Развод в 50: Штопай Свои Брюки Сам!

Глава 1

Бархат — материал мстительный. Он не прощает ошибок, не терпит суеты и помнит каждое прикосновение утюга. Если у ткани есть душа, то у черного итальянского бархата она черная, бездонная и капризная, как у избалованной аристократки.

Я перевела дух, стараясь не моргать лишний раз. Глаза жгло, словно в них насыпали битого стекла. На часах, висящих над моим рабочим столом, стрелки безжалостно сходились к трем ночи. В квартире стояла та особенная, гулкая тишина, какая бывает только перед рассветом, когда даже холодильник на кухне перестает ворчать и замирает в ожидании нового дня.

В свете мощной диодной лампы игла в моих руках сверкнула серебряной искрой. Осталось совсем немного. Последние штрихи на лацкане.

— Ну, потерпи, милый, — прошептала я, обращаясь не к мужу, спящему в соседней комнате, а к пиджаку. — Сейчас мы сделаем тебе идеальную посадку.

Я шила этот смокинг две недели. Четырнадцать дней и ночей, украденных у сна, у отдыха, у собственной жизни. Вениамин хотел выглядеть не просто хорошо — он хотел выглядеть «монархом». Его слова. «Валя, там будут люди из министерства, инвесторы из столицы. Я должен войти в зал и сиять. Понимаешь? Сиять так, чтобы они сразу поняли, кто здесь хозяин положения».

Я понимала. Двадцать пять лет я только и делала, что понимала.

Пальцы левой руки ныли. Я посмотрела на подушечку указательного пальца: кожа там превратилась в решето, несмотря на наперсток. Лейкопластырь, наклеенный с вечера, уже пропитался сукровицей и мешал чувствовать ткань, поэтому я сорвала его час назад. Глупо. Непрофессионально. Но мне нужно было ощущать ворс, чтобы не примять его.

Стежок. Еще стежок. Нитка ложилась мягко, утопая в густой ткани, становясь невидимой. Это была моя магия. Магия портнихи, которая когда-то подавала надежды на международных конкурсах, а теперь стала тенью собственного мужа. «Серый кардинал стиля», как шутил Веня, когда у него было хорошее настроение.

Спина отозвалась тупой, тянущей болью в пояснице. Я разогнулась, слыша, как хрустят позвонки, и повесила готовый смокинг на манекен.

Он был совершенен.

Глубокий черный цвет поглощал свет лампы, атласные лацканы, наоборот, ловили блики, обещая переливаться под софитами банкетного зала. Линия плеч — жесткая, уверенная, корректирующая природную сутулость Вениамина, которую он приобрел за годы сидения в директорском кресле. Чуть зауженная талия — визуальный обман, скрывающий те лишние пять килограммов, которые он наел за последний год на бизнес-ланчах.

Я смотрела на свою работу и чувствовала странную смесь гордости и опустошения. Я создала оболочку. Броню. Фасад. Завтра мой муж наденет этот костюм, и никто не догадается, что его статность — это результат сложного кроя и бессонных ночей женщины, которая сейчас похожа на привидение.

В зеркале, прислоненном к стене, отразилась моя фигура. Растянутая домашняя футболка, седые корни, пробивающиеся сквозь краску (надо бы записаться к мастеру, да все денег жалко), и лицо... Лицо женщины, которая забыла, что она женщина.

— Ничего, — сказала я своему отражению, выключая лампу. Темнота мягко накрыла комнату. — Главное, чтобы он получил эту награду. «Человек года». Это ведь наша общая победа. Мой вклад.

Я на цыпочках прошла в спальню. Вениамин спал, раскинувшись на кровати, как морская звезда. Одеяло сбилось, обнажив ногу. Я привычным движением укрыла его, поправила подушку. Он даже не шелохнулся, только всхрапнул.

Его дыхание пахло мятным ополаскивателем. Он всегда заботился о свежести дыхания. О себе он вообще заботился истово.

Я легла на самый край, стараясь не скрипнуть пружинами. Закрыла глаза, надеясь провалиться в сон хотя бы на три часа, но перед внутренним взором все еще плясали черные ворсинки бархата.

***

Утро ворвалось в квартиру не запахом кофе, а суетой и нервозностью. Вениамин ненавидел опаздывать, но еще больше он ненавидел собираться без помощи.

— Валя! Где мои запонки? Те, с ониксом! — его голос доносился из ванной, перекрывая шум воды.

Я уже была на ногах. Голова гудела, будто набитая ватой, веки казались свинцовыми. Я достала запонки из бархатной шкатулки, положила их на комод, попутно смахивая невидимую пылинку с полированной поверхности.

— На месте, Веня. Справа от часов.

Он вышел из ванной, благоухая парфюмом — сложная композиция сандала и цитруса, которую я сама ему выбрала на прошлый день рождения. На его лице, гладко выбритом, сияющем свежестью после дорогих кремов, не было ни следа усталости. В свои пятьдесят два он выглядел на сорок пять. Подтянутый (спасибо утягивающему белью, которое я заставила его носить под костюмы), седовласый, импозантный.

Я протянула ему рубашку. Белоснежный египетский хлопок. Я отпаривала ее вчера, пока варился бульон.

Он молча продел руки в рукава, позволяя мне застегнуть мелкие пуговицы на манжетах. Я чувствовала тепло его кожи, видела пульсирующую жилку на запястье. Мне хотелось прижаться щекой к его руке, получить хоть каплю тепла в ответ.

— Ну? — поторопил он, дернув рукой. — Смокинг готов? Или мне идти в старом?

— Готов, — я метнулась в мастерскую и вынесла «Короля» на плечиках.

Вениамин критически оглядел вещь. Ни слова восторга. Ни улыбки. Он воспринял это так, словно смокинг материализовался из воздуха по щучьему велению.

Он надел пиджак. Подошел к большому зеркалу в прихожей.

Я затаила дыхание. Это был момент истины. Ткань легла идеально. Ни единого залома на спине. Рукав открывал манжету рубашки ровно на полтора сантиметра — золотой стандарт. Бархат делал его фигуру монументальной, глубокой, значительной. Он выглядел как голливудский актер на красной дорожке.

Веня повернулся боком, втянул живот, поправил бабочку.

— Ну, нормально, — бросил он, разглядывая свое отражение. — Хотя... Валь, посмотри сюда.

Сердце пропустило удар.
— Что? Где?

— Вот тут, под мышкой. Кажется, тянет. Ты уверена, что пройму правильно вырезала? Я же просил свободнее, чтобы я мог жестикулировать, когда буду произносить речь.

Глава 2

Скрежет металла о металл в ночной тишине прозвучал как выстрел. Ключ не желал проворачиваться в замке. Я слышала, как с той стороны двери кто-то навалился на полотно плечом, тяжело дыша, затем тихо выругался, и снова попытался попасть жалом в скважину.

Я не шелохнулась. Мое тело словно окостенело, прирасло к табурету, став частью кухонного интерьера. Экран телефона на столе продолжал светиться холодным, мертвенным светом, выхватывая из темноты мои руки — бледные, с коротко остриженными ногтями, на которых не было ни лака, ни маникюра. Только следы от иглы.

Щелчок. Еще один. Дверь распахнулась, ударившись ограничителем о стену.

Вместе с потоком воздуха из подъезда в квартиру ворвался не мой муж. В квартиру ворвался Запах.

Он был плотным, осязаемым, агрессивным. Он затопил узкий коридор, переполз через порог кухни и ударил мне в ноздри, вызывая мгновенный спазм тошноты. Это был сложный, тошнотворный букет предательства.

Верхняя нота — дорогой коньяк, резкий, дубильный, свидетельствующий о том, что банкет удался на славу. Нота сердца — табачный дым, горький и въедливый, хотя Вениамин бросил курить пять лет назад по моему настоянию и клялся здоровьем матери, что сигарета больше никогда не коснется его губ. Но база... Базовой нотой шел приторный, липкий аромат ванили, мускуса и каких-то тропических фруктов. Дешевый, но громкий парфюм, который пытался казаться дорогим.

Запах чужой женщины. Запах Софии.

Он был настолько интенсивным, что казалось, будто она сама вошла следом за ним, невидимая, но вездесущая, и теперь стояла у меня за спиной, дыша мне в затылок своим сладким ядом.

— Валька! Ты спишь? — голос мужа был слишком громким, раскатистым. В нем звенела пьяная удаль.

В коридоре вспыхнул свет. Яркая диодная полоса, которую мы выбирали вместе, чтобы «расширить пространство», теперь безжалостно резала глаза, привыкшие к полумраку. Я сощурилась, но не отвернулась.

Вениамин ввалился в дверной проем кухни.

Таким я его не видела никогда. Или, может быть, просто не хотела видеть? Двадцать пять лет я смотрела на него через фильтр своей любви, через призму заботы, которая сглаживала морщины, оправдывала грубость усталостью, а эгоизм — амбициями. Но сейчас фильтр рухнул. Треснул, как перекаленное стекло.

Передо мной стоял не «Человек года». Передо мной стоял пожилой, рыхлый, нетрезвый мужчина.

Его лицо, обычно благородно-бледное, сейчас пошло красными пятнами — давление скакнуло, сосуды не справлялись с алкоголем. Глаза, мутные и влажные, блуждали по кухне, не в силах сфокусироваться. Рот расплылся в самодовольной, глупой улыбке, обнажая зубы, которые я заставляла его лечить в лучшей клинике города, экономя на себе.

— О, сидишь? — он хохотнул, опираясь рукой о косяк, чтобы сохранить равновесие. — А чего в темноте? Экономишь? Молодец, хвалю. Копейка рубль бережет!

Он сделал шаг вперед, и его качнуло. Идеальная укладка, над которой он корпел утром, рассыпалась: седые пряди прилипли к потному лбу. Галстук-бабочка съехал набок, придавая ему вид трагикомического клоуна, сбежавшего из цирка.

— Ты не представляешь, что там было! — он начал размахивать руками, и воздух снова всколыхнулся, принеся новую волну ванильной вони. — Фуррор! Просто фуррор! Когда назвали мою фамилию... «Афанасьев Вениамин Петрович»... Зал встал! Понимаешь? Савченко из министерства лично подошел, руку жал полминуты, не отпускал. Говорит: «Вот на таких, как вы, регион и держится!».

Он прошел к столу, вытянул стул — тот противно скрипнул по плитке — и тяжело плюхнулся на него, вытянув ноги.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, разрастается ледяная пустота. Раньше, видя его таким возбужденным, я бы уже грела чайник, подкладывала подушку под спину, расспрашивала бы о деталях, ловя каждое слово. Я бы жила его триумфом.

Сейчас я препарировала его взглядом.

Белая сорочка из египетского хлопка выбилась из брюк с одной стороны, образуя неряшливый пузырь. На животе, там, где пуговицы испытывали максимальное натяжение, ткань натянулась до предела — он явно переел на банкете, забыв про диету. Но самое страшное было не это.

Мой взгляд скользнул к воротнику.

Там, на крахмальной белизне стойки воротничка, с правой стороны, расплывалось рыжевато-бежевое пятно. Тональный крем.

Это был не случайный мазок. Чтобы оставить такой след, нужно было прижаться лицом к шее, тереться о ткань, виснуть на мужчине, забыв о приличиях. След был свежим, жирным. Он кричал громче любых слов. Он перечеркивал часы моей работы с отпаривателем, когда я выводила каждую складочку, чтобы воротник не натирал ему шею.

