Развод. Во власти врага

Глава1

АЛИСА

Звонок раздается в четыре утра.

Тот особенный, который режет тишину и бьет прямо в солнечное сплетение. Не звонят в четыре утра с хорошими новостями.

Я уже не сплю.

Просто лежу, глядя в потолок и слушая, как в соседней комнате во сне ворочается Миша.

Мой муж.

Человек, который в последнее время стал словно чужим, даже спит отдельно, ссылаясь на свой храп, что якобы мешает мне высыпаться.

Я действительно не высыпаюсь, но причина не в его храпе.

Не успев протянуть дрожащую руку, я вижу, как экран гаснет.

Сразу же — короткая, едва заметная вибрация.

Сообщение.

И звонок, и смс — от Кати.

Моей Кати.

Подруги с институтской скамьи, которая ловила мой свадебный букет и стала крёстной для нашей Софийки.

Она исчезла из города два года назад, после того странного случая с мужем.

Пашка разбился на машине ночью, на пустой трассе, зачем-то мчась на бешеной скорости, хотя никогда не лихачил.

На экране горят два предложения, выжженные белым по-черному:

«Прости меня. Я не могу молчать дольше.»

И ниже — ссылка.

Меня окатывает волной плохого предчувствия.

Мир не кружится. Он просто останавливается. Сердце проваливается в бездну, а потом бьется где-то в горле, неровно и гулко.

Кончики пальцев покалывают, но я всё же нажимаю на ссылку.

Папка. «Для Алисы».

И фотографии. Десятки, сотни.

Они грузятся мучительно медленно, обнажая мою жизнь с хирургической, беспощадной точностью.

Первая: Миша на кухне в квартире Кати и Паши. На нём — тот самый смешной фартук с котом, который я дарила ей на новоселье.

У него такое расслабленное, удовлетворённое выражение лица, которого я не видела после рождения Софии.

Вторая: они в парке. Он катит коляску. Нашу старую коляску, которую, как он говорил, «удачно продал через интернет».

Но в ней — не Софийка.

Рыжеволосый малыш с разрезом его глаз. Мишиных.

Третья, четвертая, пятая...

Море.

Четыре месяца назад — «срочная командировка в Сочи».

Он был занят, нам с дочкой там было бы скучно… так он говорил.

Следующие фото… если бы я стояла, то обязательно потеряла бы опору под ногами.

Рождество.

Он держит на руках этого мальчика, а Катя, сияющая, прижимается к его плечу. Они стоят рядом с пышной, нарядной елью.

Идеальная семья.

Я знаю, когда это было! Ровно две недели назад!

В ту самую «сверхважную командировку», из-за которой мы с Софийкой встречали праздник вдвоём.

Мир не рушится.

Он просто испаряется. Перестает существовать. Остается только вакуумная тишина в ушах и мерцающий экран телефона в руках.

Я не кричу. Не бросаюсь будить его с вопросами или кидаться с кулаками.

Я просто выскальзываю из постели, как тень, и иду в детскую.

К Софийке.

Моей трёхлетней принцессе, которая спит, закутавшись в одеяло с единорогами. Её дыхание ровное и чистое.

Она верит, что папа работает допоздна, чтобы купить ей всё, что она захочет.

Я сажусь на ковёр возле её кроватки, прижимая телефон к груди.

Экран гаснет.

В комнате пахнет детским кремом, печеньем и невинностью.

А во мне… образуется пустота. Чёрная, бездонная, затягивающая. Она выедает всё: и боль, и ярость, и саму способность чувствовать.

За спиной мягко скрипит дверь.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. В дверях стоит мой муж.

Предатель.

1.1

— Алис? Что ты тут делаешь?

Его голос, сонный, хриплый.

Тот самый, от которого до этого мига щемило под рёбрами.

Слова выходят сами, плоские и безжизненные, как объявление в газете:

— У тебя есть сын.

Тишина становится густой, тягучей, будто наполняется свинцом.

Раздаются осторожные шаги.

— Что? О чём ты?

Медленно, как в замедленной съёмке, я отнимаю телефон от груди, разблокирую его и поворачиваю экраном к нему.

На экране — он, Катя и чужой ребёнок с его глазами. Их ребёнок!

Резкий, шипящий вдох.

В тусклом свете ночника его лицо искажено не раскаянием, а… страхом.

Страхом быть пойманным.

В его глазах я ищу хоть каплю стыда, раскаяния, любви ко мне.

Не нахожу.

Только панику, что его поймали.

Он стоит ещё мгновение, и я вижу, как в его взгляде паника сменяется на что-то другое.

На облегчение.

Чёрт, на облегчение! Маска сорвана, можно не притворяться. Не надо больше играть в семьянина.

— Его зовут Артём, — говорит он тихо, как будто это что-то меняет. — Ему полтора года. Катя… она не хочет тебя ранить. Мы не хотили.

«Мы».

Это слово звучит как последний гвоздь в крышку.

Не «я накосячил». «Мы».

— Сколько лет? — спрашиваю я.

Он молчит.

— СКОЛЬКО ЛЕТ, МИША?!

Софийка шевелится во сне, и мой крик обрывается.

Я снова говорю шёпотом, горло сжимается от спазма:

- С института? С нашей свадьбы? С рождения Софийки? Когда?

Неужели вся наша жизнь?

Каждое «задержусь на работе».

Каждое «устал, не сегодня».

Каждое ласковое слово, что должно принадлежать мне, он говорит ей.

Вся моя любовь, вера, поддержка, когда он построил бизнес на мои деньги, унаследованные от бабушки…

Всё это — фон.

Декорация для его второй, настоящей жизни.

Где у него есть любимая женщина и наследник!

— Как ты мог? Почему, Миш?! И с кем? С Катей, с моей подругой?

Вопросы висят в воздухе, жалкие и беспомощные, как я сама.

Я жду увидеть на его лице хоть тень раскаяния, хоть искру того человека, в которого я когда-то влюбляюсь.

Вместо этого его губы медленно, отвратительно растягиваются в усмешку.

Не смущенной, а презрительной, полной холодного превосходства. Он даже не пытается прикрыться.

— Как я мог? – хмыкает он, - А я сейчас скажу, всё скажу! Давно пора! Ты спрашиваешь, почему так всё случилось? — его голос теряет хрипоту сна, становится гладким, деловым.

Тем, каким он говорит с неугодными подрядчиками.

- Во всём виновата ты, и только ты! Посмотри на себя. В кого ты превратилась? Я уже давно не хочу на тебя смотреть, а ложиться в одну постель и подавно.

Он делает шаг вперед, и его тень накрывает меня и кроватку спящей Софии.

— Ты перестала существовать, как женщина. Ты превращаешься в клушу. Наседка, родила себе дочь и на этом успокоилась. Весь твой мир — это Софа! Ты думала, мне интересно слушать твои бесконечные разговоры, как проходит ваш день с Софией? Что она делает, что говорит, что рисует, как ведет себя в садике? Нет! Мне это не интересно! Мне это осточертело! Ты перестала следить за мной, за собой, за жизнью вокруг. Ты просто… засыхаешь.

Я просто смотрю, как человек, с которым я делю жизнь, с наслаждением выворачивает наизнанку всё.

Каждое слово бьет с остервенением.

Он обвиняет меня?

Ту, кто годами является его тылом, кто готовит ему еду, держит дом в чистоте, стирает его рубашки, кто воспитывает его дочь, поддерживала в трудные минуты жизни, кто лечила его сорванную спину в начале нашей семейной жизни, когда он работал обычным грузчиком в магазине!

Когда сам сутками пропадал на работе, так я думала, теперь же я знаю, где на самом деле он бывает!

Он же сам перестал проводить с нами время, Софа ужасно скучает, по вечерам ждет его домой, а оказывается...

...собственная дочь ему не нужна.

1.2

— А Катя… — его лицо смягчается на миг, и это невыносимее любой боли.

— Катя — женщина. Умная, красивая, целеустремлённая. Она не зацикливается на ребёнке, она живёт, она меня понимает. Она родила мне сына, Алиса. Наследника. А не дочь. С ней мне не стыдно появляться на любом мероприятии, перед любым партнёром. Она — лицо моего успеха. А ты… ты его позорное пятно. В растянутых домашних кофтах, с дуратским пучком на голове, без макияжа.

Он морщится с брезгливостью.

- Когда ты последний раз посещала салон красоты, когда покупала красивую одежду? В твоём гардеробе только удобное, «мне так легче, с Софией, в платье неудобно нагибаться, на каблуках не набегаешься», - передразнивает моими же словами, - вот только для Кати это не проблема. Она тоже мать, но не запускает себя, как ты.

Он наклоняется ещё ближе, и его дыхание, знакомое, родное, теперь пахнет чужим.

