Развод в 50. Муж полюбил другую

Глава 1

Я стою у окна, вытирая руки об фартук. На кухне пахнет корицей и ванилью — готовлю любимый пирог Рамазана на десерт. Тесто уже готово, осталось только наполнить его яблоками.

Через месяц у нас годовщина - тридцать лет. Три десятка лет вместе. Забавно, но я помню наше первое свидание так ясно, будто это было вчера, его строгий взгляд, как он поправлял воротник белоснежной рубашки, наши неловкие разговоры. А сегодня мы с ним уже родители четверых детей и бабушка с дедушкой трех внуков.

Улыбаюсь своим мыслям, представляя, как удивится Рамазан подарку, который я приготовила. Целый месяц втайне от него собирала старые фотографии, заказала огромный семейный альбом с гравировкой. Даже дети помогали — присылали снимки, о которых я уже забыла.

Входная дверь хлопает, и я вздрагиваю. Рамазан вернулся раньше обычного. Странно, обычно он в это время на совещании.

— Рамазан? — окликаю его, вытирая муку с рук. — Что-то случилось?

Он молча проходит на кухню. Я замираю. Его лицо напряжено, взгляд избегает моего. В висках начинает стучать.

— Нам нужно поговорить, — без привычного приветствия наконец произносит он, садясь за кухонный стол.

Что-то в его интонации заставляет меня похолодеть. Машинально снимаю фартук, вешаю на крючок. Руки становятся ледяными.

Сажусь напротив него, стараюсь улыбнуться, но губы не слушаются.

— Что случилось? Проблемы на работе?

— Нет, — он барабанит пальцами по столу, как всегда, когда нервничает. — Дело в нас.

Сердце падает куда-то вниз. Я знаю Рамазана тридцать лет, каждый его жест, каждую интонацию. И сейчас он выглядит решительным. Непоколебимым.

— Я с тобой достаточно прожил, — наконец говорит он, опуская глаза на сцепленные в замок руки.

— Тридцать лет, — шепчу одними губами, будто напоминая ему.

— Да, — раздраженно подтверждает он, и на его лице читается вселенское недовольство. — Тридцать долгих лет.

Воздух становится густым, тяжелым. Я смотрю на его руки — широкие, сухие, сильные руки, которые держали в ладонях моё лицо, когда он впервые поцеловал меня, которые держали наших новорожденных детей, которые всегда дарили мне чувство защищенности.

— У нас уже дети и внуки, — пытаюсь шутить, но выходит нервное блеяние.

— И только сейчас я понимаю, что по-настоящему полюбил, понимаешь? — он сжимает кулаки и смотрит так, словно я должна проникнуться его признанием.

Мир останавливается. Слова ударяют больнее пощёчины. Мне кажется, что я ослышалась или что это какой-то глупый розыгрыш.

— Я всегда тебя одного любила, — слова раздирают горло отравленными иглами. Кухня начинает медленно вращаться перед глазами.

— А мне тебя навязали. Ты была как привычка. Надо было семью создавать. — его слова звучат отстранённо, будто говорит не о нас, не о нашей жизни, а о какой-то абстрактной ситуации.

— Что? — единственное, что могу выдавить из себя.

— Отец в своё время даже не спросил, хочу ли я тебя в жены брать, — строго чеканит он баритоном, отчего я сжимаюсь как комок боли.

В памяти возникает наша свадьба — я в белом платье, такая юная, счастливая. В нашем селе было принято плакать при замужестве, а я как дурочка скрывала улыбку. От счастья. Не могла поверить, что выхожу за такого любимого парня. Вот наша первая ночь, его нежные прикосновения. А вот рождение первенца — как Рамазан прослезился, но быстро вернул себе серьезность, держа на руках сына. Всё это было ложью?

— Тридцать лет. — повторяю, как заклинание, цепляясь за число, будто оно имеет какую-то магическую силу.

— Да, чёрт побери, тридцать долгих лет! — от злости он ударяет кулаком по столу так, что я дергаюсь и вжимаюсь в спинку стула. — А теперь я хочу быть счастливым, — снова становится спокойным и говорит уже уставшим голосом. — Я устал от всего. Только с Зумрут я чувствую себя по-настоящему счастливым.

Зумрут. Имя врезается в сознание калёным железом. Имя женщины, которая важнее наших тридцати лет, важнее наших четверых детей, важнее трёх внуков, важнее меня.

— Кто она? — голос почти не слушается.

— Не важно. Важно, что с ней я ощущаю то, чего никогда не испытывал с тобой.

Смотрю на него — такого знакомого и такого чужого. Тот же ровный пробор в тёмных волосах с проседью на висках, те же тонкие губы, прямой нос, властный подбородок. Тот же брелок с инициалами на ключах, та же привычка постукивать пальцами по столу. Но внутри этого знакомого тела — совершенно незнакомый мне человек.

— Скажи, что ты шутишь, — слышу свой голос будто со стороны. — Прошу, скажи, что это какая-то глупая шутка.

— Я хочу развода, Рания, — отчеканивает он тем же тоном, каким обычно отдаёт распоряжения подчинённым. — Я заберу свои вещи сегодня.

— Но дети. Что я скажу детям? — хватаюсь за эту мысль, как утопающий за соломинку.

— Дети уже взрослые. Ты прекрасно знаешь, что старшие заняты своими семьями, а младшие скоро поступят в университет, поэтому погружены в учебу.

Его слова звучат так холодно и расчётливо, будто он давно всё спланировал и просчитал. Пока я пекла пироги и собирала фотоальбом, он выстраивал свою новую жизнь — без меня.

