

— Помолчи, — обдал ее презрением Тамази с переднего сиденья.

Точно так же, держа за ушибленный локоть, Тамази дотащил Тею до лифта, а потом от лифта в квартиру. На звуки из кухни вышла мать, с полотенцем на плече. При виде Теи, она издала полузадушенный возглас возмущения и наотмашь стегнула ее полотенцем, один раз, другой.

— Эгоистку мы вырастили! Неблагодарную эгоистку! Хочешь Академию художеств — пожалуйста! Лучше всех одеваться — пожалуйста! Замуж за кого выберешь — пожалуйста! Детей сразу не хочу — пожалуйста! — Удары сыпались и сыпались, но Тея оставалась на месте. — Ни о ком, кроме себя, думать не научилась! Ни о чем, кроме «сейчас вот так хочу»! Позорница! Отцу сердцем плохо — тебе плевать! Мать чуть с ума не сошла — тебе плевать! Брата позоришь, мужа позоришь — и хоть бы что! Неблагодарная! В детстве не била, жалела. А надо было — может, теперь бы не пришлось!

Мать выбилась из сил, замах полотенца стал слабее, а потом она остановилась. Посмотрела в глаза, а Тея в ответ постаралась не заплакать от боли. Пощечина, полученная напоследок, отдавала гневным бессилием.

— Тамази, уведи ее, плохо мне. Дышать нечем.

Брат запер Тею в детской, с Гио. В этом было и давление, и возможность освободить Нану от ежеминутного присмотра за ребенком. Гио сначала осторожно наблюдал за Теей, сидя в манеже, а потом неловко и неуверенно встал на ноги, вцепившись в край и загукал. Тея подошла и взяла его на руки. Встала с Гио у окна и принялась наблюдать с высоты шестого этажа сквозь тополиные ветви, как внизу ездят машины, ходят люди.

Позже пришла Нана с пюре для ребенка и тарелкой мамалыги для Теи. Накормив Гио, она ушла, но вскоре вернулась со школьной тетрадью и ручкой. Положила возле Теи.

— Просили передать, что ты не выйдешь, пока не извинишься. И пока не напишешь письмо Ревазу.

Рубцы от ударов на плечах и предплечьях припухли и болели. Но сейчас Тея больше всего жалела о том, что вообще поехала обратно в Тбилиси. Она могла бы с паспортом уехать из Грузии в любую другую республику СССР, сделать там новую трудовую. Или работать нелегально, но это была бы низкооплачиваемая и черная работа. Но, избалованная благополучием, побоялась.

Она просидела в комнате Гио пару дней, потом открыла тетрадь — с большими и малыми линиями и красными полями, для грузинского правописания — и начала писать.

«Ты был прав, Реваз. Я слишком увлеклась мелодрамой, а жизнь вмещает куда больше жанров. Мне жаль, что я была так наивна.»

В обед Нана забрала тетрадь, а вечером вернула со словами:

— Мало. Сказали, чтобы попросила прощения и обещала быть хорошей женой.

Следующие дни Тея просто лежала, прямо на полу, на ковре, периодически вставала, возилась с племянником и снова ложилась.

Нана пришла, усадила Гио в высокий стульчик и принялась кормить. Аккуратно набирая пюре в ложку, сказала:

— Ансамбль хотят отправить на зарубежные гастроли. Проблемных за границу не выпустят. А если Реваза заменят на другого солиста — сама понимаешь… Чем больше ты тянешь, тем больше они злятся.

Она переписала письмо, и его забрали. На следующий день Тею переодели, привели в порядок и повезли к свекрам — извиняться.

— Тея, девочка моя, ты устала быть и на работе, и за Ревазом ухаживать, я понимаю, — мягко сказал свекор. — Но надо было сказать. Зачем молча? Зачем убегать? Мы же не чужие, все понимаем. С батоно Арчилом я поговорил уже — никаких проблем в театре не будет. Будь дома, жди Реваза. Вернется — я с ним тоже поговорю. Не дело это, не маленький. Тебе теперь на ребенка надо время, пусть со своими диетами сам справляется. А ты к доктору сходи, Нанули уже договорилась — лучшего специалиста нашла. Поняла, моя девочка?

Тея кивнула.

От свекра со свекровью ее отвезли в квартиру Реваза.

Паспорт и трудовую не отдали.

Свекровь — Нанули — на следующий день отвела Тею к гинекологу. Ей сняли спираль и взяли кучу анализов, в том числе на все возможные венерические заболевания. Тея внутренне усмехнулась, поняв, что после ее «напишу, что изменила» и двухмесячного отсутствия родители Реваза решили подстраховаться.