— Ты сама вытолкала меня из наших отношений, сделала всё, чтобы я обратил внимание на другую. Своим нытьём, про вечную усталость, плохое самочувствие, у тебя вечно болит голова, своим полным отсутствием интереса ко мне. Ты вынудила меня искать понимание на стороне. Так что даже не делай из себя невинную овечку, и не смей меня обвинять. Виновата во всём только ты!

Я чувствую, как холод всё больше расползается от кончиков пальцев к сердцу, сковывая дыхание. Внутри всё превращается в лёд.

Это первобытный ужас от осознания: ты делила жизнь с чудовищем, которое, предав, с наслаждением топчет тебя в грязь.

— Мы… мы разводимся, — шепчу я, и это не вызов, а попытка схватиться за хоть какую-то соломинку в этом обрушившемся мире, другого я просто не могу произнести.

Его усмешка становится шире, почти добродушной, и от этого становится не по себе.

— О, разумеется, разводимся. Я уже давно собираюсь покончить с этим, да всё жалел тебя. Но видимо, терпению Кати пришёл конец, раз она прислала тебе всё это. Вот только хочу предупредить, забудь про «поровну» и «по-честному». Ты ничего не получишь. Ни этой квартиры, ни машины, и про вклады на счетах забудь. Всё заработал я, ты и копейки в дом не принесла, ты три года сидишь на моей шее, пока я вкалывал.

Он выпрямляется, засовывает руки в карманы пижамных штанов, принимая позу хозяина положения.

— А если вздумаешь против пойти, на тебя тут же повесят долг по кредитам примерно на… эээ, ну, на стоимость этой квартиры. Оформлял я их, конечно, давно и грамотно, с твоими подписями, которые ты ставила, не глядя, на «каких-то бумажках для бизнеса». Помнишь? А бизнес мой, между прочим, записан на меня, как и квартира с машиной.

Мир вокруг плывет.

Стены детской, единороги на одеяле, лицо дочери — всё это становится нереальным, картонным.

Реальным остается только он, этот монстр в домашних штанах, методично уничтожающий меня.

— А что касается Софийки… — он кашлянул, делая паузу для драматизма. — Суды, знаешь ли, очень не любят матерей с гигантскими долгами, нестабильной психикой и… ну, скажем так, неприглядным прошлым. У меня есть друзья. И кое-какие фотографии. Где ты, например, после родов в депрессии позволяешь себе лишнего успокоительного. Это можно преподнести как некую зависимость. Кто оставит ребёнка такой матери? Ну ты сама понимаешь.

1.3

- Ты... ты что такое говоришь? Как ты можешь так?- срывается с губ.

Я смотрю на него. На этого красивого, успешного, ухоженного мужчину.

На отца моей дочери.

И вижу не человека. Вижу гнилую сущность, обёрнутую в дорогую кожу и холодный, расчётливый разум.

Он ловит мой взгляд и, кажется, удовлетворяется тем, что видит — полное крушение, отсутствие борьбы.

Он выигрывает.

Не только сегодняшний скандал. Он выигрывает нашу с ним войну, которую я даже не успеваю начать.

— Я еду к Кате и Артёму. К моей семье, в которой я не просто приносящий деньги, а тот, кого ждут, любят, уважают, — произносит он, разворачиваясь к выходу. — Советую не делать глупостей и не звонить мне. Адвокат свяжется с тобой завтра. И, Алис… — он оборачивается на пороге, его лицо в полумраке почти доброе.

Почти.

— Будь умницей. Уступи по-хорошему. Так будет лучше для Софийки. Если, конечно, ты хочешь, чтобы она осталась с тобой.

Дверь в детскую тихо закрывается.

Через минут пять я слышу, как хлопает входная дверь.

Я сижу на полу, прижавшись спиной к кроватке.

Холод внутри достигает апогея, я начинаю дрожать мелкой, неконтролируемой дрожью. Зубы стучат. Я обхватываю себя руками, но согреться не получается.

И только три вопроса тупо бьются в заледеневшем мозгу, не находя ответа:

Куда идти? Что делать? Где найти помощь?

Я так и сижу на полу, обняв колени.

Нет сил ненавидеть. Нет сил даже плакать. Есть только осознание, что всё, что я считала любовью, — искусная, многолетняя ложь.

И что я, Алиса, тридцати трёх лет от роду, не жена, не любовница, а просто… дура.

Которую обвели вокруг пальца с таким изяществом, что я сама отдала ему деньги на жизнь его второй семьи.

А в телефоне, уже почти севшем, светится последнее, непрочитанное сообщение от Кати, пришедшее минуту назад:

«Он выбирает нас, Алиса. Он давно уже выбирает нас. Отстань. Дай нам быть счастливыми, признайся уже сама себе, что ты не достойна такого мужчины, он даже брезгует с тобой в постель ложиться…

Резкая тошнота сжимает горло, я отбрасываю телефон в сторону, не дочитав сообщение, подрываюсь на непослушные ноги и пошатываясь бреду в ванную комнату.

Меня тошнит, из горла вырываются противные звуки.

Они обсуждают меня, нашу постель!

Когда в желудке становится пусто, я умываюсь холодной водой и замираю, увидев собственное отражение.

Бледная кожа, красные глаза, под глазами тёмные круги, кожа давно перестает сиять тем здоровым блеском, что был до появления Софии…

По всей квартире разносится настойчивый звонок в дверь.

В груди всё обрывается, это явно кто-то посторонний, если бы это был Миша, то он открыл бы ключами. Тогда кто пришёл так рано?

Звонок повторяется, и я кидаюсь к двери, тот, кто там, может сейчас разбудить Софию.

Глава2

АЛИСА

Распахиваю дверь и гулко выдыхаю, ослабляя хватку на ручке.

По ту сторону стоит Света, Мишина одноклассница, что стала моей подругой, переехав в наш дом три года назад.

- Слушай, я сейчас Мишу у подъезда видела, он такой злой был, с кем-то по телефону разговаривал, мимо меня так резво проскакал, даже не поздоровался, мне показалось он меня даже не заметил. До тебя не дозвонилась. Вот решила зайти узнать, не случилось ли чего? – Тараторит Света.

Что-то внутри обрывается со звоном, и я чувствую, как начинаю сотрясаться всем телом, глаза сразу застилает влажная пелена.

— Что с тобой? — Света шагает вперед, через порог, хватает меня за плечи. — Алиса? Говори! Что-то с Софой?

Я пытаюсь сказать, но из горла вырывается только хриплый, сдавленный звук, похожий на скрип ржавой петли.

Закусываю губу до крови, чтобы не закричать, и беззвучные рыдания заставляют судорожно вздрагивать.

Света не ждёт больше. Она резко закрывает дверь, щёлкнув замком, и, обняв меня за плечи, ведёт, как беспомощного ребенка, по коридору, мимо приоткрытой двери пустой спальни, где последнее время спал Миша, заводит на кухню.

Её движения уверенные, почти грубые, но эта грубость — единственное, что сейчас удерживает меня от полного падения.

— Сиди, — коротко командует она, усаживая меня на стул у стола. — Не двигайся.

Она хватает со стола пустой стакан, рывком открывает холодильник, достаёт бутылку с водой.

Она наливает полный стакан, ставит его перед домной с таким стуком, что вода расплёскивается.

— Пей. Маленькими глотками. Сейчас же.

Послушно беру стакан дрожащими руками. Пальцы не слушаются, стекло звенит о зубы.

Делаю один глоток, второй.

Ледяная жидкость обжигает горло, проталкивает ком в груди. Выпиваю полстакана, и закрываю глаза, делая глубокий, прерывистый вдох.

— Миша ушёл, — выдыхаю наконец, и голос звучит чужим, разбитым. — У него... там... ребёнок. С Катей.

Света замирает на полпути, собираясь что-то достать из шкафа.

Она медленно поворачивается.

— Что? — её голос тихий и опасный. — Повтори.

Я начинает рассказывать.

Сначала обрывочно, спотыкаясь о слова.

Потом потоком.

Про звонок. Про фотографии. Про мальчика.

Про их поездку на море, Рождество. Про то, что он сказал.

Каждое слово, каждое обвинение, каждую угрозу.

Стараюсь говорить шёпотом, но этот шёпот, кажется, громче крика.

Света не перебивает. Она сидит напротив.

Слушает.

Её лицо, обычно живое и насмешливое, застыло в каменной маске.

Только глаза — огромные, тёмные — следят за каждым моим движением, ловят каждое слово.

Когда я замолкаю, на кухне повисает гробовая тишина.

Слышно, как за окном начинает оживать город.

Обычная жизнь. Которая больше не имеет ко мне отношения.

— Дай телефон, — говорит она тихо, но так, что не поспоришь.

Я безвольно поднимаюсь и плетусь в комнату к Софии, телефон нахожу на полу. Потом иду в комнату за зарядкой, и всё это отдаю Свете.