— Ты меня когда-нибудь любил? — вопрос вырывается сам собой, и уже в момент произнесения я понимаю, как жалко это звучит.

Рамазан отворачивается к окну. Снаружи идёт дождь — крупные капли стекают по стеклу, как слёзы, которые я сдерживаю из последних сил.

— Я думал, что любил, — наконец произносит он. — Но теперь понимаю, что то было не настоящим чувством. Это был долг, ответственность, привязанность. называй как хочешь. Но не любовь. Не такая, как с ней.

Каждое его слово — как удар ножом. Мне кажется, что я физически ощущаю, как внутри что-то обрывается, рвётся на части. Тридцать лет жизни перечёркнуты одной фразой. Тридцать лет, которые для меня были наполнены любовью, для него оказались лишь обязательством.

— И когда ты... познакомился с ней? — выдавливаю из себя вопрос, хотя каждое слово даётся с трудом.

Глава 2. Обещание

Ты ни в чем не будешь нуждаться...

Ты ни в чем не будешь нуждаться...

Ты ни в чем не будешь нуждаться...

Эта фраза звучала у меня в голове из раза в раз. На повторе. Изматывала. Тарабанила.

Она преследовала меня повсюду.

Поначалу я думала, что схожу с ума. Этот голос, это обещание гналось за мной, словно молотком ударяло по темечку, свистело в ушах, крутилось в мозгу…

Поначалу я даже не помню когда спала. Проваливалась в беспокойное марево, откуда с бешено колотящимся сердцем рвалась обратно, просыпалась от собственного воя.

Поначалу было настолько больно, что я звонила с утра детям и бодрым голосом придумывала причины почему меня сегодня не будет дома: то музей, то театр, то симфонический оркестр, то занятия йогой, а потом плавание в этом же фитнес клубе в бассейне, то курсы гончарного искусства, о которых я давно мечтала…

Я врала бесподобно. Даже если дети не верили, а приезжали посмотреть, вдруг мама все же дома, то в первый раз выяснили, что мама все замки в доме поменяла, поэтому их ключи не подходят. Поэтому остались на улице. А потом мне звонили. Только я ведь была “занята по расписанию”, поэтому сбрасывала сразу звонок на телефоне, который непременно был на беззвучном, и писала короткую смс: “Занята”.

Так прошел месяц моего заточения.

Месяц моего вранья собственным детям.

Месяц, как я выла в голос по ночам в нашей с Рамазаном спальне так, что наутро могла только хрипеть.

Месяц я оплакивала свою боль, свое прошлое, свою любовь, которые с корнями вырвали в один единственный вечер.

Месяц как не включала в доме свет, потому что мое персональное солнце потушили.

Как другие женщины переживают развод я не представляла.

Сама я умирала изо дня в день.

И это самое страшное.

Я уже мечтала, чтобы просто не проснуться в один прекрасный момент.

Чтобы все внутри, что раздирает меня на куски, вмиг закончилось. Чтобы я перестала чувствовать всю эту какофонию чувств.

Чтобы пришла уже спасительная тьма и поглотила мой разум… потому что я уже сходила с ума.

Рамазан соврал, когда сказал, что я ни в чем не буду нуждаться. Он безбожно меня обманул…

Потому что я в нем нуждалась. Безумно, чудовищно, адски нуждалась именно в нем.

Он был моим спасителем и моим карателем одновременно.

Казалось, что он вот-вот вернется, что войдет в дверь и скажет, что эта была всего лишь тупая ослиная шутка и он не собирался так жестоко со мной поступать…

Только дни шли… А я уже на следующий день с утра после его признания и ухода сменила замки в загородном доме, где он и открыл мне всю правду.

Даже если бы он вернулся обратно, тоне смог бы открыть дверь… Ведь ключей-то у него не было.

Я понимала, что схожу с ума, когда как истеричка смеялась до хрипоты, когда вспоминала, что у него нет ключей от этого дома.

И все же понимала, где-то очень глубоко в душе, что он не вернется…

Но все же надеялась…

Дура, что сказать!

Но как перечеркнуть тридцать лет брака? Как закрыть глаза на тридцать лет семейного счастья, которые как оказались, были навязаны мужу его отцом вначале, а потом я стала привычкой… Привычкой!

Гребаной привычкой!

Скучная…

Обыденная…

Закостенелая…

Привычка, зараза!

Нет, видите там у него искры, а здесь…

А здесь…. спокойствие, стабильность, уют, пироги, порядок…

Только начавшаяся злость сменялась полным упадком сил.

Было ощущение, что всю энергию высосали. Душу вывернули наизнанку и кинули в жерло огнедышащего вулкана.

Я прошла через персональный ад на земле. Мою грудную клетку наживую вскрывали изощренно ножовкой, с садистским удовольствием вынимали сердце и душу, измывались, окуная в кипящий котел с осколками стекла, а потом засовывали что осталось в с трудом дышащее тело абы как, но не прекращая изгаляться. И так же с особым жестоким удовольствием, чтобы причинить еще больше боли, кустарно зашивали место распила. А порой просто гвозди вбивали в грудную клетку, чтобы кости хоть как-то не расходились.

Нуждалась ли я после этого в чем-то?

Только в блаженном покое.

А он все не шел.

Я каждую ночь горела как в предсмертной агонии. Но никак не умирала. Смерть меня обходила десятой дорогой. А может, мне надо было еще помучаться? может быть, у меня там по карме столько грехов намотало за предыдущие жизни, что в этой отведена роль расплаты за содеянное.

Я не знала.

Я уже ничего не хотела знать.

Когда Рамазан уходил он обещал, что я не буду ни в чем нуждаться. Но он соврал. А я осталась.