— А Савченко... он мужик серьезный, слов на ветер не бросает, — продолжал вещать Вениамин, не замечая моего молчания. — Намекнул, что в следующем году можно и на Москву замахнуться. Представляешь? Мы с тобой... хотя нет, я в Москву, а ты тут за квартирой присмотришь пока. Там темп другой, ты не выдержишь.

Он потянул узел бабочки, наконец-то срывая ее и небрежно бросая на стол, прямо рядом с моей рукой. Черный шелк упал мертвой птицей.

— Жарко тут у тебя. Духота, — пожаловался он, начиная расстегивать пиджак.

Я замерла. Внутри все сжалось в тугую пружину. «Только не это», — пронеслось в голове. «Пожалуйста, только не это».

Вениамин стянул с плеч смокинг. Тот самый бархатный смокинг, который я шила кровью. Он стянул его неаккуратно, выворачивая рукава, комкая плечевые накладки, которые я формировала вручную, чтобы они держали форму годами.

— Фух... Сбруя, а не костюм, — пробормотал он.

И швырнул его.

Просто швырнул, не глядя.

Черный бархат пролетел короткую дугу и приземлился на соседний табурет. Но не лег ровно. Тяжелая ткань сползла, рукав упал на пол, прямо в то место, где я днем просыпала немного муки и, видимо, плохо подмела. Бархатный ворс коснулся грязного пола. Пиджак лежал бесформенной кучей, похожий на сбитую на дороге собаку. Заломы на спинке, там, где ткань смялась при броске, казались мне рваными ранами.

Глава 3 (Веня)

от лица Вени

Ванная комната встретила меня стерильной, звенящей белизной и запахом хлорки, смешанным с лавандой. Моя крепость. Единственное место в доме, где можно запереться на защелку и отгородиться от этого нелепого, визгливого бабского бунта, который Валентина устроила на кухне.

Я повернул фиксатор замка и выдохнул. В зеркале над раковиной отразился мужчина в самом расцвете сил. Да, лицо немного красное — давление, черт бы его побрал, да и шампанское на банкете лилось рекой, но в остальном... В остальном я был великолепен. Седина на висках, которую Валя называла «пеплом», на самом деле была серебром. Признаком зрелости, опыта, статуса.

«Человек года». Звучит? Звучит.

Я включил холодную воду. Шум струи успокаивал.

Что она там говорила? «Трахать секретарш входит в KPI»? Пошлость какая. Я поморщился, плеснув ледяной водой в лицо. Валя всегда была слишком прямолинейной, слишком приземленной. Ей не хватало полета, гибкости. В ее мире все делилось на черное и белое, на «своё» и «чужое». А мир большого бизнеса, мир, в который я сегодня вошел с парадного входа, состоит из полутонов.

Я расстегнул сорочку, дернув пуговицу. Ткань поддалась с трудом. Валя пришивала пуговицы так, словно готовила одежду для выхода в открытый космос, а не в офис.

Рубашка полетела на кафельный пол. Белая, хрустящая, теперь она казалась мне уликой. Я поднял ее, чтобы бросить в корзину для белья, и взгляд зацепился за воротник.

Рыжее пятно.

Я поднес ткань к глазам. Тональный крем. Жирный, плотный след.

— Черт, — выругался я сквозь зубы. — София, ну что за неаккуратность...

Раздражение кольнуло острой иглой. Не стыд перед женой, нет. Раздражение на Софию. Я же просил ее сто раз: «Софушка, аккуратнее, эта рубашка стоит двести евро». Но девчонка — ураган. Емоции через край. Полезла обниматься прямо в фойе, когда объявили перерыв. «Мой тигр, мой победитель!» — шептала она, тычась лицом мне в шею.

Конечно, это приятно. Какой мужик откажется, когда молодая, упругая самка смотрит на него, как на божество? Валя так не смотрела уже лет пятнадцать. У Вали взгляд был рентгеновским: она видела не «тигра», а повышенный холестерин, невымытую чашку и необходимость купить картошку.

Я сунул воротник под струю воды, пытаясь затереть пятно пальцем. Рыжая мазня только расплылась, впитавшись в волокна египетского хлопка глубже.

— Ай, к черту! — я с досадой швырнул мокрый ком в плетеную корзину.

Валя отстирает. У нее есть какие-то порошки, пятновыводители, отбеливатели. Она волшебница по части тряпок. Поворчит, конечно, но сделает. Куда она денется? Это ее работа — обеспечивать мне тыл, пока я завоевываю мир.

Я встал под душ, смывая с себя запах банкета, табака и женских духов. Вода смывала усталость, но не смывала обиду. Да, именно обиду. Я шел домой победителем. Я нес ей свою славу, как трофей. А она? Ткнула мне в нос телефоном и устроила сцену из-за безобидной фотографии.

Ну, положила София руку на лацкан. Ну, написала глупость про «создала образ». Это же метафора! Маркетинговый ход! Девочка пиарит меня, создает легенду успешного лидера, окруженного красотой. А Валя восприняла это буквально. «Я шила кровью...». Тьфу. Пафос на пустом месте.

Я вытерся пушистым полотенцем, которое пахло альпийскими лугами (еще одна заслуга Вали, которую я принимал как должное), и обмотал его вокруг бедер.

Голова трещала. Виски сдавливало обручем. Мне срочно нужен был аспирин и тот самый чай с лимоном.

Я вышел из ванной, ожидая увидеть на тумбочке у кровати дымящуюся чашку и таблетку на блюдце. Это был ритуал. Незыблемый, как смена времен года. Если Вениамину Петровичу плохо — Валентина подает лекарство.

В спальне было темно и тихо.

Я щелкнул выключателем ночника. Тумбочка была пуста. Ни чашки. Ни блюдца. Только пылинка, танцующая в свете лампы.

Я сел на край кровати, чувствуя, как пружины мягко принимают мое тело. Матрас ортопедический, дорогой. Я купил его с премии три года назад. Валя тогда ныла, что старый диван продавился. Я купил. Я вообще всё в этот дом купил. Стены, мебель, техника — всё на мои деньги.

А она смеет мне бойкоты устраивать?

Пять минут. Десять.

Тишина в квартире была не просто отсутствием звука. Она была демонстративной. Злой.

— Ну и где? — спросил я пустоту.

Жажда мучила немилосердно. Во рту пересохло, язык казался наждачной бумагой.

Я лег, уставившись в потолок. Перед глазами плыли круги.

Я вспомнил, как впервые привел Валю в эту квартиру. Тогда здесь были голые стены и бетонный пол. Я был молодым специалистом с амбициями, она — портнихой в ателье «Силуэт». Рыжая, худая, с вечно исколотыми пальцами. Что у нее было? Старая швейная машинка «Подольск» и комната в общежитии.

Я дал ей всё. Я дал ей статус. Я дал ей фамилию.

Афанасьева. Звучит гордо, весомо. До меня она была... как ее там? Петрова? Сидорова? Не помню. Какая-то безликая, серая фамилия. Став Афанасьевой, она вошла в круг приличных людей. Она стала женой чиновника, пусть тогда еще мелкого.

И чем она отплатила?

Сначала была хорошей женой. Старалась. Рубашки, борщи, уют. Я ценил. Правда, ценил. Но потом... Потом она начала растворяться в быту. Она перестала быть женщиной и стала функцией.

Я повернулся на бок, скрипнув зубами от головной боли.

София другая. София — это фейерверк. Когда я захожу в офис, она вскакивает, глаза горят: «Вениамин Петрович, вы сегодня просто космос!». Она замечает мой новый галстук. Она смеется над моими шутками, даже если слышала их трижды. С ней я чувствую себя мужчиной, самцом, альфой.

А Валя? «Веня, ты забыл выпить статины». «Веня, не ешь жареное, печень». Тьфу. Скука смертная. Она стала похожа на старый, удобный халат. В нем тепло, но выйти в нем в люди — стыдно.

И вот этот «халат» вдруг решил, что имеет право голоса.

Я ждал еще минут пять. Злость закипала во мне медленно, как молоко на плите, пока не пошла пеной через край.

Глава 4

Дверь спальни захлопнулась с глухим, окончательным звуком, отрезавшим меня от прошлой жизни. Щелчок язычка замка прозвучал как выстрел в висок.

Я осталась стоять посреди кухни, опираясь ладонями о холодную столешницу. Пальцы побелели от напряжения, но я этого не чувствовала. Все мое тело превратилось в один натянутый нерв, звенящий от унижения.

В ушах, перебивая гудение холодильника, все еще звучал его голос. Не пьяный, не истеричный, а тот самый, страшный — рассудительный, уверенный в своей правоте. Голос хозяина, отчитывающего нерадивую прислугу.

«Кому ты нужна в свои пятьдесят?»
«Пенсионерка со швейной машинкой».
«Мебель. Удобная, но мебель».

Слова падали в сознание тяжелыми камнями, поднимая со дна души муть, страх и какую-то древнюю, липкую тоску. Самое ужасное было не в том, что он это сказал. Самое ужасное было в том, что он в это верил. Для Вениамина я действительно была лишь функцией, износившимся механизмом, который начал давать сбои и требовал замены или капитального ремонта в виде жесткого ультиматума.

Мой взгляд упал на стол.

Там, на полированной поверхности «под мрамор» — поверхности, которую я натирала специальным воском, чтобы не было разводов, — расплывалась лужица. Веня наливал себе воду дрожащей рукой и пролил. Он видел это. Он не мог не видеть. Но он просто развернулся и ушел, даже не подумав взять тряпку.

Зачем? Ведь есть Валя. Валя вытрет. Валя всегда вытирала — пролитый чай, грязные следы в прихожей, его пьяные выходки, его неудачи на работе, его плохое настроение. Я была его пожизненной промокашкой.

Рука дернулась к губке, лежащей у раковины. Рефлекс, вбитый в подкорку четвертью века служения. «Надо убрать, испортится покрытие, вздуется кромка».

Я сжала губку. Влажная, пористая, она пахла лимонным моющим средством. Запах моего рабства.

— Нет, — произнесла я вслух.

Голос прозвучал хрипло, чужеродно в пустой кухне.

Я разжала пальцы. Губка шлепнулась обратно в раковину.

Пусть вздуется. Пусть этот чертов стол сгниет. Пусть весь этот дом, вылизанный моим языком до стерильного блеска, покроется плесенью. Я больше не буду подтирать за тобой, Афанасьев. Ни воду, ни совесть.

Я погасила свет. Темнота мгновенно проглотила кухню, спрятав и грязную чашку, и брошенную на столе бабочку, и ту самую лужу.

Ноги были ватными, словно я прошла марафон. Я двинулась по коридору, стараясь ступать бесшумно, хотя зачем? Даже если он проснется, что он сделает? Ударит? Нет, Веня не бьет. Он уничтожает словами, он бьет по самооценке, и синяки от этих ударов не замажешь тональным кремом.

Коридор казался бесконечным тоннелем. Стены, оклеенные дорогими итальянскими обоями (я выбирала их три месяца, искала оттенок «шампань», чтобы Вене было светло), теперь давили, сужались.