Она берёт телефон, ставит на зарядку, ждёт с минуту, и следом включает, листает переписку с Катей, разглядывает фотографии.

Её пальцы сжимают корпус так, что костяшки белеют.

Она медленно выдыхает, долгим, свистящим звуком, будто выпуская из себя яд.

— Тварь, — произносит она наконец. — Оба. Твари.

Она кладёт телефон на столешницу. Начинает ходить по немаленькой кухне, её шаги жёсткие, отрывистые.

Она не похожа сейчас на весёлую Светку, владелицу цветочной лавки, которая всегда пахнет розами и землёй.

Она похожа на генерала перед боем.

— Слушай меня, Алиса. Внимательно. — Она останавливается напротив, упирается ладонями в стол и наклоняется. — Ты сейчас в шоке. Это нормально. Но мы не будем терять время на сопли и слёзы.

Я смотрю на неё, не понимая.

— У нас есть, считай, несколько часов. Может, даже целый день. Пока эта гнида празднует схождение с той стервой. Пока он не запустил свой «юридический арсенал». Мы действуем сейчас.

— Что… как? — слышу свой голос, слабый и безжизненный.

— Когда его адвокат принесёт бумаги, ты, подпишешь всё, что он захочет, лишь бы оставили тебе дочь. Так?

Я киваю. Именно так я себе это и представляю, другого выхода нет.

Тупик.

— Кажется я знаю, как уделать твоего муженька, - с какой-то странной улыбкой на губах произносит Света, - Ты сейчас идешь в душ. Ледяной. Будет холодно, но ты должна прийти в себя. Пока ты моешься, я приготовлю Софийке вещи в садик. Она сегодня туда идёт?

Я снова киваю, машинально.

— Отлично. Рутина — это сейчас наше всё. Для неё ничего не должно измениться. Возвращаемся домой и составляем список.

— Список? — повторяю я, как эхо.

— Да, всего. Абсолютно всего, что у вас есть. Квартиры, машины, счета, вклады, бизнес, который он построил на деньги твоей бабушки. Всё, что вспомнишь. Каждый документ, каждую бумажку. Он думает, ты дура и ничего не сможешь. Докажем, что очень даже можешь. И нам помогут.

В её глазах загорается незнакомый мне ранее огонь.

— Но он говорил про кредиты… про мои подписи… — пытаюсь я возразить.

— А мы найдём эти кредиты. И посмотрим, насколько они «легальны». Я уже сказала, у нас есть тот, кто поможет, - с каким-то придыханием говорит подруга, - он с радостью раздавит Мишку.

- О ком ты? – с тревогой задаю вопрос.

- О Никите, - отвечает подруга.

При упоминании двоюродного брата Миши, по телу проплывает волна озноба.

Нет!

К этому человеку я точно не обращусь за помощью, уж лучше пусть Миша всё забирает, только бы не встречаться с этим человеком, если его можно так назвать.

- Нет, я не буду к нему обращаться, - качаю головой.

- Будешь! Только он нам может помочь! Ты забудешь всё, что было между вами и примешь его помощь! – жестоко говорит подруга.

- Нет! – чуть не кричу. - Я не буду ему звонить, не буду просить о помощи!

2.1

Голос из трубки — низкий, бархатный, с едва уловимой насмешкой — долетает до моих ушей даже на расстоянии.

Это как удар током. Всё тело мгновенно сковывает ледяной паралич.

«-Привет, Светлана. Какой приятный сюрприз. Чем обязан?»

Слова тонут в гуле собственной крови в ушах.

Кухня растворяется.

Я больше не вижу Свету, не слышу голос Белова из динамика телефона. Я не вижу знакомых шкафчиков, утренний свет на кафеле.

Я проваливаюсь в прошлое.

В тот вечер, четыре года назад, на вечеринке по случаю открытия Мишиной фирмы.

Он тогда ещё не был успешен, но сиял, как новенький гвоздь. Там он представил меня своему кузену.

«Это Никита. Гений, монстр, наш семейный вампир в дорогом костюме. Не слушай, что он говорит, и не смотри в глаза — загипнотизирует».

Никита тогда действительно посмотрел мне в глаза. Долгим, оценивающим, пожирающим взглядом. Он не был похож на Мишу.

Выше, скептичнее, холоднее.

В его улыбке не было тепла, только острый, хищный интерес. Он пожал мою руку, и его пальцы задержались на секунду дольше необходимого.

«Миша всегда был счастливчиком, в выборе женщин, — сказал он тогда, не отпуская моей ладони. — Но даже ему не должно так везти».

Потом он везде появлялся рядом.

Предлагал вино, когда бокал был ещё полон. Его шутки были двусмысленными, комплименты — откровенными.

Я отшучивалась, краснела, чувствуя себя неловко.

А потом, когда Миша отошел принимать поздравления от незнакомых мне людей, Никита загородил мне путь к выходу на балкон.

Он стоял слишком близко.

От него пахло дорогим парфюмом, дорогим коньяком и абсолютной, непоколебимой уверенностью.

«-Не надоело ещё быть призом для недостойного? — спросил он тихо, наклоняясь так, что его губы почти касались моего уха. — Он не оценит. Он умеет только брать. А ты… ты создана для того, чтобы тебя боготворили. Брось его. Скоротай со мной моё временное одиночество. Обещаю, скучно не будет».

У меня перехватило дыхание. От такой наглости, от такого бесстыдства от брата мужа.

Я не нашлась что ответить. Просто стояла, остолбенев, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец. Я даже не поняла «про какой приз и про какого недостойного» говорил Никита.

И спросить не успела.

Потому что появился Миша.

Он услышал слова брата.

Его лицо, секунду назад сияющее, исказилось яростью. Он не кричал. Он рыкнул что-то невнятное, низкое, звериное, и бросился на него.

Это была не драка. Это было избиение.

Миша, крепкий, разъярённый, обрушивал на Никиту тупые, тяжелые удары.

Тот, почти не сопротивлялся, словно специально давал себя бить, только прикрывая голову и лицо от ударов.

Звон разбитого бокала, хруст опрокинутой мебели, хриплые вздохи. Гости в ужасе замерли. Я вжалась в стену, не в силах пошевелиться.

Их растащили.

Никита поднялся с пола, вытирая разбитую губу тыльной стороной ладони. Но в его глазах не было ни боли, ни злости. Было…

…удовлетворение.

Как будто он проверил какую-то теорию и получил подтверждение.

Он посмотрел на Мишу, который тяжело дышал, сжав кулаки, потом медленно перевел взгляд на меня.

«Как жаль, — сказал он совершенно спокойно, поправляя смятый воротник рубашки. — Ты наконец-то сделал свой выбор, кузен. Надеюсь, в дальнейшем не изменишь его».

С тех пор мы не виделись. Миша запретил даже упоминать его имя.

Говорил, что он — дьявол воплоти. Что он портит всё, к чему прикасается. Что его методы — грязные, а мораль отсутствует напрочь.

Я и сама не желала его больше видеть, от него по коже шёл мороз, а к горлу подступал ком тошноты! Как вообще можно предлагать такое жене брата?

И теперь его голос, звучит в моей кухне из телефона моей подруги. Её голос вырывает меня из ледяного оцепенения воспоминаний.

«…С Алисой?» — доносится вопрос, и в нём слышится неподдельный, живой интерес.

Точно такой же, как тогда.

Света, не замечая моего оцепенения, кивает, хотя он её не видит.

- Да, с Алисой. Здесь… полный трындец, Никита. Миша таких дел наворотил. Нужен адвокат. Точнее, нужен ты.

Пауза.

Я слышу, как на том конце линии Никита медленно выдыхает.

«-Интересно, — говорит он, и в его голосе проскальзывает что-то вроде зловещего удовольствия. — Миша всегда был проблемным, что сделал на этот раз узнаю по приезду. Адрес».

- Чей адрес? — переспрашивает Света словно теряется.

«- Адрес где она. Где эта… трагедия разворачивается. Я выезжаю».

Ужас, свежий и острый, пронзает пустоту внутри.

- Нет! — хрипло вырывается у меня.

Я делаю рывок, выхватываю телефон из руки Светы. Мой палец судорожно тычется в экран, разрывая соединение.

— Нет! Ты не понимаешь! Он не поможет! Он… он монстр! Хуже Миши!

Света смотрит на меня с изумлением, затем с жёстким пониманием.

- Я всё понимаю, Алиса. Больше, чем ты думаешь. Но сейчас у тебя нет выбора. Нужен волк, чтобы поймать волка. Твой муж — подлый шакал, который думает, что загнал тебя в угол. Никита — единственный, кто может его раздавить. Он знает все его кости, знает его как свои пять пальцев. И, — она прищуривается, — у него к Мише свои, личные счёты. Поверь, он сделает это не ради тебя. Ради мести. И это идеально.

