Развод. В постели с дьяволом.

Глава 1

Январское солнце в наших широтах — гость скупой и холодный. Его лучи, пробивающиеся сквозь морозные узоры на окнах сталинки, не грели, а лишь подсвечивали мириады пылинок, танцующих над кроватью. Я открыла глаза и по привычке коснулась ладонью соседней подушки. Пусто. Но простыня еще хранила тепло его тела, а в воздухе застыл едва уловимый аромат его парфюма — терпкий, с нотками сандала и чего-то стального.

Тринадцать лет. Ровно тринадцать лет назад я стояла перед зеркалом в дешевом съемном жилье, поправляя фату, и верила, что вытянула счастливый билет. Сегодня наш «кружевной» юбилей. Странное название для даты, которая у многих ассоциируется с несчастьем. Но для нас с Глебом число тринадцать всегда было личным талисманом.

Я поднялась, накинула тяжелый кашемировый халат и подошла к окну. На подоконнике стоял мой «пациент» — шкатулка карельской березы середины девятнадцатого века. Я провела кончиками пальцев по крышке. Дерево под моими руками всегда оживало. Реставрация — это не просто ремесло, это умение видеть правду под слоями вековой грязи, фальшивого лака и копоти. Если бы я только знала, что мою собственную жизнь тоже пора очистить от наслоений лжи.

Из кухни донесся приглушенный звон посуды и шипение кофемашины. Глеб уже на ногах. Он всегда был образцом дисциплины: в меру строгий, подчеркнуто надежный, мой личный монолит в этом изменчивом мире.

Когда я вошла на кухню, он стоял спиной ко мне, изучая что-то в телефоне. На нем была свежая белая рубашка — я сама гладила её вчера вечером, тщательно разглаживая каждый шов. На столе, в центре нашей старой, но идеально чистой кухни, стояла ваза. Тринадцать черных роз.

Их лепестки казались отлитыми из бархата, глубокого, поглощающего свет цвета. Наша традиция. Тринадцатого числа каждого месяца, вне зависимости от погоды и обстоятельств, Глеб приносил мне эти цветы.

— С добрым утром, родная, — он обернулся, и на его лице расцвела та самая улыбка, в которую я влюбилась тринадцать лет назад. Спокойная, уверенная, собственническая.

Он подошел и обнял меня, прижимая к себе. Я уткнулась носом в его плечо, вдыхая запах дома.

— Тринадцать лет, Наташ. Ты веришь? — прошептал он мне в волосы. — Целая жизнь. И я бы прожил её снова, день за днем, ничего не меняя.

— Даже те моменты, когда нам не хватало на ремонт стиральной машины? — тихо рассмеялась я, отстраняясь.

— Особенно их. Трудности закаляют металл, — Глеб коснулся моей щеки. — Но сегодня я хочу, чтобы ты забыла об экономии. Я подготовил подарок.

— Глеб, мы же договаривались… — начала было я, вспоминая наш скромный бюджет менеджера страховой компании и мои непостоянные заработки реставратора. — Ольге нужны курсы рисования, да и машина просит техобслуживания.

— Ш-ш-ш, — он приложил палец к моим губам. — Сегодня — только мы. Пойдем в гостиную.

Он взял меня за руку и повел по длинному коридору. Наша квартира была моим личным проектом.Это был певый этаж,поэтому потолки были очень высокими, с лепниной, которую я восстанавливала по кусочкам, дубовый паркет, благородно скрипящий под ногами. Здесь всё пахло воском и историей.

В центре гостиной стояло нечто огромное, накрытое плотной серой тканью. Глеб замер, его глаза блеснули предвкушением.

— Я искал его почти год. Торговался, ждал, пока владелец созреет. Это зеркало из поместья князей Богдановых. Оно ждало тебя, Наташа.

Он резким движением сдернул ткань.