Я остановилась у порога нашей спальни. Дверь была приоткрыта — он никогда не закрывал ее плотно, боялся духоты.

Из темного проема доносились звуки. Ритмичный, с присвистом храп.

Раньше этот звук был для меня синонимом дома. Если Веня храпит — значит, он здесь, рядом, в безопасности. Я иногда толкала его в бок, шептала: «Перевернись», он мычал что-то сонное, обнимал меня тяжелой рукой, и я засыпала, чувствуя себя защищенной.

Теперь этот храп звучал как рычание сытого зверя, который пометил территорию и завалился спать на костях своей добычи. Добычей была я.

Я сделала шаг вперед и замерла.

Лунный свет падал из окна, расчерчивая двуспальную кровать на сектора. Вениамин лежал по диагонали. Он раскинул руки и ноги, захватив все пространство. Одеяло было сбито, одна нога свисала. Он спал глубоким, пьяным сном человека, у которого нет совести, а значит, нет и бессонницы.

Я посмотрела на пустой уголок подушки, где обычно лежала моя голова.

Если я сейчас лягу туда... Если я проскользну под одеяло, свернусь калачиком на тех тридцати сантиметрах, что он мне оставил... Это будет конец. Это будет подпись под его ультиматумом. «Согласна. Принято. Я — мебель. Я потерплю Софию, лишь бы ты меня кормил».

К горлу подступила тошнота. Физическое отвращение было таким сильным, что меня передернуло, что я едва устояла на ногах. Я зажала рот ладонью, чтобы не всхлипнуть в голос. Запах. Даже здесь, у порога, воздух был пропитан этой приторной ванилью, смешанной с перегаром. Казалось, что София лежит там, между нами, невидимая и липкая.

Нет. Я не лягу туда. Лучше на коврике в прихожей, лучше на голом полу, чем в эту оскверненную постель.

Я сделала глубокий вдох, задерживая дыхание, словно ныряльщик перед прыжком в грязную воду. Мне нужно было зайти. Не к кровати — к встроенному шкафу-купе. Там, на верхней полке, лежали гостевые подушки и плед.

Я скользнула в комнату тенью. Вор в собственном доме.

Половица у входа предательски скрипнула. Вениамин всхрапнул, сбился с ритма, чмокнул губами во сне и перевернулся на другой бок, спиной ко мне. Одеяло сползло, обнажив его волосатую ногу.

Я замерла, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. Если он сейчас проснется... Если увидит меня, крадущуюся за подушкой... Он снова начнет этот разговор. Снова будет унижать, давить своей железобетонной логикой, доказывать, что я — никто. А у меня не было сил на второй раунд. Я была пуста.

Я добралась до шкафа. Медленно, молясь всем богам фурнитуры, потянула раздвижную дверь. Ролики мягко зашуршали. Слава богу, мы не экономили на механизмах.

Я на ощупь нашла шершавый чехол с запасной подушкой. Схватила флисовый плед — первый попавшийся, кажется, в клетку, который мы брали на пикники.

Прижимая добычу к груди, я попятилась к выходу. Я смотрела на спину мужа. Широкую, мощную спину человека, который уверен, что завтра мир снова прогнется под него.

«Спи, Веня, — подумала я со злой горечью. — Набирайся сил. Они тебе понадобятся, когда ты поймешь, что "мебель" научилась ходить».

Я выскользнула в коридор и бесшумно прикрыла за собой дверь.

Глава 5

В квартире пахло пылью.

Это был едва уловимый, призрачный запах, который обычный человек, возможно, и не заметил бы. Но я, потратившая четверть века на то, чтобы превратить эти бетонные стены в стерильную операционную уюта, чувствовала его кожей.

Пыль лежала на зеркальной консоли в прихожей — тончайшим серым налетом. Она пряталась в углах плинтусов, скапливалась на глянцевых боках кофемашины. Раньше я вытирала её автоматически, проходя мимо с тряпкой. Это был безусловный рефлекс, как моргание. Теперь я проходила мимо, засунув руки в карманы растянутого кардигана, и заставляла себя не смотреть.

Прошло два дня. Сорок восемь часов холодной войны, объявленной в одностороннем порядке.

За эти два дня наша квартира превратилась из «семейного гнездышка» в коммуналку, где живут два врага, вынужденные делить один санузел.

Вениамин выбрал тактику «сюзерен и непокорный вассал». Он игнорировал мое присутствие, когда мы сталкивались в коридоре, но при этом демонстративно громко вздыхал, натыкаясь на последствия моей забастовки.

— Опять чашка, — бурчал он, отодвигая грязную кружку, которую сам же оставил на тумбочке вчера вечером. — Свинарник.

Он ждал, что у меня сдадут нервы. Что моя внутренняя «хозяюшка» взбунтуется против грязи, и я схвачусь за "Мистер Мускул". Он не понимал одного: когда рушится жизнь, пыль на полке становится самой меньшей из проблем.

Я обитала в мастерской. Мой швейный закуток стал бункером. Я выходила только когда слышала, что хлопнула входная дверь — Вениамин уходил на работу. Тогда я быстро принимала душ, стирала свое белье (и только свое!), заваривала чай и снова пряталась.

Вечером второго дня атмосфера в доме сгустилась до состояния грозовой тучи.

Я сидела в мастерской, перебирая старые лекала. Работа не шла, руки дрожали, но мне нужно было чем-то занять пальцы, чтобы не сойти с ума от тревоги.

Щелкнул замок.

Вениамин вернулся.

Он вошел шумно, по-хозяйски. Топот тяжелых ботинок, шуршание плотных пластиковых пакетов. Я напряглась, прислушиваясь. Судя по звуку, он зашел в дорогой гастроном.

— Есть кто живой в этом склепе? — его голос прозвучал нарочито бодро, с издевкой.

Я не ответила. Продолжала складывать выкройки, хотя строчки плыли перед глазами.

Шаги приблизились. Дверь мастерской распахнулась без стука. Шпингалет я не закрыла — днем выходила и забыла.

Вениамин стоял на пороге, румяный с мороза, в своем кашемировом пальто (которое я чистила щеткой каждое воскресенье). В руках он держал два туго набитых пакета с логотипом элитного супермаркета.

— Все сидишь? — он окинул меня презрительным взглядом. — Глаза не испортишь в потемках?

— Свет дорогой, — отозвалась я, не поднимая головы. — Экономлю твои деньги.

Он хмыкнул. Мой сарказм отскочил от него, как горох от стены.

— Ну-ну. Партизань дальше. Долго не продержишься, желудок — не тетка.

Он прошел на кухню, шурша пакетами. Я слышала, как он выкладывает покупки на стол. Стук стеклянной бутылки (дорогое вино или коньяк?), шлепнулся вакуумный пакет с нарезкой, зашуршала фольга.

Я знала этот репертуар. Он купил деликатесы. Пармскую ветчину, выдержанный сыр, может быть, икру. То, что можно положить на язык и почувствовать себя аристократом. Но я готова была поспорить на свою швейную машинку, что он не купил ни хлеба, ни молока, ни картошки, ни туалетной бумаги. В его картине мира эти базовые вещи материализовывались в шкафах сами собой, благодаря магии феи-крестной по имени Валя.

— Валя! — крикнул он с кухни. — Иди сюда! Тут дело есть!

Я сжала ножницы так, что металл врезался в ладонь. Не пойду.

— Валя! Я кому говорю? Это важно!

В его голосе не было угрозы, скорее, предвкушение. Он хотел шоу.

Я встала. Медленно, пересиливая желание забаррикадироваться шкафом. Мне нужно было воды, графин в мастерской опустел еще в обед.

Когда я вошла на кухню, Вениамин сидел за столом, нарезая сыр с плесенью. Он даже не переоделся, только расстегнул пальто, демонстрируя, что он здесь проездом, в гостях у нерадивой обслуги.

На столе лежал его телефон. Экран светился.

— Слушай и учись, как нормальные женщины общаются с мужчинами, — он подмигнул мне и нажал на иконку громкой связи.

Гудок. Второй.

— Алло? Венечка? — женский голос заполнил кухню.

Это была София. Но не та хищница, что смотрела на меня с фото. Сейчас её голос звучал так, словно пятилетняя девочка потеряла маму в торговом центре. Тонкий, капризный, с придыханием.

— Да, моя хорошая, я тут, — Вениамин мгновенно сменил тембр. Из его голоса исчезли стальные нотки, появилось что-то вязкое, сладкое, как сгущенка. — Что случилось, Софушка? Ты плачешь?

Я прислонилась к дверному косяку, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Этот тон... Так он разговаривал со мной двадцать лет назад, когда я боялась идти к стоматологу. Теперь этот тон принадлежал другой.

— Венечка, это катастрофа! — всхлипнула трубка. — Я стою у «Плазы», ну, где мы обедали. Я вышла, а тут... тут просто океан! Огромная лужа! А я в тех замшевых лодочках, ну, бежевых, помнишь? Если я ступлю, им конец! Они же размокнут!

Вениамин самодовольно посмотрел на меня, проверяя реакцию. Смотри, мол, какая у меня женщина. Нежная. Хрупкая.

— Бедная моя девочка, — проворковал он в динамик. — Ну конечно, нельзя портить туфельки.

— Забери меня-я-я! — протянула София. — Я не могу дойти до такси, оно встало на той стороне, а тут грязь! У меня лапки, Веня! Я не умею прыгать через лужи!

«У меня лапки».

Меня передернуло. Перед глазами всплыла картина пятилетней давности. Мы делали ремонт на даче. Грузчики напились и не приехали. Вениамин схватился за спину — радикулит. И я, «сильная женщина», таскала мешки с цементом и плитку, потому что «надо успеть до дождя». Я сбила все ногти, сорвала спину, но перетащила. А он стоял на крыльце и руководил: «Валя, осторожнее, углы не отбей».

Глава 6 (Веня)

от лица Вени

Пробуждение было отвратительным. Оно началось не с солнечного луча и не с пения птиц, а с пожара. Пожар полыхал у меня в пищеводе, поднимаясь едкой, кислой волной к самому горлу.

Я резко сел на кровати, хватая ртом воздух. Изжога. Будь она неладна, эта проклятая изжога. Вчерашний «Мясной удар» наносил ответный удар сегодня утром, и бил он ниже пояса — по моему самочувствию в самый ответственный день месяца.

Будильник на тумбочке надрывался противным электронным писком. 06:45.

Я хлопнул ладонью по кнопке, затыкая этот мерзкий звук, и простонал, потирая виски. Голова гудела, словно я вчера выпил не банку колы, а бутылку дешевого портвейна. Во рту был вкус медной проволоки.

— Валя... — хрипло позвал я по старой привычке. — Воды...

Тишина.

Ах да. Война. Блокада Ленинграда в масштабах одной отдельно взятой трешки.

Я спустил ноги на пол, чувствуя, как холодный ламинат обжигает ступни. Обычно здесь лежали тапочки — носками к кровати, чтобы я мог сразу нырнуть в тепло. Сегодня тапочки валялись где-то под креслом, куда я их вчера отшвырнул.

Пришлось вставать и идти босиком.

В зеркале ванной комнаты меня ждало зрелище, достойное фильма ужасов. Из амальгамы на меня смотрел не «Человек года», не региональный директор и даже не «Серебряный лис», как называла меня София в минуты нежности. На меня смотрел китайский пчеловод.