- Ты не знаешь, чего он захочет взамен! — почти кричу я, всё ещё сжимая её телефон в руке. — Ты не слышала, что он… что тогда он предлагал!

- Я не слышала, но знаю, что он хотел от тебя тогда, — спокойно говорит Света, забирая телефон. — И знаю, что Миша его избил за это. Прекрасный мотив. А что до его «хотелок»… Сейчас у него будет только одна цель: уничтожить Мишу. Всё остальное — потом. А «потом» мы как-нибудь разрулим. Но сначала — выжить. Сохранить тебе дочь и не остаться на улице с долгами. Поняла?

Она смотрит на меня не как на подругу, а как на солдата, которого надо вытащить из окопа под шквальным огнём. В её глазах — решимость, граничащая с жестокостью.

Глава3

АЛИСА

Ледяные струи в конце концов выбили из меня панику.

Осталась только тягучая опустошённость и крупная, неконтролируемая дрожь во всём теле.

Я выключила воду, завернулась в большое банное полотенце и вышла в коридор.

Тёплый воздух квартиры обжег влажную, холодную кожу.

Дрожь усилилась. Я почти бегом прошла в спальню, где последнее время жила одна. Из шкафа вытащила первый попавшийся спортивный костюм — старый, серый, мягкий изнутри.

Надела его на мокрое тело. Ткань тут же прилипла, но тепло, медленно накапливаясь, начало отгонять ледяную внутреннюю дрожь.

— Ма-ам!» — донесся из детской звонкий, сонный голосок Софийки.

Сердце ёкнуло.

Я сделала шаг в её сторону, но из кухни уже вылетела Света.

- Я иду! — весело отозвалась она, опережая меня. — Твоя мама скоро придёт, солнышко. Давай я тебе помогу одеться? Хочешь надеть платье с котятами?

Она ловко заслонила собой дверь детской, бросив мне через плечо жёсткий, командный взгляд: «Не заходи сюда. Приди в себя сначала».

Я застыла на месте, слушая, как за дверью звучат голос дочери и подруги — один сонно-доверчивый, другой нарочито бодрый и ласковый.

Это была правильно.

София не должна видеть мать с трясущимися руками, красными глазами.

- Алис, приготовь Никите завтрак! — позвала Света уже строже. — У тебя в холодильнике яйца, ветчина. Сделай что-нибудь эдакое. И для нас тоже. Мы все должны поесть.

Её тон не оставлял места для возражений.

Механически, словно робот, я побрела на кухню. Достала продукты.

Включила плиту. Мои руки всё ещё слегка дрожали, но привычные движения разбить яйцо, нарезать ветчину, взболтать венчиком — заставили мозг хоть как-то сосредоточиться.

Я готовила омлет, а сама прислушивалась к смеху из детской и к тяжёлому стуку собственного сердца.

Мысль о том, что сейчас сюда придёт он, вызывала приступ тошноты, который я давила усилием воли.

Прошло около получаса. Омлет, пышный и золотистый, дымился на тарелках.

Я налила в чашки чай. София, уже одетая и причёсанная Светой, сидела в гостиной и смотрела мультики, притихшая и немного удивлённая внезапным праздником непослушания — садик отменили.

И в этот момент раздался звонок.
Резкий, пронзительный звук домофона прорезал воздух.

Всё внутри меня сжалось в ледяной комок. Я замерла у стола, не в силах пошевелиться, уставившись в стену, за которой был коридор и та самая дверь.

Света же, напротив, вся встрепенулась.

На её лице расцвела странная, почти ликующая улыбка. Она стремительно вышла из гостиной, бросив мне на ходу:

— Дыши.

Я слышала, как её быстрые шаги отстукивают по паркету в прихожую. Как она нажимает кнопку на домофоне, открывая дверь в подъезд.

Потом — тишина.

Она открыла входную дверь в квартиру. Она стояла там и ждала.

Каждая секунда растягивалась в вечность.

Я слышала, как гулко бьётся сердце. Слышала тихую речь из мультика. И вот — доносятся из подъезда чёткие, твёрдые, неспешные шаги.

По бетонной лестнице. Они приближаются. Останавливаются на нашей площадке.

— Никита, привет. Спасибо, что приехал так быстро, — послышался вдруг необычайно мягкий, почти учтивый голос Светы.

Я никогда не слышала, чтобы она так говорила. Обычно холодная, циничная, слегка грубая Света сейчас не походила саму на себя.

— Время деньги, Светик, — ответил тот самый бархатный, низкий голос.

Он прозвучал так близко, что мурашки побежали по спине.

Я не видела его, но могла представить. Он переступил порог моей квартиры.

Мой дом, моя крепость, уже захваченная одним врагом, теперь впускала другого. Ещё более опасного.

— Проходи, — сказала Света.

Лёгкий скрип паркета под тяжестью мужских шагов.

Он вошёл не спеша.

Я представила, как его взгляд, холодный и оценивающий, скользит по прихожей — по нашей вешалке, по моим старым тапочкам у двери.

— Алиса на кухне, завтрак уже готов. Так как мы разбудили тебя так рано, то уверена ты не завтракал, поэтому я решила тебя накормить.

Шаги зазвучали в мою сторону. Я инстинктивно отступила назад, к окну, будто могла слиться с ним. Мои ладони вспотели, а во рту пересохло.

Пару секунд и он появился в дверном проёме кухни.

Никита.

Он не просто вошёл — он заполнил собой всё пространство.

Высокий, безупречно сложенный, в дорогом тёмно-сером костюме, который сидел на нём, как влитой.

Белая рубашка без галстука, расстёгнутая на две пуговицы. Лицо — красивое, холодное, с чёткими, почти скульптурными скулами и пронзительными серо-голубыми глазами, которые сразу же нашли меня.

Его волосы, тёмные, были идеально уложены.

От него пахнет за версту.

Не просто дорогим парфюмом с нотами сандала, кожи и чего-то дымного, пряного.

Пахло деньгами.

Пахло абсолютной властью и спокойной, хищной уверенностью.

Он стоял и смотрел на меня, и в его взгляде не было ни жалости, ни сочувствия.

Была лишь холодная, аналитическая оценка. Как будто я была интересной, сложной задачей, которую ему предстояло решить.

— Алиса, — произнёс он моё имя.

Голос был тихим, но он прозвучал громче любого крика.

— Давно не виделись.

Я не смогла издать ни звука.

Только кивнула, чувствуя, как под его взглядом краснею— от страха, от стыда, от унижения, что сейчас мне предстоит рассказывать всю грязь, что принёс в наш дом Миша.

Я стояла в своём старом спортивном костюме, с мокрыми от душа волосами, и чувствовала себя голой.

— Никита, садись, — засуетилась Света, пододвигая стул. — Алиса даже смогла приготовить завтрак, сначала завтракаем, после берёмся обсуждать дело.

Он медленно перевёл взгляд на Свету, затем снова на меня. Уголок его рта дрогнул в отдалённо напоминающем улыбку.

- Заботишься о других, в трудную для себя минуту. Это глупо, Алиса.

3.1

— А теперь расскажи мне, Алиса. Что натворил мой любимый кузен?

В один миг Белов становиться профессионалом своего дела, превращаясь в холодную глыбу льда, чем выбивает застрявшей в горле крик, звуком похожим на кряканье утки, от чего становиться очень стыдно.

Стаю, держась за подоконник, чтобы не свалиться.

Его вопрос повис в воздухе, острый и неумолимый.

Прикрыв глаза и досчитав до пяти, начинаю говорить.

— Он... — мой голос сорвался, я сглотнула ком в горле и начала, открыв глаза, глядя куда-то в пространство между его плечом и дверным проёмом кухни. — Он ушел. У него... есть другая семья. С моей... с моей бывшей подругой Катей. У них сын. Полтора года.

Я говорила коротко, обрывисто, как будто докладывала о чужой жизни.

Про фотографии с моря и с рождественской ёлкой я сказала, это могло быть как доказательство его измены.

Мои губы едва двигались, но слова текли сами, холодные и плоские.

Про то, как он сказал, что я «засохла» и превратилась в «клушу». Что Катя — «лицо его успеха», а я — «позорное пятно». И слова не сказал. Незачем Белову об этом знать.

Света не выдержала, перебила, хлопнув ладонью по столу:

— Представляешь? Гад какой! Жалкая, ничтожная тварь. Всё на её деньги построил, а теперь ещё и кредиты на неё оформил, подлец. Дочь хочет отобрать! Угрожает фальшивыми доказательствами, представляешь?

Никита не отреагировал на её вспышку.

Он сидел совершенно неподвижно, пальцы сложены домиком перед собой, и слушал.