Я ахнула, не в силах сдержать профессиональный восторг. Это было произведение искусства. Массивная рама из темного, почти черного дерева — судя по весу и текстуре, эбен или мореный дуб. Резьба была невероятной сложности: виноградные лозы переплетались с какими-то фантастическими существами, их глазами служили крошечные вставки из обсидиана. Сама рама казалась живой, пульсирующей.

Но как профессионал, я тут же почувствовала холодный расчет в животе.

— Глеб… — я подошла ближе, касаясь кончиками пальцев холодного дерева. — Это зеркало… Оно стоит как половина нашей квартиры. На каких аукционах ты его нашел? Откуда такие деньги?

Муж подошел сзади и положил руки мне на плечи. В отражении я видела нас обоих: я — в домашнем халате, с растрепанными после сна волосами, и он — безупречный, сильный, возвышающийся надо мной.

— Я копил, Наташ. Подработки, премии, удачные сделки. Я хотел, чтобы в наш тринадцатый год ты смотрела в зеркало, которое достойно твоего таланта. Амальгама здесь оригинальная, серебряная. Оно не просто отражает, оно хранит свет.

Я смотрела в глубину стекла. Оно действительно было необычным. Отражение казалось объемнее, глубже, словно комната за моей спиной стала бесконечной. Но в самой раме было что-то… тревожное. Среди изгибов лозы я заметила символы, которые не вписывались в классический декор девятнадцатого века. Какие-то острые углы, знаки, напоминающие алхимические печати.

— Мам? Пап? Вы чего тут? — в комнату зашла Ольга.

Ей только исполнилось двенадцать, и она была в том колючем возрасте, когда любая эмоция родителей вызывала у неё либо скепсис, либо раздражение. Она стояла в дверях, прижимая к груди альбом для рисования. Её короткая стрижка была взъерошена, а на щеке виднелся след от фломастера.

— Посмотри, какой подарок папа сделал, — я позвала её к себе.

Ольга подошла, щурясь от яркого зимнего солнца. Она замерла перед зеркалом, и я увидела, как её лицо внезапно побледнело. Она не стала рассматривать резьбу или восхищаться возрастом вещи. Она просто смотрела в стекло.

— Фу, — она передернула плечами. — Оно… оно злое.

— Оля! — Глеб нахмурился, его голос стал жестче. — Что за фантазии? Это ценная антикварная вещь.

— Оно смотрит на меня, — упрямо повторила дочь, делая шаг назад. — У него внутри как будто глаза. Пап, убери его в другую комнату, пожалуйста. От него холодно.

— Просто оно еще не согрелось с мороза, — я попыталась сгладить углы, подходя к дочери. — Посмотри, какая работа. Это же шедевр.

Глава 2( Глеб)

(то же утро от лица Глеба)

Секундная стрелка на кухонных часах не просто двигалась — она отсекала куски моей прошлой, опостылевшей жизни. Тик. Еще один миг фальшивого благополучия. Так. Еще один шаг к финалу. Я стоял спиной к двери, глядя в окно на серую январскую изморозь, и слушал. Слушал, как в спальне просыпается мой «главный ресурс».

Наталья. Моя идеальная, заботливая, бесконечно доверчивая жена. Женщина, которая тринадцать лет служила мне громоотводом, батарейкой и живым щитом.

Я услышал её шаги — легкие, осторожные. Она всегда боялась меня разбудить, если вставала раньше. Наивная. Она даже не догадывалась, что я не сплю уже три часа, вычисляя в уме коэффициенты ликвидности своих скрытых активов и прислушиваясь к тому, как внутри меня медленно поворачивается тяжелый засов. Срок контракта истекал сегодня.

Я почувствовал её взгляд на своей спине. Она замерла в дверях, наверняка любуясь моим силуэтом в лучах скупого зимнего солнца. Я знал, что она видит: надежного мужа, опору, мужчину, который за тринадцать лет не дал ни одного повода для сомнений. Я медленно обернулся, натягивая на лицо привычную маску — ту самую «улыбку номер тридцать четыре», теплую и немного усталую.