Лицо отекло. Под глазами залегли тяжелые, налитые водой мешки — спасибо соли и специям в дешевой салями. Кожа приобрела какой-то землистый, серый оттенок, а нос лоснился от жира.

— Черт... — выдохнул я, ощупывая одутловатую щеку. — Ну спасибо тебе, женушка. Удружила.

Злость на Валю вспыхнула мгновенно, как спичка. Это ведь ее вина. Исключительно ее. Если бы она вчера не устроила этот цирк с «лапками» и приготовила мне нормальные паровые котлеты из индейки, я бы сейчас выглядел как огурчик. Мой организм — это тонко настроенный инструмент, он не переваривает мусор. А она заставила меня жрать этот мусор. Отравила меня назло.

Я схватил тюбик с зубной пастой. Нажал. Тюбик издал неприличный звук и выплюнул жалкую, полупрозрачную каплю. Пусто.

Я скрутил его в узел, пытаясь выдавить хоть что-то, но паста кончилась.

— Да вы издеваетесь! — рявкнул я своему отражению.

Валя всегда следила за запасами. В шкафчике всегда лежал новый тюбик «Marvis», стоило старому подойти к концу. А теперь? Мне что, чистить зубы мылом? Или воздухом?

Я швырнул пустой тюбик в раковину. Ярость закипала, бурлила вместе с желудочным соком. Это уже не просто бойкот. Это саботаж. Она намеренно разрушает мою жизнь, выбивает почву из-под ног перед важной встречей. Она знает, что сегодня я еду в администрацию. Знает, что там будут люди из мэрии. И она хочет, чтобы я пришел туда с гнилыми зубами и опухшей рожей?

Кое-как почистив зубы остатками пасты, которую пришлось выковыривать из горлышка зубочисткой, я умылся ледяной водой. Отек спал совсем немного, но глаза все равно напоминали щелочки.

Полотенце на сушилке оказалось влажным и затхлым. Она не включила подогрев. Мелочная, гадкая месть.

Вытираясь мокрой махрой, я дал себе слово: сегодня же вечером я поставлю вопрос ребром. Хватит игр в демократию. Либо она возвращается к своим обязанностям, либо я действительно перекрываю ей кислород. Посмотрим, как она запоет, когда я отключу интернет и заберу ключи от дачи.

Я вышел из ванной, чувствуя себя разбитым корытом. Но времени на жалость к себе не было. Часы тикали.

07:15.

У меня было сорок пять минут на то, чтобы превратить это помятое нечто в успешного мужчину. И дело было не только в администрации.

Перед работой я должен был заехать за Софией. Мы договорились позавтракать в «Круассан & Кофе» — модном местечке, где собирается вся золотая молодежь и бизнес-элита города. София обожала это место. Она сказала: «Венечка, я хочу выпить кофе с моим победителем. Пусть все видят, какой ты у меня шикарный».

Шикарный.

Я посмотрел на свой живот, который предательски выпирал над резинкой трусов. Да уж.

Я открыл гардеробную. Это было царство Вали — она развешивала всё по цветам, сезонам и назначению. Но сейчас здесь царил хаос, созданный мной за последние два дня.

Белая рубашка с пятном от тональника валялась в корзине (я проверил — пятно не исчезло, Валя его не трогала). Розовая, которую я надевал позавчера, висела на спинке стула, мятая и несвежая.

Я начал перебирать вешалки.

— Так, голубая... — я достал сорочку небесного оттенка. Она освежала лицо и подчеркивала седину.

Я надел её. Ткань холодило кожу. Застегнул пуговицы. Вроде бы ничего, но... Рукав. На локте была предательская складка. Не критичная, но заметная, если приглядеться. Валя всегда отпаривала рукава так, что ими можно было резать бумагу.

— Ладно, под пиджаком не видно, — пробормотал я, успокаивая себя.

Теперь брюки.

Это был самый важный элемент. Джинсы не подходили — слишком неформально для мэрии. Старые черные брюки лоснились на коленях.

Нужны были они. Мои любимые. Серые, из итальянской шерсти Super 150s. Легкие, дышащие, с идеальной посадкой. Валя сшила их мне на заказ полгода назад, но ткань я выбирал сам (ну, платил я, а выбирала она, но утверждал-то я!). Эти брюки творили чудеса: они утягивали живот, удлиняли ноги и делали задницу подтянутой, как у сорокалетнего.

Я снял их с вешалки. Ткань струилась в руках, прохладная и благородная. Вот это уровень. В таких брюках не стыдно сесть в кресло напротив вице-мэра. В таких брюках не стыдно войти в кофейню под руку с молодой красавицей.

Я влез в штанины. Пришлось сделать глубокий вдох и втянуть живот, чтобы застегнуть пуговицу. «Мясной удар» все еще занимал слишком много места внутри меня.

Ремень. Щелчок пряжки.

Я подошел к большому ростовому зеркалу в спальне. Повернулся боком.

Неплохо. Живот втянулся, осанка выпрямилась. Пиджак скроет огрехи фигуры, а брюки... Брюки сидят как влитые. Стрелки острые, длина идеальная — ровно до середины каблука, ни миллиметром выше, ни миллиметром ниже.

Глава 7

Шум воды за стеной ванной комнаты напоминал водопад. Вениамин любил включать напор на полную мощность, словно надеялся, что сильная струя смоет не только мыльную пену, но и время, которого у него катастрофически не хватало.

Я стояла посреди мастерской и смотрела вниз.

У моих ног, на полу, где еще вчера лежали обрезки ниток и пыль, теперь покоилась его гордость. Серые брюки из итальянской шерсти Super 150s. Ткань, метр которой стоил как половина моей месячной продуктовой корзины, лежала бесформенной, жалкой кучей.

Он швырнул их.

Он не положил их на стол. Не передал мне в руки, глядя в глаза с мольбой. Он просто швырнул их в меня, как швыряют грязную тряпку в лицо уборщице, которая плохо вымыла пол. Брюки соскользнули по моей блузке и упали, но он даже не обернулся. Он побежал бриться, уверенный, что я, как верная собака, подберу, отряхну и сделаю «как было».

В его картине мира это было естественно. Я — функция. Я — сервис. Если у тостера заедает рычаг, по нему можно стукнуть. Если у жены есть гордость, об нее можно вытереть ноги, а потом потребовать, чтобы она эти ноги обула в чистые ботинки.

Я медленно наклонилась.

Пальцы коснулись прохладной, шелковистой шерсти. Ткань была великолепной. Я помнила день, когда мы её покупали. Это было два года назад, мы были в отпуске. Вениамин тогда ныл, что дорого, но я настояла. Я знала, что этот оттенок «графит с искрой» сделает его моложе на десять лет. Я знала, что эта фактура скроет начинающуюся дряблость бедер.

Я создавала его образ по кирпичику. Я была архитектором его фасада. И вот теперь этот фасад валялся у моих ног.

Я подняла брюки. Они были теплыми. Тепло его тела все еще жило в волокнах шерсти, и от этого мне стало физически неприятно. Словно я коснулась чужой, грязной кожи.

Я подошла к рабочему столу. Движения были механическими, плавными, отточенными годами практики.

Включила верхний свет. Яркая лампа залила столешницу белым, хирургическим сиянием.

Я разложила брюки. Расправила стрелки, которые он, конечно же, замял в спешке. Провела ладонью по штанине.

Вот она. Зацепка.

На правом бедре, чуть ниже линии кармана. Крошечная белая петелька вытянутой нити. Вокруг неё ткань чуть собралась гармошкой, нарушая идеальную гладкость полотна.

Для обычного человека это катастрофа. Для мастера — ерунда.

Мой взгляд скользнул к игольнице. Там, среди булавок, торчал специальный крючок для поднятия петель. Тончайший, с микроскопической бородкой.

Алгоритм действий пронесся в голове за долю секунды. Ввести крючок с изнанки. Подцепить петлю. Вытянуть наизнанку. Аккуратно расправить нити иголкой. Пшикнуть паром. Прижать деревянным утюжком, чтобы зафиксировать волокна.

Две минуты. Максимум три, если руки дрожат.

И всё. Следа не останется. Брюки будут новыми. Вениамин выйдет из ванной, наденет их, посмотрит в зеркало и самодовольно хмыкнет: «Ну вот, можешь же, когда хочешь».

А потом...

Потом он наденет голубую рубашку, сбрызнет шею тем самым парфюмом, который я ему дарила, сядет в такси и поедет в «Круассан & Кофе».

К ней.

К Софии.

Я представила эту картину так ярко, словно смотрела кино на большом экране.

Вот он входит в кофейню. Подтянутый (благодаря моему крою), элегантный (благодаря моему вкусу), ухоженный (благодаря моему труду). София сидит за столиком у окна, пьет латте на миндальном молоке. Она видит его и расплывается в улыбке.
— О, мой Король! Ты выглядишь потрясающе! Эти брюки так тебе идут!

И она, возможно, положит свою руку с красным маникюром ему на колено. На то самое место, где сейчас была зацепка. Она будет гладить эту дорогую шерсть, которую я выбирала, кроила, утюжила. Она будет присваивать себе результат моего мастерства.

А я?

Я останусь здесь. В этой пыльной мастерской, с чувством выполненного долга и оплеванной душой. Я буду ждать вечера, гадая, вернется он сытым и довольным или снова потребует обслуживания.

Если я сейчас уберу эту зацепку, я стану соучастницей. Я своими руками подготовлю мужа к свиданию с любовницей. Я стану той самой «терпилой», о которой пишут в женских романах, над которыми я раньше смеялась.

«Ну же, Валя, — шепнул голос разума, похожий на голос моей покойной мамы. — Смирись. Худой мир лучше доброй ссоры. Он же муж. Он кормилец. Ну, оступился мужик. Помоги ему, он оценит. Не сейчас, так потом».

Оценит?

Я вспомнила, как он швырнул брюки. «У тебя пять минут!».
Я вспомнила его слова: «Трахать секретарш — это KPI».
Я вспомнила «мясной удар» и его смех под телевизор.

Нет, мама. Он не оценит. Он решит, что сломал меня. Что я проглотила. Что об меня можно вытирать ноги и дальше, потому что «куда она денется».

Я смотрела на зацепку. Она казалась мне маленькой язвой на теле нашей жизни. Гнойником, который нужно вскрыть.

Я не буду это чинить.

Но и просто оставить как есть я не могла. Если я верну ему брюки с дыркой, он наденет другие. Он выкрутится. Он найдет старые джинсы, наплетет Софии про «неформальный стиль», и все сойдет ему с рук.

Мне нужно было нечто большее. Мне нужно было поставить точку. Жирную, необратимую точку.

Моя рука потянулась к инструментам.

Сначала пальцы дрогнули в сторону крючка. Привычка быть «хорошей девочкой» умирала тяжело, в конвульсиях.

Но потом взгляд упал на них.

Мои закройные ножницы.

Тяжелые, цельнометаллические, немецкие. Профессиональный инструмент, который стоил как крыло самолета. Я купила их десять лет назад с первой крупной премии. Они были продолжением моей руки. Острые, как бритва. Беспощадные.

Я взяла их.

Холодная сталь колец обожгла пальцы. Тяжесть инструмента была приятной, отрезвляющей. Она давала ощущение силы. Власть над материей.

Я посмотрела на брюки.