Его взгляд был прикован ко мне, и в этой фокусировке было что-то невыносимое.

Казалось, он видит не только слова, но и всё, что за ними стоит: мой страх, унижение, беспомощность.

— Какие кредиты? — спросил он спокойно, когда Света замолчала.

— Он... говорил, что оформлял что-то на меня. Что я подписывала какие-то бумаги, не глядя. Для бизнеса. Я не помню... — голос снова предательски задрожал.

— Не помнишь ничего конкретного?

Я покачала головой.

— Квартира, машина — оформлены на него? — продолжал он с той же ледяной методичностью.

— Да, — прошептала я.

— Бизнес?

— На него. Но начальный капитал... это были деньги моей бабушки, моё наследство. Я... я просто отдала ему.

— Ничего не оформляли? Дарственную, договор займа?

Снова отрицательный жест. Стыд жёг изнутри. Какая же я была дура.

— А доказательства его второй семьи? Фотографии?

Я кивнула в сторону своего телефона, который лежал на столе. Взяла его открыла переписку с теперь уже бывшей подругой.

Никита медленно потянулся, взял его из моих рук.

Он посмотрел переписку с Катей, изучил фотографии.

Его лицо ничего не выражало. Ни гнева, ни осуждения. Только холодный интерес как адвоката.

Внутри меня всё сжималось в тугой, болезненный узел.

Вот сейчас.

Сейчас он отложит телефон, посмотрит на меня и скажет:

«Я помогу. Но у меня есть условия».

И эти условия будут ужасны.

Моё воображение, разогретое страхом и воспоминаниями, уже рисовало отвратительные картины. Я чувствовала, как подкатывает тошнота, горло снова свело спазмом.

Я машинально схватилась за край стола, слегка поддавшись вперёд, костяшки пальцев побелели.

Света, тем временем, снова ворвалась в паузу.

— Ну? Что будем делать, Никита? Мы должны этого гада раздавить! Надо найти эти кредиты, доказать, что он мошенник! Суд, лишение родительских прав, чтобы и близко к Софийке не подходил! И всё имущество, конечно, Алисе. Он же на её деньги кувыркался!

Никита наконец оторвал взгляд от экрана телефона и медленно перевёл его на Свету.

В его глазах на мгновение мелькнуло что-то вроде усталого раздражения.

— «Кувыркался» — не юридический термин, Светлана. А эмоции — плохой советчик в деле, — произнёс он тихо, но так, что Света на секунду прикусила язык.

Затем он снова посмотрел на меня.

Я замерла, ожидая удара.

Но прозвучало совсем другое.

- Чего ты хочешь, Алиса? Просто развода или забрать всё, что по праву принадлежит тебе?

Я замялась, в голове набатом стали бить угрозы Михаила.

— Алиса?

— Он сказал, если я пойду против, то он…

— Он ничего не сделает, — перебивает меня Белов, — а если даже и попробует, то сильно пожалеет. Так чего ты хочешь, Алиса? — откидывается на высокую спинку стула, заметно расслабляется.

— Я хочу чтобы София был со мной, чтобы этот человек исчез из нашей жизни.

— Деньги, Алиса, мы делим имущество, забираем то, что по праву твоё? Или оставляем всё двум скотам?

В его голосе на секунду проскальзывает ярость и это служит для меня неким толчков вперёд.

— Да, — ели шевелю губами, — забираем.

— Отлично.

Довольно произносит Белов, словно только этого и ждал все время, что находиться здесь.

— Тогда первое, — сказал он, и его голос прозвучал как приговор. — Ты сейчас подпишешь на меня доверенность на ведение всех твоих дел. Я стану твоим официальным представителем. Всё общение с Мишей, его адвокатами, банками, судами — только через меня. Ты не разговариваешь с ним. Ты не подписываешь ни одной бумаги без моего согласия. Ты даже не открываешь ему дверь. Понятно?

Я кивнула, не в силах вымолвить и слово.

Это было... по-деловому. Без намёков.

— Второе. Мы находим эти кредиты. Все. И выясняем, насколько законно они оформлены. Если были поддельные подписи или ты не понимала, что подписываешь, — это уголовное дело.

— Третье. Мы собираем всё, что касается источников финансирования его бизнеса. Выписки, переписки, свидетельские показания. Твои, близких людей, к примеру Светы.

Он говорил четко, по пунктам, как будто составлял план военной операции.

Никаких двусмысленностей. Никаких «условий». Только холодная, безжалостная логика.

— Твоя задача, — он снова уставился на меня, и его взгляд стал ещё острее, — сохранять внешнее спокойствие. И не делать глупостей. Никаких звонков ему, Кате, попыток что-то выяснить или договориться. Ты сейчас — слабое звено. Он на это давит. Мы сделаем так, чтобы давить стало не на что.

Глава4

АЛИСА

Я осталась стоять на кухне, вцепившись в столешницу так, что пальцы заломили от напряжения.

Его слова жгли, как раскалённые иглы.

«Людьми высшего круга». «Не тянешь». Даже Света, моя единственная опора, не заступилась.

Значит, это правда. Вся правда обо мне, какой меня видят со стороны.

Практически на ощупь, я побрела в спальню и захлопнула дверь.

Здесь было тихо. Здесь пахло мной.

Передо мной висело большое зеркало в резной раме — подарок Миши на новоселье.

«Чтобы моя королева всегда видела, как она прекрасна», — сказал он тогда.

Я окинула своё отражение придирчивым, ненавидящим взглядом.

Старый серый спортивный костюм.

Мягкий, удобный.

В нём было легко ползать по полу с Софией, носить её на руках, готовить, убирать.

Он был моей униформой. Униформой матери, жены, домохозяйки.

Но что увидел Белов?

«Менее потрёпанное».

Но костюм был чистым! Он не висел лохмотьями!

Из-за двери, приглушённо, донёсся смешок Софии. Потом голос Светы, что-то успокаивающий.

Белова не было слышно.

Он, наверное, уже составлял план, как раздавить брата, холодный и безразличный к тому, что творится в душе его «клиентки».

Я посмотрела на себя ещё раз.

На глаза, припухшие и красные от пролитых слёз.

На волосы, собранные в небрежный хвост.

Нет. Нет, я не клуша.

Я не засохла.

Злость поднялась из самой глубины, горькая и пьянящая. Она вытеснила стыд. Вытеснила отчаяние.

Резким, почти яростным движением я расстегнула молнию мастерки и стянула её с плеч, отбросив в угол.

Следом пошли штаны.

Они кучей упали на пол.

Я стояла перед зеркалом в одних простых хлопковых трусиках, оставшихся от беременности.

После душа я не стала надевать лифчик – под спортивным костюмом он был не нужен.

И в этот момент, когда я нагнулась, чтобы подобрать с пола штаны, дверь в спальню тихо открылась.

Я замерла в нелепой, сгорбленной позе, сердце провалилось в пятки.

— Впечатляет, — прозвучал тот самый бархатный, насмешливый голос. — Честно, думал, беременность испортила твою фигурку. Но вижу, что нет. Чего нашему Мишеньке не хватало?

Визг застрял у меня в горле комом ледяного ужаса. Я резко выпрямилась, инстинктивно скрестив руки на груди, прикрывая обнажённую грудь, и повернулась к нему спиной.

Его взгляд физически ощущался на коже — жгучий, невыносимо оценивающий.

— Выйди! — вырвалось у меня хриплым шёпотом, больше похожим на писк загнанного зверька. — Пошёл вон!

Шаги.

Твёрдые, неспешные.

Он вошёл в комнату и прикрыл дверь.

Щёлкнул замок.

Звук был тихим, но в тишине спальни прозвучал как выстрел.

— Что так грубо? Нельзя так разговаривать с личным адвокатом, Алиса, — произнёс он, и в его голосе было…

… открытое любопытство.

И та же холодная, хищная уверенность.

Я слышала, как он приближается.

Медленно.

Каждый его шаг отдавался гулким ударом в висках.

Я не могла пошевелиться, только крепче прижимала к себе руки.

И ещё видела свое отражение — испуганное, полуобнажённое — в уголке зеркало.

— Не подходи, — прошептала я, и голос снова подвёл.

Мне бы закричать, но тогда я напугаю Софу.

Он остановился в паре шагов. Я чувствовала его запах.

— Расслабься. Я не Миша. Меня не возбуждают слёзы, и беспомощность, — сказал он отстранённо, будто констатируя погоду.

Что это значит?

В зеркало увидела, как его рука потянулась вперёд, и я дёрнулась в сторону.

По комнате раздался насмешливый хмык, я застыла глядя, как рука Никиты, протянутая вперёд, коснулась дверце моего шкафа.

А я застыла с открытым ртом.