Я бы так и мучилась дольше месяца, если бы в тот день не приехала… моя мама.

Она тогда так молотила дверь, что никогда бы не подумала, что ей уже как почти семьдесят лет.

Я сначала подумала, что дети, но телефон не звонил, как обычно в их приход.

А потом я тихонько спустилась на носочках вниз и услышала мамино:

— Открой, Рания, - и молотила по двери.

Я даже подумала сначала, что это мой очередной кошмар. Что и не мама это вовсе. Да и не могла она приехать, слишком далеко жила. Она так и не перебралась ко мне из села. Ей всегда важно было оставаться в родных стенах.

А тут без предупреждения.

— Рания, я знаю, что ты там, - продолжала колошматить она полотно двери.

И тогда я будто ото сна проснулась. У нее ведь возраст. А вдруг что с сердцем. Она единственная кто у меня осталась из взрослого поколения

И стало страшно.

Ринулась к двери и трясущимися руками начала открывать все замки и крючки на двери. Мама перестала вламываться в мое убежище. А я все открывала. Даже подумала, что она в обморок упала…

Но никак не ожидала что в воздухе разнесется звонкая и вместе с тем оглушающая меня пощечина. Я даже не поняла что произошло поначалу… А потом…

— Ты меня в могилу решила вогнать!

Глава 3

Щека горит от маминой пощечины — резкой, неожиданной, как гром среди ясного неба. Я замираю, не в силах поднять глаза. Внутри — пустота, словно из меня выкачали всё живое, всю душу,, оставив лишь оболочку.

Неужели дошла до того, что родная мать вынуждена приводить меня в чувство, как провинившуюся девчонку?

Мама хватает меня за плечи. Её пальцы впиваются в кожу, не до боли, но достаточно сильно, чтобы вернуть в реальность. Она практически втаскивает меня в дом, и я подчиняюсь безропотно, механически переставляя ноги.

— Боже праведный! — выдыхает она, когда мы оказываемся в гостиной.

Её взгляд скользит по идеально расставленным подушкам, по хрустальным поверхностям столов без единого отпечатка, по полу, который можно использовать вместо зеркала.

Морщинистые руки дрожат, когда она решительно распахивает тяжелые шторы, которые я не открывала с того дня.

С того самого дня, когда Рамазан сказал, что больше не любит меня.

Яркий солнечный свет врывается в комнату, безжалостно обнажая стерильную чистоту моего убежища. Пыль танцует в солнечных лучах, единственное, что движется в этом застывшем пространстве, не считая моего дыхания.

— Здесь так чисто, что можно операции делать, — мама качает головой, — но темно, как в склепе.

Она распахивает окна, и свежий воздух врывается внутрь, заставляя меня вздрогнуть. Я чувствую запах цветущих яблонь с улицы, и на секунду меня накрывает воспоминание:

Рамазан обнимает меня под этими яблонями, шепчет, что никогда не отпустит. Мы только что купили этот дом. Наш первый собственный дом после стольких лет съемных квартир.

— Садись, — голос мамы вырывает меня из воспоминаний. Она указывает на диван, и я покорно опускаюсь на краешек.

Только сейчас замечаю свое отражение в стеклянной дверце шкафа: осунувшееся лицо, потухшие глаза, растрепанные волосы. На мне все та же домашняя рубашка, которую я так же надевала в тот день. Потом я ее каждый день стирала и заново надевала. Не знаю чего хотела добиться этим...

Я машинально разглаживаю ткань — безупречно чистую, но мятую от долгого сидения на корточках перед приходом матери.

— Мурад и Ахмед звонили мне каждый день, — начинает мама, нависая надо мной. — Каждый божий день, понимаешь? — её голос дрожит от едва сдерживаемого гнева. — Они с ума сходили от беспокойства! А ты отказывалась с ними видеться!

Старшие сыновья. Мальчики погодки...

Старший Мурад, серьезный, как его отец, уже с собственной семьей, с двумя прекрасными дочерьми.

И средний Ахмед, тоже семьянин, пока что с единственным сыном, но жена уже беременна вторым сыном.

Я представляю их лица, когда они стояли перед дверью, а я не могла найти в себе силы открыть.

— Мама, я не могла их видеть... такой, — мой голос звучит как чужой, надломленный, словно старая пластинка.

— Какой такой? — мама садится рядом, и её тон смягчается. От неё пахнет домом и свежей выпечкой. — Брошенной? Несчастной? — она берет мои ледяные руки в свои теплые ладони. — Дочка, у тебя четверо детей, которые любят тебя. А ты заперлась тут и целую неделю живешь в темноте.

Неделю?

Что-то внутри меня переворачивается.

— Ты ошибаешься, прошел уже месяц... — я поднимаю взгляд, и внезапно мир вокруг начинает терять четкость.

По маминому лицу пробегает тень беспокойства, морщинки вокруг глаз становятся глубже.

— Рания, сегодня ровно семь дней, как Рамазан ушел.

Я смотрю на нее, пытаясь осмыслить сказанное.

Время в моей голове перепуталось, дни слились в бесконечную череду пустоты.

В груди разливается холод. Это страшнее, чем боль — это осознание, что я теряю связь с реальностью.

— Фарид и Лейла скоро вернутся с горнолыжного курорта, — продолжает мама, и в её голосе звучит тревога. — Они пока ничего не знают, и тебе придется им рассказать.

При упоминании младших детей что-то оживает внутри. Фарид, серьезный, вдумчивый, с моими глазами. И Лейла, моя единственная дочь, гордость и радость, мечтающая стать врачом.

Что я им скажу? Как объясню, что их отец предпочел женщину младше меня, женщине, которая родила ему четверых детей?