Вениамин хотел, чтобы я решила проблему с его внешним видом? Хорошо. Я решу.

Я провела лезвиями по воздуху.
Чик-чик.
Звук был хищным, сухим.

Глава 8

Мастерская содрогнулась. Дверь, которую я оставила приоткрытой, распахнулась от пинка, с грохотом ударившись о стену так, что на полке звякнули стеклянные баночки с пуговицами.

Вениамин влетел в мою обитель как разъяренный бык на арену. В одной руке он сжимал вешалку, на которой жалко болтались остатки его былого величия, в другой — обрубки штанин. Его лицо, еще минуту назад сиявшее свежестью после бритья, теперь напоминало переспелый помидор, готовый лопнуть от внутреннего давления.

— Ты… Ты… — он задыхался, не находя слов. Воздуха ему не хватало, грудная клетка ходила ходуном под тонкой голубой тканью рубашки. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила?!

Он швырнул обрезки ткани на пол, прямо к моим ногам, словно бросал перчатку для дуэли. Следом полетела вешалка с изуродованными шортами. Она ударилась о край рабочего стола и со звоном отскочила на ламинат.

— Это итальянская шерсть! — взревел он, и голос его сорвался на визг. — Ты испортила вещь за пятьдесят тысяч рублей! Пятьдесят тысяч, Валя! Это моя месячная премия! Ты больная! Ты психопатка! Тебя лечить надо, в дурку сдать!

Я сидела за столом, обхватив ладонями теплую чашку с кофе. Керамика грела пальцы, и это тепло было единственным, что удерживало меня в реальности. Я смотрела на мужа и не узнавала его. Где тот лощеный господин, который вчера вещал о «статусе» и «мужской природе»? Где тот холодный циник, который называл меня мебелью?

Передо мной прыгал и брызгал слюной истеричный, жадный подросток-переросток, у которого отобрали любимую игрушку.

— Двадцать, Веня, — поправила я тихо. Мой голос прозвучал на удивление ровно, разрезая его крик, как ножницы ткань. — Мы покупали их за двадцать тысяч. Не набивай цену своему горю.

— Какая разница?! — заорал он, топая босой ногой. — Сейчас они стоят пятьдесят! Курс вырос! Логистика! Ты уничтожила мой имидж! В чем я поеду?! Такси ждет! София ждет! Ты специально это сделала, да? Из зависти? Потому что ты старая и никому не нужная, а у меня жизнь кипит?!

Он подскочил к столу, уперся в него кулаками, нависая надо мной. От него пахло ментоловым лосьоном и страхом. Животным страхом опоздать, не соответствовать, показаться смешным.

— Я сделала то, что ты просил, — я подняла на него глаза и сделала глоток кофе. Горький вкус бодрил. — Ты просил убрать проблему. Я убрала. Зацепки больше нет на видном месте.

— Ты издеваешься… — прошипел он, глядя на меня с ненавистью. — Ты мне за это заплатишь. Клянусь, ты мне выплатишь каждую копейку! Я вычту это из твоих денег на продукты! Ты будешь сидеть на воде и хлебе, пока не компенсируешь ущерб!

— Хорошо, — кивнула я. — Вычитай. А теперь, если ты не возражаешь, покинь мою мастерскую. У меня рабочий настрой, а ты создаешь негативные вибрации.

Вениамин открыл рот, чтобы выдать новую порцию проклятий, но его взгляд упал на настенные часы.

08:05.

Время работало на меня. Каждая секунда его истерики приближала его к катастрофе.

— Черт! — выдохнул он, хватаясь за голову. — Черт, черт, черт!

Он метнулся прочь из мастерской, сшибая косяки плечами. Я слышала, как его босые пятки шлепают по коридору в сторону гардеробной.

Я поставила чашку на стол. Встала. Мне нужно было это видеть. Я не могла пропустить финал этой пьесы.

Я вышла в коридор и встала в дверях гардеробной, прислонившись плечом к косяку.

Вениамин метался среди вешалок. Он выдвигал ящики, швырял на пол свитеры, футболки, ремни. Хаос, который он создавал, был отражением хаоса в его голове.

— Где они?! — рычал он себе под нос. — Куда ты их засунула?! Черные в химчистке… Синие малы… Где те джинсы?!

— Какие джинсы, Веня? — спросила я участливо. — Те, которые ты носил на шашлыки три года назад? «Slim fit»?

— Заткнись! — рявкнул он, ныряя с головой в нижний ящик. — Да! Те самые! «Levis»! Они вечные!

Он выдернул из недр шкафа потертый сверток синего денима. Это были джинсы, которые он купил в порыве «омоложения», когда только начал закрашивать седину. Модель зауженная, молодежная, с низкой посадкой. Тогда они сидели на нем плотно. Но это было три года и пятнадцать килограммов назад.

— Ага! — торжествующе воскликнул он, распрямляя штанины. — Нашел!

Он судорожно начал натягивать их, не снимая носков.

Зрелище было жалким и завораживающим одновременно.

Штанины застряли на икрах. Итальянская шерсть скользила, как масло, а грубый, нестираный деним сопротивлялся. Вениамин запрыгал на одной ноге, теряя равновесие, хватаясь за полки.

— Влезу… Влезу, никуда не денусь… — бормотал он, как мантру.

Он натянул джинсы до бедер. Ткань натянулась барабаном. Я слышала, как трещат швы.

— Веня, осторожнее, — заметила я холодно. — Если лопнут эти, тебе придется идти в шортах, которые я тебе любезно подготовила.

Он не ответил. Он был занят главной битвой этого утра — битвой с собственным животом.

Вчерашняя пицца «Мясной удар», запитая литром колы, сделала свое дело. Его талия, и без того расплывшаяся от сидячей работы и банкетов, сегодня была особенно объемной. Отечность добавила еще пару сантиметров.

Вениамин втянул воздух, побагровел, пытаясь свести края пояса. Пуговица и петля находились в разных часовых поясах.

— Уф-ф-ф… — выдохнул он, потом снова вдохнул, втягивая живот так, что ребра выперли через голубую рубашку.

Пальцы скользили. Он пыхтел, пот градом катился по вискам, смывая пудру и дорогой лосьон.

— Давай же… Давай, сволочь… — уговаривал он джинсы.

Рывок. Еще рывок.

Я увидела, как побелели его пальцы. С тихим, натужным скрипом металлическая пуговица вошла в петлю.

— Есть! — выдохнул он победно.

Но победа была пирровой.

Пояс джинсов впился ему в бока, выдавив над ремнем мягкие валики жира, которые тут же нависли «спасательным кругом». Голубая рубашка, заправленная внутрь, натянулась на груди, грозя выстрелить пуговицами. Из-за низкой посадки джинсов ноги казались короткими, а туловище — массивным и рыхлым.

Глава 9

Адреналин — коварное топливо. Он дает тебе крылья, заставляет чувствовать себя валькирией, способной сжечь мосты и города одним взглядом, но выгорает он быстро, оставляя после себя лишь пепелище усталости и дрожь в коленях.

Я стояла в прихожей, глядя на закрытую дверь, за которой исчез мой муж. Календарь с котенком висел криво, но я не стала его поправлять. Сейчас меня волновало другое.

Желудок скрутило спазмом. Не от голода — хотя я не ела со вчерашнего обеда, — а от нервного истощения. Руки, которые еще пять минут назад твердо держали ножницы, теперь мелко тряслись. Я посмотрела на свои ладони: сухая кожа, короткие ногти, мозоль на среднем пальце от наперстка. Руки труженицы. Руки, которые только что объявили войну.

Я вернулась на кухню. Мой остывший кофе стоял на столе, подернутый неприятной маслянистой пленкой. Пить его уже не хотелось.

— Так, Валя, — сказала я себе вслух. Голос прозвучал глухо в пустой квартире. — Соберись. Ты победила в битве, но война только началась. Веня не тот человек, который утрется и забудет.

Мне нужно было действовать. Первым делом — обеспечить себе тылы. Если я отказалась обслуживать мужа, значит, и кормиться с его стола я больше не имею морального права. Да он и не позволит. Угроза про «сдохнешь с голоду» была не пустой фразой.

Я взяла телефон. Экран был темным и холодным.

Нужно заказать продукты. Крупы, макароны, немного курицы. То, что дешево и надолго. У меня была карта — дополнительная, привязанная к общему семейному счету. Вениамин выдал мне её пять лет назад с барского плеча, чтобы я не просила наличку на хозяйственные нужды. «Тратишь — отчитываешься чеками», — таково было условие. И я отчитывалась. За каждый пакет молока, за каждую пачку стирального порошка.

Я разблокировала экран и нажала на иконку банковского приложения.

В правом верхнем углу всплыло уведомление.

Дзынь.

Звук был мелодичным, стандартным, но почему-то от него у меня по спине пробежал холодок.

*«Внимание! Операции по карте 4589 ограничены».

Я моргнула. Может, сбой? Интернет плохой?

Дзынь.

Второе сообщение прилетело следом, словно контрольный выстрел.

*«Лимит по дополнительной карте 4589 изменен. Доступный остаток: 0.00 RUB».

Я тупо смотрела на цифры. Ноль рублей. Ноль копеек.

Еще минуту назад там было около пятидесяти тысяч — деньги на текущие расходы, на коммуналку, на продукты. Это были не его личные деньги, это был наш бюджет, в который, между прочим, я тоже вкладывала, когда у меня были крупные заказы.

Дзынь.

«Доступ к накопительному счету "Семейный" закрыт владельцем счета».

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Я опустилась на стул, не отрывая взгляда от экрана, на котором в режиме реального времени происходила моя цифровая казнь.

Он не просто заблокировал карту. Он отрезал меня от всего. От денег, которые мы копили на отпуск. От «подушки безопасности», которую мы откладывали на ремонт машины. От средств, которые, как я наивно полагала, были нашими.

Я попыталась войти в историю операций.

«Ошибка доступа. Обратитесь к владельцу счета».

Владельцу.

В этом слове была вся суть моего положения. Я не была партнером. Я не была совладельцем. Я была просто пользователем, которому администратор в любой момент мог отключить доступ к ресурсам.

— Быстро ты, Веня, — прошептала я. — Даже до работы не доехал.

Видимо, он сделал это прямо в такси. Сидел на заднем сиденье в своих нелепых джинсах, тыкал пальцем в экран и с наслаждением нажимал кнопки «Блокировать», «Закрыть», «Ограничить». Он наказывал меня. Он показывал мне мое место.

Место у параши.

Телефон в руке вдруг завибрировал, и я вздрогнула, едва не выронив его. На экране высветилось фото Вениамина. Старое фото, сделанное лет семь назад на даче. Он там улыбался, щурясь от солнца, и держал в руках шампур с шашлыком. Тогда он казался мне самым надежным мужчиной на свете.

Я нажала «Принять».

— Ну что, Валентина Ивановна, — его голос звучал в динамике пугающе спокойно. Истерика прошла. Осталась ледяная, расчетливая злоба. — Получила смски?

На заднем фоне шумела дорога, гудели машины. Он ехал.

— Получила, — ответила я. Я старалась, чтобы голос не дрожал, но связки предательски спазмировало.

— Это демо-версия твоей независимости, — произнес он с садистским удовольствием. — Ты же у нас теперь гордая? Самостоятельная? Ателье у тебя свое? Вот и обеспечивай себя сама.