— С добрым утром, родная.

Слова соскользнули с языка легко, как смазанные маслом детали затвора. Внутри меня не дрогнул ни один нерв. За тринадцать лет я научился реставрировать свои эмоции не хуже, чем она восстанавливает свои пыльные деревяшки.

Я подошел к ней, вдохнул запах её волос — этот вечный аромат воска, спирта и какой-то домашней приторности. Раньше он казался мне уютным. Теперь — вызывал легкое подташнивание. Ресурс выработан. Амортизация достигла ста процентов. Наталья была прекрасным инструментом для достижения цели, но инструменты нужно менять, когда они начинают тупиться.

— Тринадцать лет, Наташ. Ты веришь? — прошептал я, чувствуя, как она тает в моих руках.

Она верила. Она всегда верила. В этом была её главная слабость и моё главное преимущество.

Я коснулся лепестков черных роз. Тринадцать штук. Она думала, что это романтика, наш личный код любви. На самом деле — это был мой счетчик. Каждая роза символизировала год, который я «законсервировал». В эзотерике черная роза — символ смерти и возрождения. Сегодня старая Наталья должна умереть в моем мире, чтобы я мог наконец возродиться в своем истинном обличии.

Когда мы вошли в гостиную, я кожей почувствовал её нарастающее волнение. Зеркало. Мой главный подарок. Мой троянский конь.

Я сдернул ткань. Наталья ахнула. Я видел, как её профессиональный взгляд жадно впивается в резьбу, как она оценивает возраст дерева и качество амальгамы. Она была хорошим мастером, этого не отнимешь. Но она была слишком зациклена на внешней оболочке вещей, чтобы увидеть то, что скрыто под слоями лака.

Это зеркало стоило мне огромных усилий. Не денег — деньги для меня давно перестали быть проблемой, хотя Наталье я продолжал скармливать легенды о «кредитах» и «премиях менеджера». Мне пришлось найти именно эту вещь. Зеркало Богдановых. Вещь с тяжелым прошлым, способная искажать не только свет, но и восприятие реальности.

— Я копил на него три года, Наташ, — сказал я, и мой голос звучал так искренне, что я сам почти поверил.

На самом деле я купил его на закрытом аукционе в Лондоне полгода назад. Три года копить? Смешно. За эти три года я увеличил свой капитал вчетверо, пока она радовалась новым занавескам в нашей «скромной» сталинке. Эта квартира была моей камерой обскура, моим убежищем от мира больших хищников, где я сам был самым крупным зверем. Но камера стала тесной.

Появление Ольги внесло в мой план долю дискомфорта. Дочь. Моё продолжение, которое я так и не научился любить. В ней было слишком много от матери — эта избыточная чувствительность, это умение видеть то, что не положено. Когда она сказала, что зеркало «злое», я едва сдержал раздражение. Дети и животные первыми чувствуют системный сбой.

— Оля! — я придал голосу строгость. — Что за фантазии?

Я смотрел на дочь и видел досадную помеху. Она была частью «пакета услуг», который я приобрел вместе с Натальей тринадцать лет назад. Но срок аренды подходил к концу. Ольгу я планировал забрать с собой — не из любви, а как ценный биологический актив, который можно правильно воспитать под свои задачи. Но сначала нужно было изолировать её от материнского влияния.

— Мне пора, — я поцеловал Наталью в лоб. Кожа была сухой и теплой.

Я уходил, зная, что за моей спиной начинается необратимый процесс. Зеркало уже начало свою работу. Я чувствовал это по тому, как изменился воздух в комнате — он стал плотным, наэлектризованным.

Спускаясь по лестнице нашей сталинки, я чувствовал, как с с меня осыпается шелуха «Глеба-менеджера». Я вышел во двор, сел в наш подержанный корейский внедорожник — еще одна деталь маскировки — и выехал со двора.

Через три квартала я свернул в неприметный гаражный кооператив. Здесь, за железными воротами бокса номер восемь, заканчивалась сказка и начиналась реальность.