Зумрут.

Рамазан даже не сказал кто она, сколько ей лет, где они познакомились...

— Как они там? — спрашиваю я, вспоминая звонки детей, на которые я отвечала механически, не вслушиваясь в их радостные голоса.

— Прекрасно, — отвечает мама с легкой улыбкой. — Судя по фотографиям, они наслаждаются каждой минутой, — она сжимает мою руку. — Но они возвращаются через неделю, и им нужна будет их мать. Настоящая мать, а не привидение.

Её слова пронзают меня, как острие ножа. Привидение... вот кем я стала. Призраком той женщины, которая когда-то смеялась, любила, строила планы.

Я медленно поднимаюсь, чувствуя, как каждая мышца протестует против движения.

— Я приму душ, — говорю я спокойно, удивляясь твердости своего голоса. — И приведу себя в порядок. Потом мы можем выпить чаю.

Мама смотрит на меня с подозрением, явно не веря этой внезапной перемене.

— Хорошо, — наконец кивает она, в глазах тревога. — Я заварю твой любимый.

В ванной я долго стою перед зеркалом, разглядывая свое отражение. Чужое лицо смотрит на меня — постаревшее, измученное, с тенями под глазами. Я включаю воду и позволяю ей течь, смывая дни оцепенения. Под горячими струями меня настигает воспоминание:

— Ты меня когда-нибудь любил?

— Я думал, что любил. Но теперь понимаю, что то было не настоящим чувством. Это был долг, ответственность, привязанность. Называй как хочешь. Но не любовь. Не такая, как с ней.

— Ты влюбился как мальчишка? В свои пятьдесят?

— Да, Рания, именно так. Я понял, что ещё не поздно быть счастливым. По-настоящему счастливым.

Горячая вода смешивается с солеными слезами на моем лице. Я позволяю себе этот момент слабости, зная, что внизу меня ждет мама, и перед ней нужно быть сильной.

Глава 4

Почему ты его не остановила?

Слова сына бьют меня сильнее пощечины матери. Я немею, застываю в его объятиях, не в силах произнести ни звука. Мир вокруг словно замедляется, а в голове лишь эхо его вопроса.

Наконец Мурад отстраняется, держа меня за плечи, как будто боится, что я упаду. Взгляд его—копия отцовского—пронзительный, требовательный. То же строгое выражение лица, те же жесткие складки возле рта.

Это так больно—видеть Рамазана в чертах сына.

– Мурад, — мой голос звучит неожиданно спокойно, хотя внутри поднимается волна горечи, – я не понимаю, о чем ты.

Мурад переводит взгляд на мою мать, потом снова на меня. Я замечаю, как его широкие плечи напрягаются под дорогим пиджаком—он весь как натянутая струна.

— Год, мама. Целый год папа встречался с этой женщиной, — говорит он, и каждое слово как острие ножа.

Год?

Целый год Рамазан делил постель с другой женщиной?

Пока я готовила его любимые завтраки, стирала его рубашки, контролировала учебу младших детей, слушала рассказы о его рабочем дне...

В груди разливается жар. Я отстраняюсь от сына, нащупываю спинку стула и тяжело сглатываю. Мои руки дрожат, и я сжимаю их в кулаки, чтобы унять дрожь.

— Ты знал? — тихо спрашиваю я, поднимая голову и глядя прямо в глаза сына. — Всё это время ты знал о ней?

— Нет, не знал, - отвечает сквозь зубы, а потом запускает пятерню в волосы, создавая на голове хаос. —Но я видел, что он изменился в течение последнего года, - меряет кухню шагами, Мурад нервничает и не находит себе места. – Только я не понимал причину, – наконец выдыхает на одном дыхании и тут же останавливается на месте напротив меня. – Только сейчас всё встало на свои места. Когда он объяснил нам с Ахметом... буквально на следующий день после того, как ушел от тебя с одним чемоданом, - проговаривает шепотом и потрясенно. Растирает лицо рукой и упирает руки в бока.

Я слушаю собственного сына и снова погибаю внутри. Думала, что смогла взять себя в руки. Думала, что нельзя ранить сильнее предательства. Но оказывается, я это началось не сразу... В последний год все менялось в моем муже, а я не замечала...

— Зумрут беременна, — резко выпаливает Мурад, словно сорвавшись. — Поэтому папа решил, что пора рассказать тебе правду.

Я слышу грохот – это моя мать роняет чайник. Звон металла о плитку звучит как-то отдаленно, сквозь шум в ушах.

Смотрю на эту картину стеклянным взглядом. Я не заметила как мама отошла от нас. Кажется, она хотела налить еще один чай. Может не хотела мешать разговору матери и сына?

Перед глазами красным вспыхивает имя... Имя любовницы моего мужа...

Я наконец слышу её имя из уст сына, и что-то внутри меня окончательно ломается. В глазах темнеет, и на мгновение я думаю, что потеряю сознание. Вцепляюсь в край стола, чтобы удержаться.

Зумрут беременна. От моего мужа. Маленький комочек с его глазами, с его улыбкой. От мужчины, с которым я прожила тридцать лет, родила четверых детей.

Теперь и она носит его ребенка.

— Если бы ты обратила внимание, если бы не была так поглощена своими сиротами...

— Мурад! — резкий голос матери возвращает меня к реальности. — Как ты можешь говорить такое?

— А как мне ещё говорить? — огрызается он, и я вижу, как желваки ходят на его скулах—точь-в-точь как у Рамазана, когда тот сердится. — Мама весь год занималась своим благотворительным фондом! День и ночь на телефоне, встречи с инвесторами, поездки по детским домам! Папа приходил домой, а её вечно не было!