— Как я и предположил, - криво усмехается. — Вот причина, — его голос стал резче. — Ты превратилась в мать наседку, в уборщицу, кухарку, в обслугу для мужа, но знаешь, Алиса? Нас мужчин, около женщины держит другое!

Никита ещё раз бросает взгляд в шкаф, цокает языком, качает головой осуждающе.

— За мужика нужно бороться, постоянно, даже если вы в браке, нам это нравится, мы это любим, ценим, всё остальное идёт прицепом. А ты сдалась. Перестала бороться даже за пространство вокруг себя. Ты позволила ему превратить тебя в тень. И теперь удивляешься, что он нашёл кого-то… ярче.

Его слова обожгли больнее, чем если бы он дотронулся до меня.

От ярости и стыда у меня перехватило дыхание.

Я обернулась полностью, забыв на секунду про наготу, и бросила ему в лицо:

— Я боролась! За нашу семью! За него! Я всё для него делала!

— И где он? — холодно парировал Никита.

Его взгляд скользнул по моему лицу, потом, на секунду задержавшись, опустился ниже, и я снова вспомнила, как стою почти голая.

Я снова прикрылась руками, но было поздно.

Меня осмотрели.

Оценили.

Занесли в какой-то внутренний протокол.

— Он с другой. Которая, судя по фото, находит время и на себя, и на то, чтобы не превращать свой дом в детский сад. Ты проиграла не потому, что стала плохо выглядеть. Ты проиграла, потому что перестала быть интересной. Себе в первую очередь.

Он сделал шаг назад, к двери.

— Одевайся. Не в это тряпьё, — он кивнул на скомканный спортивный костюм. — Вспомни, кем ты была. Или притворись. Потому, что если ты выйдешь к моему помощнику в образе затюканной домохозяйки, он, как и я, усомнится в твоей способности быть победительницей в этом деле. А нам нужна именно победа. Не жалость суда, а победа.

Он повернул ключ в замке и вышел, оставив дверь приоткрытой.

Я стояла, дрожа от унижения, бессильной злости и… страшной, невыносимой правды его слов.

Он не пытался меня соблазнить.

Он провёл вскрытие.

Холодным, острым скальпелем своих фраз он вскрыл гнойник, который я годами игнорировала.

Я проиграла. Ещё до того, как всё началось.

Слёзы текли по лицу беззвучно, солёные и жгучие.

4.1

Вместо того чтобы отпустить меня, Белов ещё сильнее сжал мои бока, крепче прижав меня к своей груди.

— Не шуми, стой смирно, у тебя бирка не срезана, — тихо говорит Никита, обжигая горячим дыханием кожу на шее.

Какая ещё бирка?

— Отпусти, — так же тихо требую я.

Никита не успевает ответить, как из гостиной в коридор выходит Света, и замирает при виде нас, словно на стену наткнулась.

Она скользит взглядом по рукам Белова, лежащим на моей талии, и между её бровями появляется складка.

— Вы что здесь делаете? — как-то нервно спрашивает Света.

— Бирку с платья убираем, — отвечает мерзавец, по-другому назвать его не могу, и рук с моей талии не убирает.

— Да? — с явным недоверием в голосе интересуется подруга.

— Свет, помоги мне, я её даже не заметила, — выхожу из оцепенения, упираюсь руками в руки Белова и сбрасываю их.

Точнее, Никита сам их убирает, и явно с неохотой, потому что над головой раздаётся едва слышимое цоканье языком.

Подруга как-то быстро оказывается рядом, хватает меня за руку и тащит в ванную, а уже там, закрыв дверь, чуть ли не набрасывается на меня.

— Алиса, что это было? Ты что, флиртуешь с ним? — возмущённо шепчет подруга.

Чувствую, как округляются мои глаза, такого я точно не ожидала.

— Свет? Ты чего? Я, флиртую? Да я Белова как огня боюсь! Я вообще не хочу, чтобы он здесь был! Я же говорила тебе, что не хочу с ним связываться! Это ты, его сюда позвала! — говорю я подруге, но не шёпотом, а в полный голос.

— Тихо, ты чего шумишь? — бросается она ко мне, зажимает мне рот ладонью и оглядывается на закрытую дверь ванной.

— Ммм, — возмущённо мычу я и слегка отталкиваю Свету от себя.

Да что с ней такое?

Света нервно провела рукой по волосам, её взгляд метнулся к двери, а потом снова ко мне.

— Послушай, я вижу, как он на тебя смотрит. Не как на клиента. Ты сейчас уязвима. Очень. А он… Он всегда получает то, что хочет. А хочет он навредить Мише. Используя всё, что будет под рукой.

Она выдохнула, и на её лице отразилась смесь заботы и какого-то странного, лихорадочного возбуждения.

А меня вновь пробило ознобом.

— Он, кажется, заинтересовался тобой больше, чем клиенткой, и это опасно. Для тебя. Для твоего душевного состояния. Лучше, чтобы все контакты проходили через меня. Я буду передавать тебе информацию, ты будешь в безопасности здесь, с Софией. А я… я с ним справлюсь. Я знаю, как с ним разговаривать.

Её слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые.

В них была не просто логика, в них было моё спасение от Белова.

Оградить раненое животное от хищника.

Но в её тоне, в её слишком странной реакции, в этом блеске в глазах было что-то ещё.

Не просто желание защитить.

Была…

…азартность.

Как будто ей самой не терпелось оказаться в этой роли — единственной связующей нити между мной и этим опасным, могущественным миром, который олицетворял Никита Белов.

—Ты дрожишь, как осиновый лист, а он уже хватает тебя за талию в коридоре! Ты думаешь, это случайность? Он проверяет границы. И ты не сможешь ему противостоять. А я смогу. Потому что мы знаем руг друга с детства, мы не чужие люди...

Не успевает Света договорить, как в дверь ванной стучат.

Мы вздрагиваем, а из-за двери доносится голос Никиты, который говорит, что приехал его помощник и нам нужно поторопиться, потому что у него ещё встреча и много работы.

Прежде чем выйти из ванной, Света хватает меня за руку и смотрит в ожидании ответа.

Кивок был машинальным, инстинктивным.

Я готова принять любую помощь, лишь бы избавиться от источника непосредственной опасности.

Света тут же преобразилась.

Её губы дрогнули в сдерживаемой, странной улыбке, её глазах блеснул тот самый лихорадочный огонёк, который так меня смущал.

Она быстро поправила блузку, провела рукой по волосам, словно готовясь не к переговорам, а к выходу на сцену.

— Пойдём, — бросила она мне, уже открывая дверь.

Её голос звучал твёрже и увереннее, чем минуту назад.

В гостиной было тихо, если не считать детского лепета Софии, которая что-то рисовала за столом.

Меня пугает поведение моей малышке, она совсем не боится посторонних людей.

Вот и сейчас, находясь с двумя посторонними мужчинами, она спокойно рисует в своём альбоме, не обращая на них никакого внимания.

Для меня же воздух сгустился от присутствия мужчин.

В кресле у окна сидел молодой подтянутый человек в безупречном костюме — помощник.

Перед ним на журнальном столике лежал раскрытый кожаный дипломат и аккуратная стопка документов.

А в большом кресле, которое всегда занимал Миша, расположился Никита.

Он откинулся на спинку, закинув ногу на ногу, и держал в руках папку, но не читал.

В его позе была расслабленность хищника, наблюдающего за приближением добычи.

Он осмотрел нас

Точнее, его взгляд скользнул по моему лицу, волосам, задержался на мгновение.

После чего он поморщился.

Да, мы не успели сделать укладку и макияж.

Даже про бирку забыли!

Мы с Светой опустились на диван, я — как можно дальше от кресла Никиты, она — ближе к краю, словно готовая в любой момент вскочить.

Помощник — Артём, как он представился, начал объяснять условия доверенности, расписывать полномочия.

Его голос был монотонным, профессиональным. Я слушаю вполуха, внимательно изучаю каждый лист, который он передаёт мне.

Когда дошло до подписания, я взяла протянутую мне ручку.

Она была холодной и тяжёлой.

Я посмотрела на поле для подписи.

Это был шаг в пропасть.

Но я уже сделала его, когда позволила Белову переступить порог квартиры.

И в этот момент Света положила свою ладонь мне на запястье, мягко, но настойчиво остановив мою руку.

Все взгляды устремились на неё.

— Извините, — сказала она, и её голос прозвучал чётко, без тени нервозности. — Но учитывая… деликатность ситуации и эмоциональное состояние Алисы, мы решили внести коррективы. Все дальнейшие встречи, обсуждения, передача информации — всё будет проходить через меня. Я буду её официальным представителем в общении с вами.

Глава5

АЛИСА

Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком.

Звук отозвался во мне глухим ударом, будто захлопнулась не входная дверь, а крышка гроба со всеми моими последними надеждами.