— Это были общие деньги, Вениамин. Там были и мои гонорары за прошлогодние пальто.

— Были, да сплыли, — хохотнул он. — Ты жила в моей квартире, ела мою еду, пользовалась моим светом и водой. Считай, что я списал твои копейки в счет арендной платы за прошлые годы. Так что баланс у нас нулевой. Даже нет, ты мне еще должна осталась. За испорченные брюки.

— Ты не имеешь права... — начала я, но он перебил. Жестко. Резко.

— Я имею право на всё! Потому что я — хозяин! А ты заигралась, Валя. Ты забыла, кто тебя кормит. Решила зубы показать? Ну, теперь попробуй покусаться без зубов.

Пауза. Я слышала его дыхание.

— Кстати, о птичках, — продолжил он, и тон его изменился, став вкрадчивым, почти ласковым. От этого тона у меня волосы на затылке зашевелились. — Раз уж мы перешли на рыночные отношения... Я тут вспомнил один нюанс. Ты ведь женщина умная, документы читаешь внимательно?

— О чем ты?

— О квартире, Валя. О нашей прекрасной трешке в центре, в которую ты вложила столько сил. Обои выбирала, плитку... Помнишь, как мы её оформляли пятнадцать лет назад?

Сердце пропустило удар. Я помнила. Конечно, я помнила. Мы продали мою бабушкину однушку на окраине, добавили накопления Вениамина, взяли кредит...

— Помнишь, что я тогда сказал? — он не ждал ответа. — У меня были проблемы на работе, проверки, риски. Я сказал, что безопаснее оформить недвижимость на маму. Чтобы, не дай бог, не отобрали, если бизнес прогорит. И ты, моя верная жена, согласилась. «Конечно, Венечка, как скажешь, Венечка».

Глава 10

Черные полиэтиленовые мешки имеют свойство шуршать особенно зловещей похоронной музыкой, когда ты упаковываешь в них свою жизнь.

Я стояла посреди спальни, держа в руках рулон на сто двадцать литров. Обычно в такие мы с Вениамином собирали опавшую листву на даче. Теперь мне предстояло собрать в них опавшие листья моего брака.

На часах было десять утра. У меня оставалось четыре часа до приезда Людмилы. Четыре часа, чтобы стереть себя из этой квартиры, как пятно с белой скатерти.

Я рывком оторвала пакет от рулона. Пластик податливо растянулся.

Начала я с гардеробной. Это было самое трудное. Здесь, на вешалках, висела история моей трансформации из живой женщины в удобную функцию.

Вот оно — изумрудное платье в пол, которое Веня заставил меня купить для корпоратива пять лет назад. «Оно подчеркивает статус», — говорил он. Я ненавидела это платье. Жесткий корсет впивался в ребра, синтетическая подкладка не давала коже дышать. Я чувствовала себя в нем дорогой вазой.

Я сняла платье с плечиков. Ткань тяжело скользнула в руках. Взять? Зачем? Куда я пойду в нем на даче с удобствами во дворе?

Я вернула платье на место. Пусть висит. Пусть София носит, если влезет в мой сорок восьмой размер. Хотя нет, она же у нас «хрупкий цветок», утонет.

Я брала только то, что было моим. Настоящим.

Джинсы, в которых удобно ползать вокруг манекена. Свитера крупной вязки — теплые, уютные, скрывающие фигуру, но греющие душу. Хлопковые футболки.

Я открыла ящик с бельем.

Кружевные комплекты, которые я покупала, чтобы порадовать мужа (и которые кололись и натирали), остались лежать ровными стопочками. Я сгребла в мешок простые, гладкие бюстгальтеры и трусики из хлопка.

«Сексуальность оставим для музы, — подумала я зло. — Мне теперь нужна практичность».

Мешок наполнялся быстро. Одежда, обувь (только удобная, никаких шпилек), косметика.

Я добралась до нижней полки, где хранились альбомы.

Сердце кольнуло. Свадебный альбом в бархатной обложке. Мы там такие молодые, глупые. Я в платье, которое сшила сама за две ночи. Веня — худой, с горящими глазами, еще без этого сального налета самодовольства.

Рука потянулась забрать его. Это же память.

Но я отдернула ладонь. Память? О чем? О том, как я двадцать пять лет строила замок на песке? Если я заберу этот альбом, я утащу с собой призрак. Я буду открывать его вечерами, плакать и думать: «Где мы свернули не туда?».

Я не хотела знать. Я хотела выжить.

Я открыла другой альбом — старый, с картонными страницами. Там были фото моих родителей. Мое детство. Школа. Институт. Время, когда я была просто Валей Афанасьевой, талантливой девочкой с иголкой в руках.

Я вытащила этот альбом и положила в сумку. Это — моё. Это фундамент, который он не смог разрушить. А «нас» больше не существовало.

В прихожей росла гора черных мешков. Они выглядели как трупы надежд.

Теперь самое главное. Мастерская.

Я вошла туда, как хирург в операционную перед ампутацией. Здесь нельзя было давать волю эмоциям. Нужна была холодная логика и точность.

— Ну что, мои хорошие, — прошептала я, гладя прохладный корпус швейной машины Pfaff. — Потерпите. Будет трясти.

У меня не было заводских коробок. Вениамин заставил выбросить их три года назад во время генеральной уборки балкона. «Зачем хранить хлам, Валя? Гарантия кончилась».

Хлам. Теперь этот «хлам» был моим единственным спасением.

Я пошла в спальню и, не дрогнув, стянула с кровати дорогое сатиновое белье. Простыня, пододеяльник, наволочки. Потом открыла шкаф и достала еще два комплекта. Пледы. Махровые полотенца.

Я не крала их. Я использовала их как упаковочный материал.

Вернувшись в мастерскую, я начала пеленать свои машины.

Сначала Pfaff. Я обернула её в пушистое полотенце, потом в простыню, создавая мягкий кокон. Обмотала скотчем. Получился толстый, бесформенный сверток, похожий на спеленутого младенца-переростка.

— Ничего, ничего, — шептала я, затягивая скотч. — Главное, чтобы челночный механизм не пострадал. Главное, чтобы дисплей не треснул.

Следом пошел оверлок Juki. Он был полегче, но капризнее. Я зафиксировала нитепроводы малярным скотчем, подложила под лапку лоскут ткани, чтобы зубья транспортера не царапали металл. Замотала в плед.

Парогенератор. Доска. Коробки с нитками.

Я выгребала всё. Я открывала каждый ящичек органайзера, высыпая содержимое в пакеты. Пуговицы, кнопки, молнии, мелки, лекала из электрокартона.

Я проверяла каждый угол. Я ползала по полу с фонариком, выискивая закатившиеся булавки.

Он не получит ни одной моей иголки. Если у него оторвется пуговица, пусть идет в магазин и покупает швейный набор. Или пусть София клеит её на суперклей. Я не оставлю здесь ни грамма своего ремесла.

Остались манекены.

«Дэвид» и «Мэрилин». Мои безмолвные модели.

Упаковывать их было жутковато. Я завернула их в белые пододеяльники и обмотала скотчем. Теперь они стояли в углу, прислонившись к стене, и выглядели как две мумии, готовые к транспортировке в загробный мир. Или как жертвы маньяка, упакованные для вывоза в лес.

— Простите, ребята, — нервно усмехнулась я. — Вид у вас непрезентабельный, но так безопаснее.

Когда мастерская опустела, я почувствовала странный укол в сердце. Комната стала гулкой, чужой. Просто стены. Просто окно. Душа ушла отсюда вместе с гулом мотора и паром утюга.

Я вынесла последний пакет в коридор.

На часах было 12:30. У меня оставалось полтора часа.

Можно было сесть и посидеть. Отдохнуть. Выпить воды.

Но я не могла сидеть. Энергия разрушения бурлила во мне, требуя выхода.

Я посмотрела на квартиру.

Она была... жилой. Тут валялся чек на тумбочке. Там — след от кружки. На зеркале — пыль.

Вениамин сказал: «Собирай манатки и вали». Он ждал, что я убегу в слезах, оставив бардак, разгром, хаос. Он ждал, что я буду вести себя как жертва.

Глава 11 (Веня)

от лица Вени

Ключ мягко вошел в замочную скважину. Я повернул его два раза, чувствуя приятное, тяжелое сопротивление механизма. Щелчок, еще один.

Этот звук был музыкой. Звуком моей полной, безоговорочной победы.

Я толкнул дверь плечом, пропуская вперед Софию. Она впорхнула в прихожую, цокая каблучками по плитке, вся такая воздушная, пахнущая «Chanel» и морозом. Моя награда. Мой трофей.

— Прошу, королева, — я сделал широкий жест рукой. — Добро пожаловать в твое новое царство.

Я ожидал, что нас встретит привычный запах дома — смесь кондиционера для белья, борща (или что там она готовила перед уходом?) и той едва уловимой теплой духоты, которая бывает в обжитых квартирах. Я ожидал увидеть приглушенный свет, возможно, даже аккуратно сложенные на тумбочке тапочки.

Но нас встретил холод.

Ледяной сквозняк ударил в лицо, заставив Софию зябко поежиться и втянуть голову в пушистый воротник шубки.

— Бр-р-р! — скривилась она. — Веня, у тебя тут морозильник? Ты что, окна не закрываешь?

А следом за холодом ударил запах.

Резкий, химический, бьющий в нос запах хлорки и какой-то медицинской стерильности. Так пахнет в операционной перед началом хирургического вмешательства, а не в уютной семейной квартире.

Я нахмурился, шаря рукой по стене в поисках выключателя.

Свет залил прихожую. Она была пуста. Абсолютно, звонко пуста. Исчезла вешалка с моими куртками (стоп, а где мои куртки?), исчез пуфик, на который я любил бросать сумку. Исчез дурацкий коврик с надписью «Welcome».

На тумбочке, сияющей полировкой так, что больно было смотреть, лежала одинокая связка ключей. Брелок в виде домика тускло блестел в свете лампы.

Сбежала.

Все-таки сбежала.

Внутри меня шевельнулось странное чувство. Смесь триумфа — я же говорил, что сломаю её! — и легкой, колючей тревоги. Я был уверен, что застану её сидящей на чемоданах, заплаканную, умоляющую дать ей еще один шанс. Я готовил речь. Я хотел проявить великодушие, позволив ей пожить на даче пару недель, пока она не найдет угол.

Но она просто испарилась, оставив после себя ключи и этот невыносимый запах «Доместоса».

— Фу, Веня! — София зажала нос наманикюренными пальчиками. — Чем тут воняет? Как в общественном туалете после уборки! Твоя бывшая что, решила напоследок отравить нас химикатами?

— Это запах чистоты, Софушка, — я попытался улыбнуться, закрывая входную дверь и отсекая нас от внешнего мира. — Видимо, она решила сдать пост по всем правилам. Надраила полы.

— Надраила? — София брезгливо посмотрела на идеально чистый пол, в котором отражались её сапоги. — Она что, больная на голову? Кто моет полы перед тем, как его выгоняют? Я бы на её месте тут все яйцами закидала.

Я помог ей снять шубу. Шуба была легкой, мех — нежным. Я повесил её в пустой шкаф-купе. Там было гулко. Мои пальто и куртки сиротливо жались в углу.