У меня перехватывает дыхание. Неужели мой собственный сын винит меня в измене Рамазана? Неужели помощь сиротам, поиск средств на ремонт обветшалых детских домов—это то, что разрушило мой брак?

Вспоминаю, как началась моя благотворительная деятельность...

Три года назад я случайно оказалась в детском доме—искала, куда отвезти вещи, из которых давно выросли младшие.

Вещи я нашла под кроватью в одной из гостевых комнат. Когда увидела смутно знакомые аккуратно расположенные друг к другу коробки, то надолго пропала выпала из действительности, перебирая крохотную одежду. В глазах стояли слезы от воспоминаний, сердце билось от счастья по прошлому каждый раз когда я вынюхивать в детские пеленки-распашонки когда-то маленьких Фарида и Лейлы.

Это богатство было упаковано в вакуумные пакеты и аккуратно сложены в коробки.

Вместе со своим богатством, некоторые из которых я все же сохранила для себя на отдельной полке в шкафу, отправилась в первый выпавший детский дом на карте.

И там увидела ужасающие условия: протекающие крыши, старые окна, облупившиеся стены. Тогда я и решила помочь. Рамазан поддержал меня—по крайней мере, так мне казалось...

— Ты не можешь винить в этом маму, — вмешивается бабушка, вырывая меня из воспоминаний, и её голос звучит с такой силой, которой я не ожидала. — Если мужчина решил изменить, никакие домашние пироги его не удержат.

Мурад качает головой:
— Я не виню. Я просто говорю, что если бы мама заметила раньше, если бы не заперлась в этом доме, как только узнала... Может, ещё было бы не поздно всё исправить.

Я смотрю на сына, и внезапно меня озаряет понимание: он хочет, чтобы его родители были вместе. Несмотря на свои двадцать девять лет, жену и детей, в глубине души он всё ещё ребёнок, который не может смириться с тем, что его семья распадается.

— Есть вещи, которые невозможно исправить, сынок, — говорю я, и мой голос звучит неожиданно твёрдо. — Предательство — одна из них.

В памяти всплывает прошлогодний мартовский семейный ужин. Рамазан был особенно внимателен, подарил мне большой сет, инкрустированные в белое золото изумруды и бриллианты. Сет тогда Рамазан вручил внушительный: колье с подвеской, серьги, кольцо, браслет.

Я тогда еще удивилась такому дорогому подарку. Нет, муж часто дарил золото с драгоценными камнями, но не такие уникальные и в таком комплекте.

Глава 5

Я беру телефон из рук сына, и мир вокруг меня как будто замедляется. Каждое движение дается с трудом, словно я преодолеваю невидимое сопротивление воздуха. Пальцы дрожат, когда я подношу трубку к уху. Сердце отстукивает в висках так громко, что я едва слышу свое хриплое:

— Алло.

— Рания, наконец-то, — голос Рамазана звучит раздраженно и нетерпеливо. Такой знакомый баритон, от которого раньше теплело внутри, а теперь каждая нота отдается болью. — Я не могу до тебя дозвониться уже целую неделю.

Я молчу, прижимая трубку к уху так сильно, что телефон вдавливается в ушную раковину вызывая боль. Но и эта физическая боль не помоагает прийти в себя.

Перед глазами мелькает картина: Рамазан в тот день, когда мы праздновали двадцатипятилетие свадьбы. Его высокая фигура в безупречном костюме, широкие плечи, четко очерченный подбородок, строгие, но такие родные черты лица... Он поднимал бокал, и золотое кольцо на его пальце сверкало в свете люстры...

— Ты здесь? — его голос выдергивает меня из воспоминаний. — Рания?

— Да, — едва слышно произношу я. — Я слушаю.

— Нам нужно подавать документы на развод, — говорит он деловым тоном, будто обсуждает рабочий контракт. — Мой адвокат уже подготовил бумаги. Будет лучше, если мы поделим имущество по обоюдному согласию, без судебных разбирательств.

По обоюдному согласию? Когда это я соглашалась на развод? Когда соглашалась на то, чтобы тридцать лет нашей жизни перечеркнули одним росчерком пера? В груди поднимается волна горечи, но я сдерживаюсь. Потому что меня никто не спрашивал…

Оглядываюсь на Мурада, который смотрит на меня с тревогой, на маму, застывшую у кухонного стола.

— Да, — отвечаю я, удивляясь спокойствию собственного голоса. — Лучше без судов.

— Отлично, — в его тоне слышится облегчение. — Тогда мы можем встретиться завтра с моим адвокатом и...

— А что с детьми? — перебиваю я. — Мурад и Ахмет уже владеют акциями компании, но Фариду и Лейле тоже нужно выделить проценты. И недвижимость.

Пауза.

Я почти вижу, как Рамазан хмурится, как между его бровей появляется та самая морщинка, которую я столько раз разглаживала кончиками пальцев.

— Я уже всё предусмотрел, — наконец отвечает он, и я слышу в его голосе нотки раздражения. Он всегда злился, когда я лезла в его дела. — Разумеется, младшим детям тоже достанутся акции и недвижимость. Я составил список доли каждого.

Перед глазами плывут черные точки. Значит, он уже всё распланировал, разделил, расписал... Пока я выла по ночам в нашей спальне, он методично делил то, что мы создавали вместе три десятилетия.

— И... что мне? — вопрос вырывается сам собой, и я тут же жалею о нем. Как унизительно спрашивать о своей доле у человека, которому ты отдала тридцать лет жизни.