В гостиной повисла ледяная, густая тишина, которую нарушало только прерывистое, испуганное сопение Софии.

Она сжала в кулачке свой фломастер и смотрела на меня огромными глазами, в которых уже не было детской беспечности — только смутное понимание, что взрослые натворили что-то непоправимое.

— Мама? — тихо позвала она.

Этот жалобный зов заставил меня вздрогнуть.

Я поднялась с дивана, ноги в новых туфлях подкосились, но я устояла.

Подошла, взяла её на руки, прижала к себе, уткнувшись лицом в её тёплые, пахнущие детским шампунем волосы. Это было единственное тёплое и живое существо в этом внезапно опустевшем и враждебном мире.

— Всё хорошо, солнышко, всё хорошо, — прошептала я, хотя ничто не было хорошо.

Совсем.

— Давай ты пойдёшь в свою комнату и посмотришь мультик? Маме нужно поговорить со Светой.

Она не сопротивлялась, позволила отвести её и усадить перед планшетом с её любимыми «свинками».

Я включила мультик на полную громкость — не для неё, для себя.

Чтобы заглушить гул паники в ушах.

Вернувшись в гостиную, я увидела, что Света не сдвинулась с места.

Она сидела на том же краю дивана, прямая и недвижимая, как статуя.

Её руки были сжаты в белые кулаки на коленях.

Лицо, обычно такое живое и насмешливое, было бледным, маска разбита.

Но в её глазах не было растерянности. Там бушевала ярость. Глубокая, тёмная, почти физически ощутимая ярость.

И ещё — жгучее унижение.

Я остановилась перед ней.

Моё собственное отчаяние начало медленно вытесняться чем-то другим — холодным, настороженным пониманием.

Слова Никиты эхом отдавались в голове: «Посредник явно преследует свои собственные интересы». «Игра в спасительницу… твоё любимое развлечение».

— Свет, — тихо зову её.

Голос звучит чужим, ровным, без дрожи.

— Что сейчас произошло? Объясни.

Она медленно, будто скрипя на шарнирах, поднимает на меня взгляд. В её глазах не было ни извинения, ни сожаления.

Только эта яростная обида.

— Что произошло? — фыркает точно кошка, и звук вышел резким, неприятным. — Произошло то, что твой новый «спаситель» решил поиграть в кошки-мышки и показать, кто тут главный! И ты, конечно, повелась на его провокацию! Почему ты не поддержала меня? Почему не настояла на своём?

Её обвинительный тон обжёг меня.

— Настоять на чём? — спросила я, всё так же тихо. — На том, чтобы отдать тебе полномочия, которые не принял Белов? Он русским языком сказал, что не работает с посредниками! Но я сейчас не об этом спрашиваю. А о том, что сказал Никита.

Она вскочила с дивана, начала нервно ходить по комнате, её каблуки отчётливо стучали по паркету.

Она не торопится отвечать.

— Он сказал, что ты преследуешь свои интересы, — не отступала я, ловя её взгляд. — Какие интересы, Свет? Что он имел в виду?

Она замерла.

На её лице промелькнуло что-то — быстрое, скользкое, похожее на панику.

Но она тут же взяла себя в руки.

— Да какие у меня могут быть интересы? — она развела руками, и жест вышел неестественным, наигранным. — Я просто хочу помочь тебе! Я твоя подруга!

— Подруга, которая радовалась, когда он вошёл в эту квартиру, — сказала я, и кусочки пазла наконец встали на свои места.

Её странная, почти ликующая улыбка у двери.

Её мягкий, не свойственный ей голос.

Её готовность взять всё в свои руки.

— Ты… ты хотела, чтобы он приехал. Не для того, чтобы помочь мне. Ты… сама хотела этого контакта. С ним.

Света отвернулась, подошла к окну, стала смотреть на серое утро за стеклом.

Её плечи были напряжены.

— Ты не понимаешь, — прошептала она так тихо, что я еле расслышала. — Мы с ним… мы росли рядом. Одна компания. Он всегда был… другим. Лучшим. Холодным, да. Жестоким. Самым сильным. Но далёким. Всегда.

Она обернулась, и в её глазах горел уже не просто гнев, а какая-то давняя, застарелая, болезненная одержимость.

— Никита всегда смотрел свысока. На всех. И на меня. Как на назойливого ребёнка. — Она горько усмехается. —В пятнадцать я поняла, что люблю, сильно, по-настоящему, но к моему огромному огорчению, не взаимно! Я столько раз пыталась привлечь его внимание, но каждый раз что на стену врезалась. Даже когда твой Мишка у него девушку увёл, а я как дура прибежала его поддержать, успокоить, он даже в квартиру не позволил зайти, посмотрел, как на умалишённую и дверь закрыл.

— Что? Миша увёл девушку у Никиты? – шепчу поражённо, этой истории я не знала.

Света хмыкает и машет рукой в мою сторону.

— Это было до тебя.

Я слушаю её, и мне становится физически плохо.

Вокруг всегда был обман! Что Миша, что Света, они оба обманщики и предатели! Оба решили нажевиться за мой счёт! Миша деньгами, Света же сблизиться с Никитой.

— Так что, это была не помощь, — говорю мысли вслух, и голос мой наконец сорвался, зазвенел. — Это был… ты хотела использовать мой ад, чтобы наконец-то стать для него полезной? Чтобы он заметил тебя?

— Не «использовать»! — резко парирует она. — Я действительно хотела помочь! Просто… это был бы идеальный способ! И для тебя безопасно, и для меня… — она запнулась, поняв, что сказала лишнее.

— А для тебя возможность, — закончила я за нее.

Я почувствовала, как внутри всё опустошается, превращается в горькое разочарование.

Доверять теперь было некому.

Вообще некому.

— Он это понял сразу. С первого взгляда. Поэтому и ушёл. Ему нужен был прямой удар по Мише. Через меня. А ты… ты всё испортила.

Света смотрела на меня, и её ярость постепенно сменялась холодным, неприязненным пониманием.

— Знаешь, что Алиса? Не надо меня обвинять. Давай вспомним, ещё полчаса назад ты его видеть здесь не хотела, а теперь, когда он ушёл, возмущаешься. Ты сама та для начала определись, чего ты хочешь.

5.1

Не знаю, сколько я так просидела на полу.

Время перестало иметь значение.

Оно превратилось в тягучую, липкую субстанцию, в которой я медленно тонула.

Мысли кружились, как осенние листья в водовороте: предательство Миши с Катей, холодная насмешка Никиты, искажённое яростью лицо Светы.

Я видела их всех — словно на испорченной киноленте, которая раз за разом прокручивала один и тот же кадр моего унижения.

Меня выдернула из этого оцепенения София. Она подошла неслышными шажочками и осторожно тронула меня за плечо.

— Мама, я кушать хочу, — сказала она тихо, и в её голосе не было каприза, а была та самая детская, простая и неоспоримая правда жизни.

Меня будто током ударило.

Софа даже не завтракала!

В этой кутерьме из предательств, амбиций и Светкиных интриг я забыла накормить собственного ребёнка.

Света, которая сама вызвалась помочь, оставила Софу без завтрака!

Какая-то новая, глухая и беспощадная ярость поднялась из самой глубины.

Она была направлена на всех: на Мишу-подлеца, на Катю-предательницу, на Светку – за её игру, на Никиту-манипулятора.

Но сильнее всего я злилась на саму себя.

На свою наивность, слепоту, на эту жалкую неспособность удержать в руках даже простые, базовые вещи — сохранить дом, отстоять себя.

Я резко подскочила на ноги, желание действовать.

Но платье сковывало движения, а каблуки, эти дурацкие, неудобные символы моей неудачной попытки «соответствовать», сыграли со мной злую шутку.

Нога подвернулась.

Я грохнулась обратно на пол, больно ударившись локтем и копчиком.

Острая, унизительная боль пронзила тело, и слёзы, которые я до этого сдерживала, брызнули из глаз сами — от боли, от злости, от полного бессилия.

— Мама! — испуганно вскрикнула София, её маленькое лицо исказилось от страха.

Этот крик стал отрезвляющим ударом.

Нет. Нет, я не имею права раскисать.

Не сейчас. Не когда она смотрит на меня с таким ужасом.

— Всё хорошо, солнышко, всё хорошо, — зашептала я, сжимая зубы и быстро смахивая слёзы тыльной стороной ладони.

Голос дрожал, но я заставила его звучать ровнее.

— Мама просто споткнулась. Сейчас встанем.

С дикой, почти истерической яростью я сбросила с себя эти проклятые туфли и швырнула их в угол.

Они ударились о стену с глухим стуком.

Платье тоже хотелось содрать и разорвать в клочья, но я остановила себя.

Я поднялась, уже на босую ногу, почувствовав под ступнями твёрдый, холодный паркет.

Боль в локте и спине пульсировала, но была терпимой.