Я заглушил мотор и на несколько минут остался сидеть в тишине. Из бардачка я достал другой телефон — тонкий, черный, без опознавательных знаков. На нем было всего три номера. Я проверил уведомления. Карина прислала сообщение: «Жду тебя в пентхаусе. Шампанское уже остыло, а я — нет».

Я усмехнулся. Карина была полной противоположностью Натальи. В ней не было никакой «реставрации», только чистый, холодный блеск современных технологий. Она знала, кто я на самом деле, и это делало её безопасной. С ней не нужно было играть в «счастливую семью».

Я вышел из машины и подошел к зеркалу на стене гаража. Снял дешевые часы, подарок Натальи на десятилетие свадьбы, и равнодушно бросил их в коробку с ветошью. На запястье лег тяжелый золотой «Patek Philippe». Затем я сменил куртку из масс-маркета на кашемировое пальто, которое стоило больше, чем вся мебель в нашей квартире.

В углу гаража под чехлом спал мой настоящий зверь — темно-синий Bentley. Я коснулся капота, чувствуя холод металла. Вот это — моё. А не пыльные шкатулки и разговоры о ремонте кухни.

Глава 3

Запах спирта и растворителя обычно действовал на меня как валерьянка на кошку — успокаивал, приводил мысли в порядок, раскладывал хаос по полочкам. Но не сегодня. Сегодня едкая химия казалась ядовитым туманом, который не очищал дерево, а выедал мои воспоминания.

Я набросила на зеркало старую фланелевую простыню. Ткань осела на тяжелую раму неопрятным серым саваном. Глеб просил не трогать подарок, и теперь, когда его голос в трубке затих, я чувствовала себя преступницей, которую застали на месте преступления. Но разве преступление — хотеть увидеть правду под слоем вековой грязи?

В гостиной стало невыносимо душно. Я подошла к окну и прижала лоб к ледяному стеклу. Там, за окном, январь укрывал город грязным снегом, а здесь, внутри моего «идеального» дома, я впервые за тринадцать лет почувствовала себя чужой. Отражение, которое «опоздало». Тень в углу. Часы, застывшие на чертовой дюжине.

— Просто усталость, Наташа, — прошептала я своему мутному отражению в оконном стекле. — Реставраторская близорукость. Слишком много мелких деталей, слишком мало свежего воздуха.

Я заставила себя отойти от зеркала. Инструменты были аккуратно сложены в чемоданчик, каждый скальпель и каждая кисть на своем месте. Порядок в вещах — порядок в голове. Я всегда жила по этому правилу. Моя жизнь была как дорогая антикварная мебель: я знала каждый сучок, каждую трещинку, каждый слой лака. Глеб был моим главным шедевром — надежным, предсказуемым, отреставрированным до идеального блеска.

— Мам? Ты всё еще там? — голос Ольги из коридора заставил меня вздрогнуть.

— Да, родная. Иду.

Я вышла в коридор. Дочь стояла у своей двери, нервно теребя край безразмерного худи. Она выглядела бледной, а её глаза, такие же серые и проницательные, как у отца, смотрели на меня с каким-то странным сочувствием.

— Мама, у тебя руки пахнут чем-то горелым, — она поморщилась. — И в гостиной… там как будто воздух тяжелый. Знаешь, как перед грозой, когда дышать нечем.

Я подошла и обняла её. Она была колючей, как подросток-ёж, но не отстранилась.

— Это просто растворитель, Оль. Я немного почистила раму. Старый лак всегда пахнет странно. Не бери в голову.

— Папа просил не трогать его, — глухо заметила она. — Он рассердится.

— Мы ему не скажем, — я попыталась улыбнуться, но губы казались деревянными. — Это наш маленький секрет. Иди, собирайся. Тебе же к подружке, в гости, помнишь? Мы с папой уходим в ресторан, не хочу, чтобы ты сидела тут одна.