— Ты была мне хорошей женой, Рания, — его голос теплеет, и от этого еще больнее. — Поэтому тебя я не обделю. Тебе тоже положены выплаты и...

Внезапно в трубке раздается приглушенный женский смех, а затем игривый, томный голос:

— Милый, ты там долго? А то я заждалась...

Зумрут.

Это она.

Она там, с ним. Пока мы обсуждаем раздел нашей жизни, она ждет его. В животе у нее растет его ребенок. Женщина, которая моложе меня на шестнадцать лет, смеется над его словами. Над тем, что я была "хорошей женой". Будто это какая-то шутка, будто мои тридцать лет рядом с ним — это что-то, над чем можно посмеяться.

Я вцепляюсь в край стола свободной рукой, потому что пол под ногами начинает качаться. Во рту пересыхает, а в груди растекается холод, который не может унять даже жар, поднимающийся к щекам.

— Прости, я не один, — быстро говорит Рамазан, и в его голосе не слышится даже тень смущения. — Так что по поводу встречи...

— Да, — перебиваю я, не в силах слушать дальше. — Я согласна на всё. Пришли документы через адвоката.

Каждое слово дается с трудом, будто я выталкиваю их из пересохшего горла. Мурад подходит ближе, его рука ложится мне на плечо в жесте поддержки.

— Но есть одно условие, — продолжаю я, собрав последние крохи достоинства. — Когда Фарид и Лейла вернутся, ты сам всё им расскажешь. О разводе. О... своей новой семье, — я не могу произнести её имя. — О ребенке.

В трубке повисает тяжелое молчание.

Я слышу его дыхание, частое и неровное. Раньше я могла по дыханию определить его настроение. Сейчас я не понимаю, что он чувствует.

Да и имеет ли это значение теперь?

— Хорошо, — наконец отрывисто произносит он. — Я все им объясню. Тогда до встречи.

И связь обрывается. Так резко, что я не успеваю даже попрощаться.

Смотрю на погасший экран телефона с таким удивлением, будто никогда прежде не видела, как заканчиваются звонки.

Тридцать лет брака завершились вот так — коротким "до встречи" и звуком сброшенного вызова.

Вся моя жизнь, все мои планы, надежды, мечты — всё оборвалось так же внезапно, как этот разговор.

Телефон выскальзывает из моих ослабевших пальцев, и Мурад ловко подхватывает его. Я поднимаю взгляд на сына и вижу в его глазах боль и сочувствие. Он так похож на Рамазана — те же черты лица, тот же разворот плеч. Но глаза другие. В них нет холода, который я видела в глазах мужа в тот вечер, когда он сказал, что уходит.

— Мама, — Мурад осторожно сжимает мою руку. — Ты как?

Я не знаю, что ответить. Как объяснить, что чувствуешь, когда твоя жизнь рушится на глазах? Когда мужчина, которого ты любила всю сознательную жизнь, с которым вырастила четверых детей, вдруг решает, что ты была лишь... привычкой?

— Нормально, — отвечаю я механически, и голос звучит чужим. — Просто... мне нужно присесть.

Ноги не держат, и я опускаюсь на ближайший стул. В кухне внезапно становится слишком душно, воздух густой и тяжелый, словно перед грозой.

— Попей, — мама подает мне стакан воды, и я с благодарностью принимаю его, хотя сомневаюсь, что смогу сделать хотя бы глоток.

Делаю усилие и подношу стакан к губам. Вода течет по подбородку, потому что руки слишком сильно дрожат. Мама забирает стакан и сама подносит его к моим губам, словно я маленькая девочка.

Глава 6

Я просыпаюсь от звука дождя, барабанящего по крыше. За окном серое утро, небо затянуто тучами, словно сама природа оплакивает мою разрушенную жизнь. Уже три дня прошло после разговора с Рамазаном, три дня относительного спокойствия. Мурад звонит каждый вечер, спрашивает, как я, не нужно ли чего.

Мама решила остаться со мной и теперь хлопочет по дому, готовит еду, которую я едва могу проглотить, и смотрит на меня с тревогой, когда думает, что я не вижу.

Сегодня я впервые за долгое время проснулась без тяжести в груди. Не то чтобы боль ушла — она просто притупилась, стала привычной, как старая рана, которая ноет к дождю.

Натягиваю халат поверх легкого сарафана, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить маму.

Спускаюсь по лестнице, осторожно переступая через скрипучую третью ступеньку. Дом встречает меня тишиной и запахом свежесваренного кофе. Значит, мама уже проснулась. В кухне её не нахожу, но на столе стоит чашка кофе — всё как я люблю, с небольшим количеством молока и без сахара. Рядом записка: «Пошла в магазин. Вернусь к обеду. Поешь, на плите омлет».

Улыбаюсь этой заботе. Сколько бы мне ни было лет, для мамы я всегда остаюсь ребенком, которого нужно накормить и о котором нужно позаботиться.

Пью кофе, стоя у окна.

Наш сад — гордость Рамазана. Каждое дерево посажено его руками. Помню, как он возился с яблонями, сажал их ровными рядами, подрезал ветки, опрыскивал от вредителей.

«Здесь будет настоящий рай, Рания, — говорил он, вытирая пот со лба. — Наши внуки будут собирать эти яблоки».

Наши внуки... А теперь у его нового ребёнка будут другие сады, другие яблони.

Звонок в дверь вырывает меня из воспоминаний. Странно, кто это может быть в такую рань? Мурад обычно звонит перед приездом, мама ушла с ключами.

Иду к двери, на ходу поправляя волосы и халат. За последние дни я почти не смотрелась в зеркало, но почему-то сейчас меня заботит, как я выгляжу.