Я взяла Софию на руки, прижала к себе, чувствуя, как её маленькое тельце дрожит.

— Пойдём, моя хорошая, — прошептала я ей в волосы. — Сейчас мама тебя накормит. Очень вкусно накормит.

Я понесла её на кухню.

В дверном проёме замерла.

На столе, под ярким светом люстры, всё ещё стоял тот самый нетронутый завтрак.

Три тарелки с остывшим, сжавшимся омлетом, напоминающим жёлтые, сморщенные губки.

Чашки с остывшим чаем.

Серебряная вилка, которую я положила для Никиты, тускло поблескивала.

Эта картина была леденяще безжизненной.

Меня снова затрясло, но теперь не от страха, а от гнева.

Я подошла к столу, одной рукой, всё ещё держа Софию на другом боку, другой беру тарелку с омлетом Никиты, бросаю её в раковину.

Фарфор с грохотом разбился, жёлтая масса, как и тарелка разлетелась на куски.

София вскрикнула и крепче вцепилась в меня.

Но мне стало легче. Хоть какое-то действие. Хоть какое-то выражение этой кипящей внутри лавы.

Я усадила Софию в детский стул.

— Сиди тут, моя умничка.

Быстрыми, резкими движениями я убрала со стола всё.

Выбросила остывшую еду в мусорное ведро, поставила чашки в раковину.

Потом взяла новую тарелку, достала из холодильника творог, смешала его со сметаной и сахаром — просто, быстро, то, что София всегда ела с удовольствием.

Налила ей компот в её любимую чашку с котятами.

Пока она ела, методично, ложка за ложкой, я стояла у окна, глядя на серый двор.

Боль в локте и спине утихла, сменившись глухой, ровной ломотой.

Ярость тоже понемногу оседала, оставляя после себя пустоту, но уже не такую беспомощную. В ней появилась какая-то сталь.

Два предателя оставили мне самую главную причину для сражения.

Она сидела за столом и доедала творог, испачкав нос.

Одиночество было страшным.

Я подошла к столу, села рядом с дочерью и взяла её маленькую, липкую от творога ручку в свою.

— Всё будет хорошо, Софочка, — сказала я, и на этот раз в голосе не было лжи.

Была только тихая, выстраданная решимость.

— Мама придумает, как нам спастись. Обещаю.

Теперь нужно было понять лишь одно: как воевать, когда у тебя нет ни армии, ни оружия, ни даже денег.

Дорогие читатели! Как и обещала, вторая прода! Ещё одна выйдет по расписанию, после полуночи!

Глава6

АЛИСА

День прошёл в заботе о Софии.

Я стала сверх внимательной, сверх ласковой.

Мы лепили из пластилина, читали одну и ту же книжку пять раз подряд, я делала ей смешные рожицы из оладье за обедом.

Каждое её «мам», каждый смех, каждое прикосновение её маленьких рук было якорем, единственной точкой опоры в мире, который рушился и плыл у меня под ногами.

Я гнала от себя мысли.

Выбрасывала их, как горячие угли.

Но как можно вот так, разом, вырвать из сердца человека, с которым прожила годы?

С которым делила постель, мечты, страх перед двумя полосками на тесте и безудержную радость при виде её на УЗИ?

Эта боль не утихала.

Она была фоновым гулом, белым шумом страдания, который накрывал всё, как туман.

Я вспоминала его взгляд.

Как он смотрел на нас с Софией, когда та делала первые шаги или показывала свой новый рисунок.

Раньше я видела в этом взгляде усталость.

«Устал на работе, голова болит, дай отдохнуть».

Я оправдывала его, жалела, уводила дочку, шептала: «Папа устал, не мешай».

Теперь же, без розовых очков, я видела то, что было на самом деле: равнодушие.

Холодное, скучающее отсутствие интереса. Его глаза скользили по ней, по её восторгу, не задерживаясь, не отражая её радости.

Я вспоминала наши разговоры.

Вернее, мои монологи о Софе, о садике, о быте.

Его односложные ответы. «Угу». «Понятно». «Завтра посмотрим».

Я думала — он слушает. А он, наверное, в это время мысленно был с ней. С Катей. Своей настоящей семьёй.

Слушал её рассказы, может, о бизнесе, о чём-то «интересном», что не было связано с детскими кашами и подгузниками.

К вечеру, уложив наконец уставшую за день Софию, я осталась одна в гулкой тишине квартиры. Тьма за окном была абсолютной, как и тьма внутри.

Боль, злость, страх будущего — всё это смешалось в один тяжёлый, невыносимый ком.

Я вышла из комнаты Софии, что-то неведомое потянуло в гостиную.

Переступив порог, взглядом сразу упёрлась в разорванный договор.

На столе были ещё бумаги, которые я даже не смотрела.

Теперь же стало интересно.

Подойдя к журнальному столику и опустившись на колени, взяла бумаги в руки.

Быстро пробегаю взглядом по первому листу, замерла.

У меня в руках был титульный лист адвокатской конторы Белова.

А если самой попросить Никиту стать моим адвокатом?

Пришла в голову мысль, от которой, сердце сбилась с ритма, сделав лишний удар.

Я комкаю лист, подбираю остальные и быстро иду на кухню и выбрасываю всё в мусорное ведро и так же быстро ухожу к себе в комнату.

Ночь проходит в рыданиях в подушку.

К утру боль уменьшилась и стало как-то легче.

Наверное, пришло осознание, что не стоит рвать сердце по тому, кто предавал столько времени, кто не любил, а грязно использовал.

Мой телефон зазвонил неожиданно, разрывая утрешнюю тишину.

Мы уже не спали, Софа и сегодня не пошла в садик, не могла я с опухшим лицом показаться в садике, родители начнут судачит, не зная правды.

Номер был не знаком, но вызов приняла.

На меня сразу же обрушился раскатистый мужской голос.

- Алиса Максимовна, здравствуйте. Я адвокат Михаила Ивановича…

От услышанного в ушах появился резкий, противный звон, что мешал слушать дальнейшие слова адвоката, которого нанял Михаил.

Как и обещал.

«Завтра» наступило.

- Алиса Максимовна, вы меня слышите? Так какой ваш ответ? – перебивая звон в ушах повышенный голос мужчины.

- Что? Какой ответ?

Собственный голос звучит чужим, хриплым.

- Ясно, - со вздохом звучит ответ

Боже, что ему ясно?

- Мой клиент предлагает развестись мирно. Всё имущество остаётся у Михаила Ивановича, а также бизнес. Алименты на ребёнка будут поступать в фиксированной сумме, в размере прожиточного минимума. Так как девочке уже есть полных три года, вас содержать мой клиент не будет, на то имеет полное право. Так же…

- А если я не соглашусь? – выдавливаю вопрос, перебиваю мужчину.

- Ну на этот случай мой клеит попросил передать, что выполнит свои обещания касаемые Софии Михайловны, и те, что касаются вас, - отвечает адвокат, - я бы вам рекомендовал идти на мирное соглашение. Я один из лучших адвокатов города и привык, удовлетворять желания своих клиентов. Вам не выстоять против меня, без хорошего адвоката, на которого денег у вас насколько я знаю, нет, - голос его становится едко-насмешливым.

От страха меня ведёт в сторону, но вот в голове становиться так ясно, что невольно вспоминаю слова Белова.

«Всё общение с Мишей, его адвокатами, банками, судами — только через меня. Ты не разговариваешь с ним. Ты не подписываешь ни одной бумаги без моего согласия. Ты даже не открываешь ему дверь. Понятно?»

Мне нужна его помощь!

Чёткое и ясное бьётся в голове.

Я сбрасываю звонок от адвоката и бросаюсь на кухню к мусорному ведру.

Вытаскиваю смятые листы и ищу один единственный, с адресом адвокатской конторы Белова.

Звонить я ему не буду, хоть номер телефона указан рядом с адресом, лучше встретиться, боюсь по телефону получу отказ!

Следующие полчаса занимают наши Софией сборы. Вызываю такси.

Ещё полчаса тратим на дорогу.

И вот мы у стеклянного, высокого здания в котором разместилась адвокатская контора Белова.

Софа идёт рядом, держась за руку.

Сердце начинает колотиться так сильно, что кажется вот-вот пробьёт в груды огромную дыру.

Войдя в здание, нас тормозит охранник.

И вот здесь получается загвоздка. Чтобы пройти дальше, нам с Софой нужен пропуск о Белова!

- Мы не записывались, но нас примут, - говорю уверенно, охраннику.

- Я не могу вас пропустить, девушка. Давайте вы позвоните Белову или его секретарю, или даже лучше его помощнику и попросите, чтобы они вам выписали пропуск.

Почему-то внутри всё кричит против звонка, есть предчувствие, что он не станет со мной говорить!