Ольга кивнула, но в её взгляде я прочитала то, что сама боялась признать: дом перестал быть безопасным. Как только это зеркало пересекло наш порог, что-то изменилось. Словно мы впустили внутрь не мебель, а незваного гостя, который теперь сидит в гостиной под серой простыней и ждет своего часа.

Когда дочь ушла, я отправилась в ванную. Мне нужно было «отреставрировать» себя. Вечер в «Вертинском» обязывал. Глеб любил, когда я выглядела «дорого и сдержанно». Я выбрала платье цвета выдержанного бургундского — оно всегда подчеркивало мою бледную кожу и темные волосы.

Я наносила макияж, глядя в обычное зеркало над раковиной. Рука не дрожала. Слой тонального крема скрыл тени под глазами, помада обозначила четкий контур губ. Я создавала фасад. Красивую картинку счастливой женщины, у которой сегодня праздник. Тринадцать лет. Кружевная свадьба.

В какой-то момент я замерла с серьгой в руке. Серьги — капли из белого золота с маленькими бриллиантами. Подарок Глеба на десятилетие. Я помнила, как он надевал их мне, шепча, что я его самое ценное сокровище. Сейчас они казались мне холодными и слишком тяжелыми. Словно это были не украшения, а метки собственности.

Я вышла в спальню, застегивая браслет часов. Шесть вечера. Глеб должен быть здесь через пятнадцать минут. Мы всегда были пунктуальны. Пунктуальность — это форма уважения, так он говорил.

Я присела на край кровати, стараясь не помять платье. В квартире было тихо, только холодильник на кухне иногда издавал странные всхлипывающие звуки. Я закрыла глаза и вдруг снова почувствовала этот запах. Не спирт. Не уайт-спирит. Полынь. Горькая, сухая полынь, словно кто-то разбросал пучки сушеной травы прямо у меня под ногами.

Телефон на прикроватной тумбочке завибрировал, заставив меня подпрыгнуть.

Глеб.

Я глубоко вздохнула, натягивая на лицо улыбку, хотя он её и не видел.

— Да, любимый? Я уже готова.

— Наташенька… — голос мужа в трубке был полон такого искреннего сожаления, что у меня на мгновение закололо в сердце. — Родная, прости меня. У нас тут полная катастрофа. В страховой аврал, выезд на объект, крупная авария на производстве, нужно срочно оформлять протоколы. Я не успеваю к семи.

Я молчала. Внутри меня что-то медленно, со скрипом, поворачивалось. Как старый заржавевший замок.

— Наташа? Ты слышишь? Не молчи, пожалуйста. Я сам в ярости. Весь день ждал нашего вечера.

— Да, я слышу, — мой голос прозвучал удивительно спокойно. — Надолго это?

— Не знаю. Может, на пару часов, может, до полуночи. Давай перенесем на завтра? Я забронирую тот же столик. А сейчас… давай я закажу тебе доставку из «Вертинского»? Устроим праздник завтра, а сегодня я просто приползу и упаду. Хорошо?

— Хорошо, Глеб. Работа есть работа. Я понимаю.

— Ты лучшая жена на свете, — выдохнул он. — Целую тебя. Не скучай.

Он отключился.

Я медленно опустила руку с телефоном. Тишина в квартире стала почти осязаемой. Я смотрела на свои туфли на шпильках, на шелковые колготки, на идеальный маникюр. Я была готова к празднику, который отменили одним звонком.

В страховой компании «аврал»? Глеб работал в отделе выплат по имуществу. Аварии на производстве — это не его профиль. Его профиль — офисные бумаги, калькуляции и скучные отчеты. Но я никогда не задавала вопросов. Я доверяла ему так же, как доверяла своим глазам.

Я поднялась и пошла в прихожую. Праздничный наряд теперь казался нелепым маскарадом. Я хотела сорвать с себя это платье, смыть косметику и залезть под одеяло, но вместо этого я остановилась у шкафа.