Открываю дверь и застываю. На пороге стоит мужчина в строгом костюме, с кожаным портфелем в руках. Его лицо кажется смутно знакомым — возможно, я видела его на каких-то корпоративных мероприятиях Рамазана.

— Рания Тагирова? — спрашивает он официальным тоном.

— Да, — отвечаю я, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Меня зовут Карим Ашуров, я адвокат вашего мужа, — он протягивает визитную карточку. — Могу я войти? У меня документы, которые требуют вашего внимания.

Документы. Конечно. Рамазан не тратит времени даром.

— Проходите, — отступаю, пропуская его в дом.

Адвокат проходит в гостиную, оглядывается с профессиональным любопытством. Его взгляд скользит по фотографиям на стенах — счастливая семья, тридцать лет совместной жизни, запечатленные в улыбках, объятиях, памятных моментах.

— Присаживайтесь, — указываю на диван. — Хотите кофе?

— Нет, спасибо, — он садится, расстегивает портфель. — Я ненадолго. Мне поручено передать вам эти документы и объяснить их содержание.

Сажусь напротив, сложив руки на коленях. Стараюсь выглядеть спокойной, хотя сердце колотится так, что я боюсь, он услышит.

— Рамазан Ильдарович подготовил соглашение о разделе имущества, — адвокат достает папку с документами. — Условия более чем щедрые. Вам остаётся этот дом, автомобиль, ежемесячное содержание в размере...

Он называет сумму, и я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Щедрые? По сравнению с тем, что у Рамазана на счетах, это подачка.

— И что взамен? — спрашиваю я, удивляясь спокойствию своего голоса.

Адвокат поднимает на меня глаза, в которых мелькает удивление.

— Взамен вы отказываетесь от претензий на бизнес вашего мужа и другую недвижимость, включая дом на побережье и квартиру в центре, — он перелистывает страницы. — Также здесь соглашение о порядке общения с несовершеннолетними детьми. Рамазан Ильдарович готов оплачивать их образование и...

— Подождите, — я поднимаю руку, останавливая поток слов. — Вы хотите, чтобы я подписала это сейчас?

— Ну, было бы идеально, — кивает он. — Рамазан Ильдарович надеется на ваше понимание и...

— Никаких подписей, — раздается от двери твердый мужской голос.

Оборачиваюсь и вижу Ахмета, моего среднего сына. Он стоит в дверном проеме, расставив ноги и придерживая дверь, и его взгляд холоден как лёд. В свои двадцать восемь он так похож на Рамазана в молодости — те же тёмные волосы, тот же чётко очерченный подбородок, та же уверенная осанка.

— Ахмет? — я встаю, удивленная его появлением. — Как ты?..

— Мурад позвонил, сказал, что отец отправил адвоката, — Ахмет проходит в комнату, кладет руку мне на плечо. — Я приехал, как только смог.

Он смотрит на адвоката:

— Моя мать ничего не будет подписывать без консультации с независимым юристом.

Адвокат Рамазана хмурится:

— Рамазан Ильдарович рассчитывал на быстрое разрешение вопроса.

— Уверен, что рассчитывал, — Ахмет усмехается, и в этой усмешке столько горечи. — Оставьте документы, мы их изучим и свяжемся с вами.

Адвокат переводит взгляд с Ахмета на меня, словно ожидая, что я возражу. Но я молчу, глядя на своего сына с внезапно нахлынувшей гордостью. Мой мальчик защищает меня.

— Хорошо, — наконец соглашается адвокат, вставая. — Но должен предупредить, что затягивание процесса не в ваших интересах.

— Это мы уже решим сами, — отрезает Ахмет, провожая его к двери.

Я остаюсь сидеть, глядя на папку с документами на столе. В них юридическое завершение тридцати лет моей жизни. Строчки, параграфы, цифры, которые должны определить, сколько стоят мои годы рядом с Рамазаном, моя любовь, моя преданность.

Из оцепенения меня выводит возвращение Ахмета. Он садится рядом, берёт мои руки в свои:

— Прости, мама, я не хотел врываться так. Но я знаю отца, он всегда пытается получить всё на своих условиях.

— Я рада, что ты приехал, — шепчу я, сжимая его пальцы. — Только не нужно было...

— Нужно, — твердо говорит он. — Папа нанял лучшего корпоративного юриста в городе. Он хочет, чтобы ты подписала эти бумаги и исчезла с его горизонта, чтобы ничего не мешало его новой жизни.

Глава 7

Я стою у окна, вглядываясь в дорогу.

Младшие должны приехать с минуты на минуту, и мое сердце колотится как бешеное. За последнюю неделю я почти научилась засыпать без снотворного, почти привыкла к пустоте в доме, почти смирилась с мыслью, что больше не жена.

Но сегодня все изменится. Сегодня Фарид и Лейла узнают, что их семья больше не существует.

Черный внедорожник Рамазана показывается из-за поворота, и я непроизвольно сжимаю кулаки. Во рту пересыхает.

Он настоял на том, чтобы лично забрать детей из аэропорта и привезти домой. Настоял на том, чтобы разговор состоялся при мне.

«Мы должны выступить единым фронтом, Рания, — сказал он по телефону тем деловым тоном, который теперь вызывает у меня только желание кричать. — Они должны понять, что мы по-прежнему их родители, что мы любим их, просто больше не вместе».

Машина останавливается у ворот. Я вижу, как Лейла первой выпрыгивает, стройная и задорная, в ярко-розовой куртке. За ней — Фарид, так похожий на Рамазана в молодости, что у меня перехватывает дыхание.