— Ну, пойдем, покажу тебе владения, — я обнял Софию за талию, чувствуя тепло её тела через тонкое кашемировое платье. — Теперь здесь всё будет по-нашему.

Мы прошли в гостиную.

Здесь тоже царила стерильность. Ни пылинки. Ни забытой газеты. Телевизор зиял черным провалом экрана. Шторы были раздвинуты, и в окна смотрела черная зимняя ночь.

София прошлась по комнате, цокая каблуками по ламинату. Она смотрела на стены так, словно видела на них плесень.

— М-да... — протянула она, проводя пальцем по спинке дивана. — Веня, без обид, но интерьерчик — «привет из двухтысячных». Эти обои в цветочек... Это что, винил? Какой кошмар.

— Это выбирала Валя, — быстро сказал я, открещиваясь от безвкусицы. — Я не вмешивался. Она любила все такое... мещанское.

— Сразу видно, — фыркнула София. — Пылесборники на окнах надо сжечь. И этот диван... Он же огромный и уродливый. Сюда просится что-то в стиле лофт, кожаное, стильное. И стены надо перекрасить. В серый или белый. Чтобы было воздуха больше.

— Конечно, котенок, — я притянул её к себе. — Сделаем ремонт. Все будет, как ты захочешь. Ты же у меня дизайнер в душе.

— Я дизайнер в жизни, — поправила она, чмокнув меня в щеку. — Ладно, показывай спальню. Надеюсь, там кровать не скрипит? А то я чутко сплю.

Мы пошли в спальню.

Здесь было еще холоднее. Окно было открыто на микропроветривание, и штора легонько колыхалась, как привидение.

Кровать была застелена покрывалом, натянутым так туго, что об него можно было порезаться. Армейская дисциплина.

София с разбегу плюхнулась на матрас, раскинув руки.

— Ой! — вскрикнула она. — Камень! Веня, на чем ты спал? Это же доски, а не матрас!

— Ортопедический, — буркнул я. — Спина, знаешь ли...

— Ну нет, — она сморщила носик. — На таком сексом заниматься — колени сотрешь. Надо менять. И белье... Фу, это что, бязь? Какая дешевка. Я люблю шелк или сатин-люкс.

Она встала и подошла к гардеробной. Распахнула дверцы.

— Ого, — свистнула она. — А тут эхо гуляет. Она что, вообще все вывезла?

Я подошел сзади, заглядывая через её плечо.

Полки, где раньше лежали стопки Валиных свитеров, футболок, джинсов, были девственно пусты. Она не оставила ничего. Даже старых треников для дачи. Даже выцветших полотенец.

Ни плечиков. Ни коробок с обувью.

Это кольнуло. Неприятно так, под ребро.

Обычно женщины, уходя, оставляют «якоря». Забытую косметичку. Любимую книгу. Зимние сапоги, которые «не влезли в чемодан». Они делают это, чтобы иметь повод вернуться через неделю, позвонить в дверь и сказать: «Ой, я только за вещами». А там — слово за слово, слезы, и вот она уже снова на кухне, жарит котлеты.

Валя не оставила якорей. Она обрубила канаты.

Это выглядело как... презрение. Словно она брезговала оставить здесь даже свой носовой платок.

— Жадная какая, — прокомментировала София, закрывая шкаф. — Даже вешалки сперла. Ну и ладно. Мне больше места будет. У меня шмоток — вагон, завтра перевезу.

Глава 12

Дом Людмилы пах старой хвоей, остывшей золой и тем особенным, горьковатым духом заброшенности, который появляется у дач, когда хозяева наезжают в них лишь по выходным.

Я сидела на краю старого железного дивана с панцирной сеткой, не снимая пуховика. В помещении было едва ли теплее, чем на улице. Уехав два часа назад, Люда оставила мне охапку дров, запас технической воды в канистрах и ворох напутствий, которые пролетели мимо моего сознания.

— Валька, печку сильно не кочегарь, она с норовом, — говорила она, натягивая перчатки. — И не смей киснуть. Ты здесь хозяйка. Упырь твой до сюда не дотянется, у него навигатор на такие координаты не настроен.

Теперь, когда шум её старой «Газели» окончательно растаял в морозных сумерках, на меня обрушилась тишина. Она не была уютной. Она была гулкой, как пустой колодец, в который я только что упала.

Я посмотрела на свои руки. Они были грязными. Под ногтями — пыль от переезда, на ладонях — серые разводы. Мои «дети», мои машинки, стояли в углу веранды, замотанные в простыни и пледы, похожие на раненых солдат в полевом госпитале.

В углу под потолком отклеился кусок старых бумажных обоев. Он медленно шевелился от сквозняка, издавая противный шелест: ш-ш-ш... ш-ш-ш... Словно дом нашептывал мне: «Ну и куда ты пришла, Афанасьева? Что дальше?»

Я закрыла глаза, и слезы, которые я так старательно сдерживала при Люде, наконец прорвались. Они были горячими и едкими. Я плакала не о Вене. Я плакала о той Валe, которая двадцать пять лет выстраивала карточный домик, свято веря, что это крепость. Я плакала о своих исколотых пальцах, о бессонных ночах над его смокингами, о том, что в пятьдесят лет моим единственным имуществом стали две швейные головки и коробка с нитками.

— Господи, какая же я жалкая... — всхлипнула я, обхватив плечи руками.

Холод пробирался под пуховик. Нужно было встать, затопить печь, разобрать вещи, но я не могла пошевелиться. Казалось, если я сделаю хоть шаг, я просто рассыплюсь на куски, как пережженная ткань.

Я встала и подошла к зеркалу, висевшему в простенке между окнами. Амальгама по краям облупилась, покрылась черными пятнами «старости». В тусклом свете одинокой лампочки на меня смотрело чудовище.

Размазанная тушь превратила глаза в две грязные впадины. Волосы, которые я так тщательно уложила утром, висели сосульками. Но хуже всего было платье.

Мое «домашнее» платье. Серый трикотажный кокон, который я сшила себе три года назад. Веня называл его «уютным мешком». «Валя, ты в нем такая домашняя, такая... неопасная». Он любил это платье. Оно делало меня невидимой. Оно превращало женщину в мягкую подкладку для его жизни.

Сейчас, в этом зеркале, я видела ту самую «моль в обмороке». Существо без цвета, без возраста, без будущего. Женщину, которую можно выставить за дверь с мешком тряпок, и мир этого даже не заметит.

— Нет... — прошептала я, и мой голос сорвался на хрип. — Хватит.

Взгляд упал на один из моих узлов, который развязался при переноске. Из-под грубого пледа выглядывал край изумрудного шелка. Того самого отреза, который я берегла для своей несбывшейся серебряной свадьбы.

В этом сером, умирающем доме шелк казался чем-то инопланетным. Он сиял. Он горел холодным, ядовитым зеленым огнем, словно бросал мне вызов.

«Либо ты сгниешь здесь в своем сером мешке, — казалось, говорил он, — либо ты вспомнишь, чьи это руки».

Я сделала глубокий вдох. Воздух был морозным, он обжег легкие, прочищая мозги лучше любого нашатыря.

Я подошла к узлу. Рывком сорвала плед. Достала Pfaff. Она была холодной, тяжелой, родной. Поставила её на колченогий обеденный стол. Пальцы сами нашли шнур, воткнули в розетку. Лампочка над иглой вспыхнула, как маяк.

— Поработаем, девочка, — сказала я, и в моем голосе впервые за этот бесконечный день появилась сталь.

Я не стала искать чистую одежду. Я сделала то, что должен делать мастер, когда ткань безнадежно испорчена. Я начала пороть.

Я схватила ножницы. Резким, злым движением я начала распарывать свое серое платье прямо на себе. По швам. Вжик-вжик. Нитки трещали, освобождая мое тело от этого трикотажного плена. Боковые швы, рукава, горловина.

Через минуту я стояла перед мутным зеркалом в одном белье, а у моих ног лежали серые лохмотья того, что Вениамин называл моей «уютностью».

Я взяла изумрудный шелк. Он был тяжелым, текучим, как ртуть.

Я не стала рисовать мелом. У меня не было времени на лекала. Я работала методом макетирования — так, как учили старые мастера в институте, так, как шьют высокую моду. Наколка прямо на теле.

Я накинула шелк на плечо. Приколола булавкой к лямке бюстгальтера. Холодная ткань обожгла кожу, заставив меня выпрямиться.

Мои руки двигались сами собой. Я закладывала складки, формируя драпировку на груди. Перекидывала полотно через спину. Шелк ложился идеально — по косой, обнимая мои бедра, подчеркивая талию, о существовании которой я сама почти забыла под слоями «уютного» трикотажа.

Я скалывала, резала, снова скалывала. Пальцы ожили. Боль в спине исчезла, уступив место тому самому творческому трансу, когда время перестает существовать.

Я села за машинку.

Стрекот Pfaff в ночной тишине дачного поселка звучал как автоматная очередь. Я строчила, не обращая внимания на то, что свет моргает, а от холода изо рта идет пар.

Я перешивала не платье. Я перешивала себя.

Каждая строчка — это был ответ Вениамину.
Стежок — «Я не ноль».
Стежок — «Я не мебель».
Стежок — «Посмотри, кого ты потерял, ничтожество».

Я закончила через два часа.

В комнате по-прежнему было холодно, но мне было жарко. Я надела то, что получилось.

Это был дерзкий, почти наглый наряд. Платье на одно плечо, с глубоким разрезом, открывающим ногу выше колена. Изумрудный цвет сделал мою бледную кожу фарфоровой, а серые глаза — ярко-зелеными, как у кошки, вышедшей на охоту. Драпировка на талии создавала силуэт «песочные часы», скрывая всё лишнее и выставляя напоказ всё лучшее.

Глава 13

Я открыла глаза и увидела облачко пара, вырвавшееся из моего рта.

Первые секунды сознание отказывалось принимать реальность. Казалось, что я все еще дома, в нашей с Вениамином спальне, под пуховым одеялом, а холод — это просто дурной сон, следствие открытой форточки. Рука по привычке потянулась вправо, чтобы нащупать теплое плечо мужа.

Пальцы уткнулись в колючую спинку старого дивана.

Реальность обрушилась на меня, как ведро ледяной воды. Я не дома. У меня нет дома. Я на даче у Люды, сплю в пуховике и шерстяных носках, а печка, которую я с таким трудом растопила вчера вечером, давно остыла, превратившись в груду холодного кирпича.

Я села, кутаясь в одеяло поверх куртки. Тело затекло. Суставы ныли, напоминая, что мне уже не двадцать и ночевки в спартанских условиях — это испытание, а не романтика.

Взгляд упал на гвоздь, вбитый в деревянную стену напротив.

Там, сияя в сером утреннем сумраке, висело изумрудное платье. Мой вчерашний ночной бунт. Мой шедевр, созданный из отчаяния и старого шелка. В холодном свете утра оно казалось инородным предметом, артефактом из другой цивилизации, случайно попавшим в хижину отшельника.

Оно было прекрасным. И абсолютно бесполезным здесь, где температура стремилась к нулю, а из удобств были только ведро с водой и электрическая плитка.

— Доброе утро, Валя, — прохрипела я в пустоту. Голос сорвался. Горло першило.