Все наши сыновья так похожи на отца…

А затем выходит он сам — мой бывший муж, мой мужчина, с которым я прожила тридцать лет…

Я отступаю от окна, не в силах на него смотреть. За эти две недели я почти убедила себя, что смогу справиться с этой встречей.

Теперь я понимаю — не смогу. Не сегодня. Слишком рано, слишком больно.

Входная дверь распахивается, и в дом врывается смех Лейлы.

— Мамочка! — она бросается ко мне, ароматная, как горный ветер. — Я так соскучилась! Ты должна посмотреть мои новые видео с курорта! У меня уже двести тысяч просмотров!

Я крепко обнимаю дочь, вдыхая запах её волос, еще хранящий холод горных вершин. Фарид подходит следом, обнимает нас обеих, и на мгновение я закрываю глаза, пытаясь удержать это чувство — мои дети, мои младшенькие, еще не знающие, что их ждёт.

— Привет, мам, — его голос, уже совсем мужской, звучит прямо над моим ухом. — Как ты тут без нас?

Не успеваю ответить как в прихожей появляется Рамазан. Он закрывает входную дверь и стоит, словно не решаясь войти дальше. В руках у него дорожные сумки детей. Такой знакомый жест — сколько раз я видела, как он нёс наши вещи, заботясь обо всех мелочах. И одновременно такой чужой, сейчас он просто гость в этом доме.

— Давайте в гостиную, — говорю я, удивляясь, как спокойно звучит мой голос. — Нам нужно поговорить.

Лейла закатывает глаза — так по-подростковому драматично.

— Опять про университет, да? Пап, скажи ей, что с моим рейтингом я могу выбирать из десятка медицинских...

— Нет, милая, — прерывает её Рамазан, и я вижу, как напрягаются его плечи под дорогим пальто. — Дело не в университете.

Что-то в его тоне заставляет детей насторожиться. Лейла мгновенно перестаёт улыбаться и переводит взгляд с отца на меня и обратно. Фарид хмурится, его брови складываются точно как у Рамазана, когда тот чувствует неладное.

Мы проходим в гостиную. Дети садятся на диван, я устраиваюсь в кресле напротив. Рамазан остаётся стоять, опираясь руками о спинку второго кресла, словно ему нужна опора.

— Что случилось? — спрашивает Фарид, и я вижу, как взрослеет его лицо с каждой секундой.

Рамазан откашливается:

— Дети, ваша мать и я... — он запинается, и на мгновение мне его почти жалко. Почти. — Мы решили разойтись.

Тишина обрушивается на комнату, как лавина. Лейла замирает, приоткрыв рот. Фарид медленно выпрямляется, не сводя глаз с отца.

— Что значит «разойтись»? — тихо спрашивает Лейла. — Типа, развестись?

— Да, — твёрдо говорит Рамазан. — Мы разводимся.

Фарид первым нарушает вторую волну тишины:

— Почему? — его голос звучит хрипло. — Что произошло?

Рамазан бросает на меня быстрый взгляд, словно ища поддержки. Но я молчу. Это его решение, его объяснение, его правда.

— Я встретил другую женщину, — наконец произносит он. — Это серьёзно. Мы хотим быть вместе.

— Другую женщину? — эхом отзывается Лейла. — Ты изменял маме?

Ее голос звенит от возмущения, и я вижу, как моя маленькая девочка превращается в защитницу. Сердце сжимается от гордости и боли.

— Да, у меня были на то свои причины и ваша мама о них знает, — коротко отвечает Рамазан. — Я не горжусь этим, но так случилось.

— Так случилось? — Фарид поднимается на ноги, и ростом он уже почти с отца. — Ты предал нашу семью, и всё, что ты можешь сказать — «так случилось»?

Рамазан выпрямляется, его лицо каменеет:

— Фарид, я понимаю твою злость, но это решение взрослых людей. Я не перестал быть вашим отцом. Я всегда буду вас любить и заботиться о вас.

— Как долго это продолжается? — требовательно спрашивает Лейла, комкая в руках край своего свитера.

— Год, — отвечает Рамазан, и я вижу, как дети вздрагивают от этой цифры.

Год лжи, год двойной жизни, год, когда все было уже решено, а я ничего не знала.

— Есть ещё кое-что, — продолжает Рамазан, и я закрываю глаза, зная, что последует дальше. — Зумрут ждет ребенка. Нашего ребёнка.

Вот оно. Это имя, которое за две недели стало символом моего унижения, теперь произнесено вслух перед моими детьми. Зумрут. Женщина, которая ждёт ребёнка от моего мужа.

Лейла вскакивает на ноги, её лицо искажается от гнева:

— Ты заделал ребёнка какой-то посторонней? В твоём возрасте? Это же просто...

****************

СЕГОДНЯ СКИДКИ:

ИЗМЕНА. ВТОРАЯ ЖЕНА МУЖА

ссылка для перехода: https://litnet.com/shrt/Fdss

Аннотация:

Муж нежно придерживает за локоть мою сестру.
- Чего встала? Принеси мягкую подушку для жены Селима. Не видишь, ей плохо, - свекровь задевает меня плечом, когда проходит рядом и с сочувствующим видом берет под другую руку «жену» моего мужа.
- Что это значит? - спрашиваю онемевшими губами у мужа.
- Ей нужен надлежащий уход. Она носит моего ребёнка.
_____
В день нашей третьей годовщины свадьбы муж сделал "подарок" - привел вторую жену. Мою сестру. И велит позаботиться о ней. Ведь она носит его наследника под сердцем...
Я прошу у мужа развода.
- Даже и не думай, - зло цедит сквозь зубы.

- властный герой
- нежная героиня
- измена мужа
Обязательный ХЭ для тех, кто заслужил