Нужно было вставать. Нужно было двигаться, чтобы кровь начала бегать по жилам.

Я спустила ноги на пол. Дощатый настил был ледяным даже через носки. Я быстро сунула ноги в угги, которые предусмотрительно оставила у дивана.

Первым делом — тепло. Я подошла к электрической плитке, которую Люда привезла вместе со мной. Спираль, покрытая нагаром, выглядела ненадежно, но это была моя единственная надежда на горячий чай. Старый эмалированный чайник, закопченный еще с советских времен, отправился на конфорку.

Пока вода закипала, я подошла к столу, где лежал мой телефон.

Экран был черным. Я нажала кнопку. Батарея — 15%. Надо экономить. Зарядку я взяла, но розетка тут была одна, и сейчас она была занята плиткой.

На иконке соцсети горел красный кружок уведомления.

Сердце екнуло. Вчера, в порыве эйфории, я ответила незнакомцу с ником «L.A.». Я написала: «Я принимаю заказы любой сложности». Смело. Нагло. Особенно для женщины, которая последние десять лет подшивала брюки мужу и шила шторы для кухни.

Я открыла мессенджер.

Сообщение пришло еще ночью, в три часа.

«L.A.: Доброй ночи. Рад, что вы ответили. Мне не нужны новые костюмы. У меня специфическая задача. Реставрация. Вещь музейного уровня, но пострадавшая от времени и неправильного хранения. Фото прилагаю. Оцените масштаб бедствия. Сможете взяться?»

Ниже были прикреплены три фотографии.

Я нажала на первую. Фото загружалось медленно — мобильный интернет здесь ловил через пень-колоду.

Наконец, картинка прояснилась.

Это был мужской жилет. Конец девятнадцатого века, судя по крою и лацканам. Темный, густой бархат цвета «пьяная вишня». Золотая вышивка — сложный растительный орнамент, перевитый сутажем.

На первый взгляд — красиво. Но я приблизила фото.

Ворс на бархате местами был вытерт до проплешин. На правом боку зияла дыра — не ровный порез, а именно разрыв ветхой ткани, края которой осыпались трухой. Золотые нити вышивки в нескольких местах лопнули и висели жалкими петлями. Подкладка, судя по торчащим лоскутам, истлела полностью.

Я открыла второе фото. Макросъемка разрыва.

Ткань была «уставшей». Она могла рассыпаться прямо в руках от одного неловкого движения иглы. Дублировать такое — это адский труд. Нужно подбирать основу, проклеивать (но утюг может сжечь старый ворс!), восстанавливать рисунок вышивки вручную, стежок за стежком попадая в старые проколы.

Мои руки, державшие телефон, задрожали.

Это не просто «сложный заказ». Это ювелирная работа. Реставраторы в музеях тратят на такое месяцы. А я? Я сижу на даче с дымящей печкой, у меня из оборудования — бытовой Pfaff и старый утюг.

Синдром самозванца, мой верный спутник, тут же поднял голову и начал нашептывать ядовитым голосом Вениамина:

«Куда ты лезешь, Валя? Ты испортишь вещь. Она стоит состояние. Ты будешь расплачиваться за нее до конца жизни. Ты просто домохозяйка, которая возомнила себя кутюрье. Твой уровень — пришивать пуговицы и укорачивать джинсы. Откажись. Скажи, что занята. Не позорься».

Я отложила телефон, словно он был горячим.

Чайник на плитке зашумел, начиная закипать.

Я насыпала заварку прямо в кружку — заварочного чайника не было. Залила кипятком. Пар ударил в лицо, но он не принес облегчения.

Нужно было поесть.

Я подошла к пакету с продуктами, который оставила Люда.

Полпачки гречки. Банка тушенки (которую я не могла открыть, потому что не было консервного ножа, а обычным ножом я побоялась порезаться). Немного сахара. Пара яблок.

Масла не было. Хлеба тоже — вчера в суматохе забыли купить, а Люда привезла то, что нашла у себя в шкафу.

Я насыпала гречку в кастрюлю. Залила водой. Поставила на плитку, сняв чайник.

Пока варилась каша, я вышла на веранду.

Здесь было еще холоднее, чем в комнате. Окна были затянуты морозными узорами. В углу стояли мои «мумии» — манекены в простынях. Машинки стояли на шатком столе, накрытые пленкой.

Я подошла к коробке с нитками.

Есть ли у меня шелк нужного оттенка? Я порылась в мотках. Бордовый... слишком красный. Вишневый... слишком яркий. Нужно искать. Возможно, придется красить нитки вручную чаем или корой дуба, чтобы попасть в цвет старины.

Я посмотрела на свои руки. Кожа на костяшках покраснела и шелушилась от холода и воды. Вчера я драила квартиру «Доместосом» в перчатках, но потом, распарывая платье и работая с шелком, видимо, пересушила кожу.

Смогут ли эти грубые, замерзшие пальцы работать с ветхим бархатом? Не порвут ли они историю?

Глава 14 (Веня)

от лица Вени

Второй день моей «новой свободной жизни» подходил к концу, и, честно говоря, он был похож на затянувшийся визит к проктологу. Неприятно, унизительно и хотелось, чтобы это поскорее закончилось.

Я возвращался домой не на такси, а на корпоративном автомобиле с водителем, но даже мягкая подвеска «Камри» не спасала от ощущения, что меня пропустили через мясорубку. Весь день я провел в той самой розовой рубашке, которую выудил вчера из недр шкафа.

Она была несвежей.

Нет, откровенно потом от меня не разило — спасибо дорогому дезодоранту, которым я облился с ног до головы, — но ощущение «второй свежести» преследовало меня каждую секунду. Воротничок, потерявший жесткость, предательски тер шею. Манжеты казались мне грязными, хотя, возможно, это была игра воображения.

На совещании я старался не поднимать рук и лишний раз не шевелиться. Мне казалось, что все смотрят на меня и думают: «Афанасьев сдал. Афанасьев носит одно и то же. У Афанасьева проблемы?».

Это было невыносимо. Я, человек, привыкший к хрусту накрахмаленного хлопка, чувствовал себя бродягой в чужих обносках.

Поднимаясь в лифте на свой этаж, я мечтал только об одном: сорвать с себя эту тряпку, встать под горячий душ и надеть чистое.

Я открыл дверь своим ключом.

В нос ударил влажный, густой запах стирального порошка. Не легкий аромат свежести, который обычно витал в квартире при Вале, а тяжелый, химический дух, от которого першило в горле. Словно кто-то рассыпал пачку «Тайда» прямо в коридоре.

И звук.

Из ванной доносился натужный гул. Моя стиральная машина, надежная немецкая техника, ревела, как раненый бизон, и вибрировала так, что, казалось, сейчас пробьет стену к соседям. Она выходила на взлет.

Я замер в прихожей, сбрасывая ботинки.

Стирает.

Внутри разлилась теплая волна облегчения, смывая раздражение рабочего дня. София стирает. Моя девочка, моя муза, про которую Валя говорила «белоручка», взялась за хозяйство. Сама. Без напоминаний.

Я улыбнулся своему отражению в зеркале. Видишь, Веня? А ты сомневался. Ты накручивал себя. Просто ей нужно было время, чтобы адаптироваться. Она молодая, современная, она не будет, как Валя, делать из стирки культ, но кнопку-то нажать она может!

— Софушка, я дома! — крикнул я, вешая пиджак (на спинку стула, потому что вешалок в шкафу по-прежнему не было).

— Я в ванной, котик! — отозвался звонкий голосок.

Я прошел в ванную комнату.

София сидела на бортике джакузи, болтая ногами в пушистых тапочках. На ней была какая-то смешная маска для лица в виде мордочки панды и коротенький шелковый халатик, едва прикрывающий бедра. В руках она держала телефон, быстро печатая что-то длинным ногтем.

Увидев меня, она отложила гаджет и захлопала в ладоши.

— Привет, мой добытчик! А я тут хозяюшку включила!

Она спрыгнула на пол и повисла у меня на шее. Пахло от неё чем-то сладким и химическим порошком.

— Я видела, как ты мучился утром с рубашкой, — проворковала она мне в ухо. — И решила: хватит! Мой мужчина должен быть самым красивым. Я собрала всё, что нашла в корзине, и всё, что ты вчера в кучу свалил, и закинула в стирку. Я молодец?

— Ты чудо, — искренне сказал я, целуя её в нос (точнее, в маску панды). — Я как раз мечтал о чистой белой рубашке на завтра. У меня встреча с инвесторами, нужно выглядеть на миллион.

Машина издала последний, особенно натужный стон, хлюпнула водой и победно пискнула.

Пи-пи-пи.

Цикл завершен.

— О, готово! — София отстранилась и нажала на кнопку открывания люка. — Сейчас будем развешивать. Я даже сушилку нашла на балконе, представляешь? Я такая самостоятельная, самой страшно!

Я смотрел на дверцу машины с предвкушением. Сейчас я увижу свои сокровища. Свежие, чистые, пахнущие «альпийским лугом».

Щелчок блокировки. София потянула дверцу на себя.

Из барабана повалил пар. Горячий, влажный пар.

Я нахмурился. Пар? Валя никогда не доставала горячее белье. Обычно оно было прохладным.

— А на какой режим ты поставила? — спросил я, чувствуя легкий укол беспокойства.

— На самый лучший! — гордо заявила София, ныряя рукой в недра барабана. — Там было написано «Хлопок 90 градусов». Ну, чтобы наверняка! Чтобы все микробы сдохли и пятна отошли. Ты же потел, Веня, надо дезинфицировать!

Девяносто градусов.

Кипячение.

У меня похолодело внутри. Мои рубашки... Тонкий египетский хлопок...

— Софа... — начал я, но она уже вытянула наружу содержимое.

Это был плотный, сбившийся в единый ком узел мокрой ткани. Он выглядел тяжелым и каким-то... неправильным.

София дернула за рукав, пытаясь распутать этот гордиев узел.

— Ой, как все переплелось! — засмеялась она. — Как змеи!

Она рванула сильнее. Ком распался. На кафельный пол шлепнулось нечто.

Я смотрел вниз и не верил своим глазам. Мозг отказывался обрабатывать визуальную информацию.

Это были мои рубашки. Я узнавал их по пуговицам, по биркам Hugo Boss и Eterna. Но на этом сходство заканчивалось.

Вместо сияющей белизны передо мной лежала куча тряпья грязно-розового цвета.

Не благородного пастельного оттенка, а какого-то пошлого, мутного цвета разбавленного борща с молоком. Ткань выглядела странно: она словно скукожилась, стала плотной, «вареной», покрылась мелкими катышками. Воротнички, мои идеальные жесткие воротнички, превратились в бесформенные жеваные тряпочки.

Среди этого розового кошмара ярким пятном выделялись кружевные красные трусики Софии и один-единственный ярко-малиновый носок, застрявший в рукаве моей бывшей белой сорочки.

— Это... что? — мой голос прозвучал как скрип несмазанной телеги.

София, кажется, не замечала масштаба катастрофы. Она подняла одну рубашку (рукава которой теперь были короче сантиметров на пять) и встряхнула её.

— Ой, смотри! Покрасилось! — удивилась она, но в голосе не было ужаса, скорее любопытство ребенка, смешавшего краски. — Наверное, из-за моих трусиков... Или вон того носка. Я его искала!